Текст книги "Безумием мнимым безумие мира обличившие"

Автор книги: Автор неизвестен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

В другой раз старица утром спросила Н. А. Протопопову: «Есть ли у нас что кушать? – и добавила: – К обеду приедут гости».

Действительно, когда стали накрывать стол к обеду, увидели, что кто-то едет, а блаженная, посмотрев в окно, сказала: «Игуменья едет». Оказалось, приехала послушница Сезеновского монастыря из города Лебедяни, Тамбовской губернии, Евфимия. Старица встретила ее, крепко обняла, поцеловала и поклонилась ей до земли.

Несколько времени спустя после этого действительно Евфимия с именем Серафимы была поставлена игуменией Сезеневского девичьего монастыря.

Однажды, еще за несколько лет до Севастопольской войны (1855–1856 гг.), блаженная, находясь в доме А. И. Цемш, подошла к окну и, глядя на церковь, начала со слезами молиться. Семейные Алексея Ивановича, подойдя к ней, участливо спросили: «О чем вы так горько плачете, матушка?» На это старица сокрушенно ответила: «Как не плакать? Молитесь и вы со слезами, да помилует Господь Бог Россию, ведь на Россию идет турка, англичанин, идет и император французов».

Семейные, переговорив между собой о том, что сказала старица, решили, что та ума лишилась: говорить о французском императоре, когда престол во Франции занимает король. Затем один из них, подойдя к блаженной, сказал: «Во Франции, матушка, правит не император, а король Людовик Филипп». «Знаешь ты!» – ответила она ему раздраженно, и, показывая пальцем на нос, добавила: «У него еще нос большой».

Очевидно, блаженная еще за несколько лет предвидела февральский переворот 1848 года во Франции, положивший конец правлению короля Людовика Филиппа, и восстановление (1852 г.) империи Наполеоном III, в правление которого (1852–1870 гг.), действительно, Франция в союзе с Англией выступили на помощь Турции против России, послав сначала соединенный флот свой ко входу в Черное море, а затем, и сухопутное войско, высадившееся в Крыму и участвовавшее в осаде Севастополя. И представление старицы о носе Наполеона III вполне соответствовало действительности.

Прозорливость старицы еще при ее жизни для громадного большинства была признанным явлением. Благодатная сила Божия, действовавшая в блаженной старице Евфросинии, проявлялась и в даровании исцелений. Жена священника о. Павла Просперова в свое время рассказывала: «Когда я была еще девушкой, в нашем доме в качестве моей компаньонки гостила родственница. Однажды она так сильно заболела, что была вынуждена лечь в постель. В это время мы узнали, что матушка Евфросиния, перед тем где-то гостившая, возвратилась к нам в Колюпаново, и я уговорила больную пойти к старице. С большим трудом удалось мне довести больную до дома помещицы Н. А. Протопоповой, где жила блаженная.

Когда мы пришли к матушке, она встретила нас и, обращаясь к больной, сказала: «Ты еще здесь?» На это больная, указывая на меня, ответила: «С кем же мне оставить ее?» Тогда старица, положив свою руку ей на голову, проговорила: «Дай Бог тебе здоровья, что ты ее не бросаешь!» И больная с этого момента стала здорова и весела, как и всегда. «Сестра, теперь я совсем здорова, – сказала она, обращаясь ко мне, – ведь матушка точно шубу с меня сняла!»

После этого нас пригласила к себе госпожа Протопопова. Сидя здесь, бывшая больная увидела, что матушка ласкает собачку, и подумала: «Разве святые спасались с собачками?» В ту же минуту старица, не говоря ни слова, схватила собачку и выбросила ее в открытое окно.

Что касается самой помещицы Н. А. Протопоповой, то можно сказать, что старица Евфросиния была ее домашним врачом-молитвенником.

Однажды летом в г. Алексине случился падеж скота. Жители были в отчаянии. Никому и в голову не приходило обратиться за помощью к матушке Евфросинии, но блаженная старица, видя людское Торе, не заставила себя просить. Рано утром, когда выгоняли скот на пастбище, она вышла в середину стада, проводила его до места пастбища – и падеж прекратился.

Феврония Николаевна Дыханова, проживавшая раньше в городе Алексине, страдала болезнью ног, не позволявшей ей двигаться. Женщина набожная и глубоко чтившая старицу Евфросинию как великую подвижницу, Феврония Николаевна часто думала: «Должно быть, я уж очень грешная, если всем помогающая и всех без различия звания и состояния посещающая матушка Евфросиния не заходит ко мне».

Однажды летом в 1851 году сидит она с такими думами у раскрытого окна и видит: по направлению к их бане, наполовину вырытой в бугре, идет старица Евфросиния, подходит к ней,

ложится на ее крышу и начинает кататься с боку на бок, приговаривая: «Будет наказана! Будет наказана!» Повалявшись некоторое время по крыше таким образом, блаженная подошла затем к окну, у которого сидела больная Феврония Николаевна, села под ним, сняла со своих ног чулки и, подавая их Февронии Николаевне, сказала: «На, Феврония, тебе мои чулки, надень их», – а сама поднялась и пошла. По уходе старицы Феврония Николаевна надела ее чулки на свои больные ноги и сразу же почувствовала себя здоровой.

А баня вечером того же дня сгорела. Как выяснилось впоследствии, в этой бане мяли лен, не соблюдая ни праздников, ни воскресных дней.

Совершенствуясь в подвигах самоотречения, самоотверженно служа Богу и ближним, юродивая старица Евфросиния достигла, наконец, пределов блаженной вечности.

Телесные силы подвижницы заметно ослабевали; уже для всех было ясно, что так ярко горевшая доселе свеча ее жизни догорает, что недалеко уж время отшествия блаженной из сей юдоли плача и скорбей в чертог Небесного Жениха Христа.

Горькое сознание близкой тяжелой утраты, смешиваясь с сильным непреодолимым желанием еще раз, последний раз, пока холодная рука смерти не сомкнула навеки горящих верой и любовью дорогих очей, увидеть глубоко чтимую «матушку Евфросинию», услышать ее полное любви и утешения слово, получить от нее благословение и, наконец, сказать ей последнее «прости» в этой жизни, заставляло всех, знавших блаженную старицу, подняться со своих мест, оставить свои бесконечные житейские заботы и хлопоты и идти туда, где еще теплился светильник жизни великой подвижницы – в Колюпаново.

И блаженная старица, несмотря на свою слабость, всех принимала, для всех находила слова одобрения и утешения и не только слова, – от нее никто не уходил без того или другого вещественного напоминания о последнем свидании с дорогой «матушкой Евфросинией». Прощаясь с тем или другим из своих посетителей, старица благословляла их чем пришлось: одному давала крестик, другому образок, иному щепочку, пучок травки, крапивки, платок, чулки, словом – что только попадало под руку.

Незадолго до кончины блаженной пришел к ней проститься и ее духовник, о. Павел Просперов. Долго беседовала с ним старица. Среди этой беседы о. Павел попросил было открыть ему тайну своего происхождения, но блаженная ответила на это уклончиво: «Спроси у митрополита Филарета, – сказала она, – он все знает».

Когда о. Павел собрался уходить, старица, прощаясь с ним, подала ему ключ, говоря: «Вот тебе ключ. Ты мой коренной: я тебя поставила сюда священником. Возьми этот ключ, оставайся здесь, кормись им сам и корми других, впоследствии передай его своему преемнику, повторяя эти мои слова».

«Долго недоумевал я, – рассказывал впоследствии о. Павел, – откуда у матушки этот ключ, и что он значит, так как никогда раньше я не видывал его у нее. Лишь после смерти блаженной, ходившие за ней девушки сказали мне, что они иногда тайком видели на старице вериги, которые она этим ключом запирала».

За три недели до своей блаженной кончины, в воскресенье, во время обедни, старица, выйдя на крыльцо, которое было как раз против церкви, вдруг громко с выражением изумления в голосе стала звать к себе ухаживавшую за ней няню: «Няня, – говорила она в волнении, – ты ничего не видишь? Смотри-ка, вон два Ангела в белых одеждах вышли из церкви и зовут меня к себе: «Евфросиньюшка! Пора, пора тебе к нам»!

Такое видение было старице подряд три воскресенья в одно и то же время, а в четвертое – 3 июля 1855 года после Литургии, напутствованная Св. Тайнами, она тихо и безмятежно скончалась, имея от роду около 100 лет.

Свой смертный час блаженная встретила в том полулежачем положении, которое она обыкновенно принимала на время сна. Так, даже перед лицом смерти ничем не хотела она ослабить святую строгость своей подвижнической жизни.

Согласно завещанию покойной, многотрудное тело ее было облачено в монашескую одежду и положено в простой гроб, в руки блажен ной были вложены кипарисовый крест и четки.

Весть о кончине всеми чтимой матушки Евфросинии с быстротой молнии разнеслась по окрестности, и в Колюпаново снова потянулись вереницы паломников. Лица, еще сравнительно недавно приходившие и приезжавшие сюда, чтобы получить последнее благословение горячо любимой матушки, теперь опять тронулись в путь, чтобы поклониться ее праху; и при гробе почившей началось почти непрерывное служение панихид.

Могила для блаженной была приготовлена под трапезой Казанского храма села Колюпанова у северной стены.

Седьмого июля состоялось ее погребение. В Колюпанове в этот день было громадное стечение народа: каждый спешил отдать последний долг почившей и проводить ее к месту вечного упокоения. Небольшой храм села с большим трудом мог вместить лишь незначительную часть желавших присутствовать при погребении всеми чтимой старицы. Богослужение было торжественное. Литургию совершали три священника, а погребение шесть. Несмотря на жаркое время, почившая лежала в гробу, как живая: не было заметно никаких признаков тления, от гроба исходило благоухание; на благоговейноспокойном лице подвижницы отражалось неземное блаженство.

При заупокойной Литургии и совершении погребения пожелала присутствовать больная помещица Н. А. Протопопова. Ее принесли в церковь в кресле и поместили в приделе, ниже правого клироса; рядом с ней стала сестра ее, Екатерина Алексеевна Полоскова.

Во время Херувимской песни вдруг, к общему изумлению и ужасу, больная вскричала: «Вы ничего не видите, как мать Евфросиния встала из гроба и идет исцелять меня?» При этих словах дотоле беспомощная больная протягивает ноги, слышится треск подколенных жил; затем, обращаясь к сестре, она говорит: «Ну, что, не верила, не верила?! Вот иду, иду!» И действительно встала безо всякой посторонней помощи и подошла ко гробу старицы, сорвала с себя шляпу и зеленый козырек, который носила от болезни глаз, перебросила их через гроб и, взяв руку покойной, крепко-крепко поцеловала ее, говоря: «Благодарю тебя, мать святая, что ты меня исцелила». Потом опять возвратилась на свое место.

«Ужас охватил всех видевших это, – рассказывала впоследствии Екатерина Алексеевна. – С тех пор и я благоговею перед покойной и чту ее память».

Кончилось погребение; закрылась гробовая крышка; уже мрачная могила приняла в свои холодные недра честные останки блаженной, навеки сокрыв их от взоров людских, а тысячная толпа благоговейных почитателей покойной все еще медлила расходиться – каждому хотелось еще раз положить земной поклон на дорогой могилке, и в храме не прекращалось служение панихид.

Первое время после смерти блаженной место ее погребения в храме не было отмечено никаким внешним знаком, и потому молящиеся, приходя в храм к богослужению, нередко становились на том месте, где под полом находилась могила подвижницы. По этому поводу старица однажды, явившись во сне своему бывшему духовнику о. Павлу Просперову, сказала: «Зачем позволяешь людям нечистым душой и телом попирать ногами прах мой?!»

Проснувшись, о. Павел решил соорудить дощатую гробницу над могилой блаженной, а когда только что приведенные слова старицы и решение о. Павла стали известны А. И. Цемш, управляющему Мышетским чугунолитейным заводом княгини Е. А. Бибарсовой, тот предложил отлить на своем заводе чугунную плиту на могилу блаженной. Но что написать на этой плите!? Вот тут-то о. Павел и вспомнил слова старицы, сказанные ему при последнем свидании с ней: «Спроси у митрополита Филарета, он все знает», – и отправился в Москву.

Принятый митрополитом Филаретом, он рассказал ему все о своем последнем свидании с блаженной старицей Евфросинией и просил его приподнять завесу неизвестности, скрывающую тайну происхождения великий подвижницы, чтобы знать, что написать о ней на ее надгробной плите.

Мудрый архипастырь, по-видимому, не считая себя вправе открывать то, что перед своей кончиной не пожелала открывать сама подвижница, ответил на эту просьбу так: «Напишите – Евфросиния неведомая. Буяя мира избра Бог, да премудрыя посрамит».

Эти слова, с присоединением: «скончалась июля 3 дня 1855 года», и были начертаны на чугунной плите, сооруженной усердием А. И. Цемш и вделанной в верхнюю доску гробницы старицы.

В 1914 году усердием одного из почитателей памяти блаженной старицы Евфросинии, пожелавшего остаться неизвестным, с разрешения епархиального начальства над гробницей подвижницы сооружена деревянная с позолотой сень.

Не был обойден заботами почитателей памяти старицы-подвижницы и ее источник. Спустя лет 30 после смерти блаженной, над ее источником усердием и трудами почитателей была поставлена деревянная часовенка-навес на столбах. Случилось так, что постройка этой часовенки была закончена ко дню Сошествия Святаго Духа. В этот день и решено было совершить ее торжественное освящение.

После Литургии при торжественном перезвоне колоколов из Казанского храма села Колюпанова в сопровождении множества народа вышел крестный ход, направляясь к цельбоносному источнику блаженной старицы Евфросинии, где по совершении водоосвящения было совершено и освящение только что созданной часовенки-навеса. Затем под те же ликующие звуки колокольного перезвона крестный ход возвратился в храм.

С этого времени в Колюпанове ежегодно в Духов день совершается торжественный ход «к матушкину колодцу».

Воздвигнутая над источником старицы-подвижницы деревянная часовенка-навес со временем обветшала и потому в 1909 году была снесена, а на ее месте на средства благотворителей была сооружена деревянная, крытая железом, часовня и при ней деревянная же купальня, которые и были торжественно освящены 4 июля того же года.

Тогда же почитателями памяти блаженной старицы Евфросинии было выражено желание, чтобы впредь, в воспоминание этого радостного события в Колюпанове, 4 июля ежегодно совершалась Божественная Литургия, а после нее крестный ход к источнику матушки Евфросинии.

Помимо Духова дня и 4 июля колюпановская церковь свято чтит день преставления – 3 июля, и день Ангела блаженной старицы Евфросинии – 25 сентября (память преп. Евфросинии Суздальской), выделяя их из ряда обычных дней совершением заупокойной Литургии и великой панихиды по старице.

Впрочем, всякая панихида на могиле блаженной с августа 1884 года обыкновенно совершается и перед каждой Божественной Литургией. Происхождение этого обычая таково.

В ночь на 2 июля 1884 года священник с. Колюпанова о. Петр Соколов, зять и преемник духовника блаженной старицы Евфросинии, о. Павла Просперова, видит сон. Длинный темный коридор; лишь там, вдали, в самом конце коридора виден свет. Оттуда по коридору идет мужчина в черном, как будто монашеском платье, подходит к о. Петру и говорит: «Пойдемте отрывать. На аршин углубимся, будет благоухание».

«На эти слова, – рассказывает в своей записке о. Петр, – я не мог даже одного слова промолвить: меня с головы до ног охватило морозом, испугался до невозможности».

Незнакомец между тем повторил свое предложение. На этот раз о. Петр осмелился спросить: «Кого?» Тот отвечал: «Евфросинию», и в это время с того же светлого конца коридора к ним подошла женщина вся в черном и, обращаясь к о. Петру, проговорила: «Отрой меня. На аршин углубишься, будет благоухание».

Отец Петр, дрожа всем телом, спросил: «Что нужно делать?» Ему отвечают: «Молиться». «Молебны или панихиды служить?» – спрашивает он. Женщина отвечает: «Панихиды».

Лица ни мужчины, ни женщины о. Петр не разглядел, так как свет падал на его собеседников сзади.

«Это видение, – говорит о. Петр, – до того меня потрясло, что я недели две не мог хорошо уснуть: как только усну, меня будто кто-то толкнет, и я просыпаюсь, начинаю опять припоминать, что видел и соображать, что мне делать. Наконец, помолившись Богу и попросив молитв матушки Евфросинии для подкрепления сил, я с августа месяца начал служить панихиды перед каждой Божественной Литургией».

И с тех пор этот обычай свято соблюдается в Колюпанове.

Умерла блаженная старица Евфросиния, но не умерли ее любовь и сострадание к страждущему человеку. Не стало великой подвижницы, но осталась ее могилка, остался ее источник. К ним-то после смерти блаженной и устремился народ, ищущий благодатной помощи в своих скорбях и недугах душевных и телесных. Некоторых блаженная сама посылала к своему источнику или к своей могилке, являясь им в сонном видении. И шли люди, полные веры в благодатную силу молитв «матушки Евфросинии», шли больные душой и телом, благоговейно припадали к дорогой могилке блаженной старицы, брали песочек с нее и воду из колодца подвижницы и, пользуясь ими с верою, по вере своей и молитвам блаженной получали просимое.

БЛАЖЕННАЯ ЛЮБУШКА РЯЗАНСКАЯ[15]15
  Составила схимонахиня Серафима (Масалитинова).


[Закрыть]

Не осталось в живых людей, которые могли бы сказать, где родилась Любовь Семеновна Суханова, кто были ее родители и сколько лет прожила она на белом свете. Известно только, что она жила с матерью и сестрой Ольгой Семеновной в городе Рязани, в приходе церкви Благовещения Пресвятой Богородицы вблизи Казанского женского монастыря. Там стоял их маленький домик. Люба воспаряла духом ко Господу, а тело было расслаблено: в течение 15-ти лет она была лишена возможности двигаться. В комнате, где она всегда лежала, находилась икона святителя Николая Чудотворца, и Люба молилась ему и всею душою любила святителя – она знала, как много добра он делал людям.

И пришло время. Господь призрел на рабу Свою, и волю Свою открыл ей через Своего угодника.

Однажды, когда Люба в доме была одна, ей явился Николай Чудотворец. А когда мать, вернувшись, вошла в комнату, то застала Любу, стоявшую на ногах. Увидев это, мать с радостью бросилась к ней, произнеся: «Дочь моя, ты ли это?

Как же ты встала на ноги?» Люба подняла руки к иконе святителя и сказала: «Явился Божий угодник Николай и говорит мне: «Вставай, Люба, ходи и юродствуй», – я поднялась твердо на ноги, а он стал невидим».

Мать была очень обрадована таким событием, но вместе с тем и опечалилась предназначенным дочери юродством. Раздумывая, она пошла к священнику и все ему рассказала, просила совета. Священник, выслушав, ответил ей: «Воля Божия, не задерживай дочь, отпусти ее, и пусть она идет и юродствует. От Господа стопы человеку исправляются». Мать покорилась воле Божией. С тех пор Люба взяла на себя многотрудный подвиг. Она стала молиться во всех храмах Рязани, а также любила посещать Казанский женский монастырь и подолгу жила у некоторых сестер, чаще у игуменьи Екатерины. Это была умная и начитанная женщина из благородных.

Под сенью каменных сводов храмов, в таинственном полумраке мерцающих лампад глядели на Любу темные лики святых и призывали на подвиг, и слышались слова, сказанные ей святителем… Так созревало у нее в сердце стремление к подвижничеству. И Люба заключила себя в простенок между печью и стеной в своем доме. Не было места для затвора, но было желание принять подвиг – и она его приняла. Несомненно, что в этот период жизни сформировался из нее человек сильной воли и возвышенной души. Как она молилась? Что в это время видела и слышала? Все это ведомо только Богу. Эту тайну своей жизни блаженная унесла с собой в могилу.

Но прошло время, и Любовь, простояв в простенке три года, вышла из него. Может быть, и на это имела она указание свыше, ибо, когда приходило время, подвижники, по воле Божией, оставляли свое уединение и шли служить людям. Молитва за других, добрый совет, ласка, чуткость, желание предостеречь от опасности, сострадание к людям стали ее уделом. Любу часто видели на улицах Рязани. Заходила она в лавки небогатых купцов и брала без спроса что нужно. Купцы не бранили ее, не гнали: они радовались, ведь это было верной приметой, что в этот день торговля будет особенно удачной. Двери не закрывались. А некоторые купцы сами ее зазывали, но она делала вид, будто не слышит, и проходила мимо.

Иногда, устав от ходьбы, она садилась на крылечко дома, и ей давали что-нибудь из пищи: от одних она брала охотно, а другим говорила: «У вас самих мало», – и не брала. А что брала, то до дома не доносила, раздавала дорогой нуждающимся. Бедные и нищие знали ее и любили.

Были люди, боявшиеся прозорливости Любы. Вероятно, очень мнительные, или те, у которых, как говорится, совесть нечиста. Были и такие, которые не верили ей и смеялись над ней. Она переносила все терпеливо, и улыбка почти не сходила с лица. А лицо ее, кроме обычной приветливости, выражало и большую силу воли.

Однажды к крылечку домика, где жила Любушка, подкатила карета, запряженная тройкой породистых лошадей в богатой упряжи. Кто находился внутри кареты – неизвестно, а также неизвестно, чем руководствовались приезжие: может быть, любопытством посмотреть, что это за люди, блаженные? Но Любушка не хотела этой встречи, она спряталась и выслала сестру сказать, что ее нет дома. Одевалась Любовь Семеновна, или, как ее в народе называли, Любушка, просто, но чистенько. Не носила она «черненького платьица». На ней были платья цветные, и на голове платочек – голубой, а то и розовый. Розовый цвет она любила и хотела, чтобы гроб ее по смерти был обит розовым.

Одна девушка очень боялась Любушку, боялась ее прозорливости. Девушка была неплохая, ничего за ней дурного не замечалось, а страх у нее был безотчетный. Встала она однажды утром и начала ставить самовар. Семья в этом доме жила большая, самовар ставили все по очереди. Стала она разжигать лучинку, да взглянула в окно и видит: в калитку входит Любушка. Она в страхе побежала скорее дверь запирать, чтобы блаженная не вошла. А Люба уже на пороге говорит: «А я спешила, боялась, как бы ты не заперла дверь». Потом вынула из кармана шоколадную конфету и подала ей, говоря: «Вот тебе конфета, ты ее обязательно съешь, никому не давай». Девушка сделала, как сказала Любушка, и с того времени пропал у нее страх, и она радостно всякий раз встречала блаженную.

Любушка, бывало, заходила в знакомые дома. Зная, где у какой хозяйки какие вещи лежат, доставала ножницы, бумагу и начинала вырезать какую-нибудь фигурку, а потом вырезанное давала тому, кому предназначено было. Кое-кто опасался таких предположений, заранее прятал ножницы, но избежать предсказания им не удавалось. В таких случаях она выщипывала фигурки из бумаги руками и все равно подавала предназначенное: кому дорога – лошадку или паровозик, кому замуж – веночек, кому смерть – гроб. И делала она такие фигурки очень искусно. Подаст молча и уйдет. И сбывалось.

Послушница Фрося жила в Казанском монастыре у мантийной монахини Артемии. Иногда Фросю навещала ее сестра, которой очень хотелось поступить в монастырь, но она была молода, и ее не принимали. Как-то пришла она в монастырь и опять заговорила о своем желании быть в нем. В это же самое время пришла к матушке Артемии и Любушка. Взяла она с комода ножницы и большой лист бумаги и проворно начала что-то вырезать. Потом разложила на столе вырезанный круг. И что же там вышло? Круг, как монастырская ограда, церковь и клирос. Потом, указывая молодой девушке, сестре Фроси, на клирос, сказала: «Вот где будешь петь, будешь и читать». Пришло время, и поступила она в монастырь. Назначили ей послушание – петь на клиросе. Она оказалась обладательницей редкого голоса – женского баса. Кроме пения на клиросе, ее послушанием было еще чтение Апостола. А когда не стало монастыря, пела она в другой церкви почти до самой своей предсмертной болезни, как говорится в псалме 145: «Пою Богу моему дондеже есмь».

Любушка задолго предвидела закрытие Казанского монастыря, когда об этом не было никакого слуха. Некоторым престарелым матушкам она говорила: «Вы косточки свои оставите в монастыре, а другие нет».

Но вот наступил скорбный день – монастырь закрывали. Сколько слез было пролито! Сколько горя пережито! Что ждет впереди? – невольно задавала себе вопрос каждая из монахинь, покидая монастырь, ставший таким близким и родным. После монастырской тишины жизнь в миру страшила многих из них: на сердце была тревога, впереди – неизвестность. Если бы не надежда на Заступницу Матерь Божию, что тогда? И в этот день, как часто случалось, пришла в монастырь Любовь Семеновна. Взволнованные и расстроенные сестры окружили ее. Она была серьезна и сосредоточена, почти не говорила, но руками работала ловко и привычно… Лист бумаги, ножницы или только пальцы – и все ясно: кто замуж выйдет, кто умрет, кто уедет, а кто при храме жить и работать будет. Каждая вырезанная фигурка отображала ее взгляд в будущее человека. А для рассказавшей об этом матушки вырезала церковь со сторожкой и колокол и сказала: «Тут жить будешь и сыта будешь». Десять лет прожила матушка при церкви Введения во храм Пресвятой Богородицы, исполняя разную работу. Приходилось звонить и в колокола.

Впоследствии многие сестры Казанского монастыря встречались друг с другом и вспоминали, что тогда вырезала им Любушка, и убеждались, что все ею предреченное сбылось.

«В нашу семью, – рассказывала женщина X., знавшая лично Любушку, – она приходила как своя и всех нас любила. В то время в Москве умер мой отец. Мать решила перевезти его в Рязань и здесь похоронить. Хотя и трудно было сделать это в такое нелегкое время, но все же перевезли и похоронили в Рязани. Была здесь и Любушка. Стали на кладбище зарывать могилу, а она отошла немного в сторону одна и начала рыть другую могилку. Увидела это наша бабушка и с упреком говорит ей: «Любушка, что же вы делаете? Вторую могилу роете, ведь мы еще и эту не успели зарыть». Она в ответ: «А мы тут будем воробушка хоронить». Вскоре умер у нас в семье мальчик, которому было два месяца». Тогда-то мы поняли, для какого воробушка копала она могилу».

В одной семье было трое детей, и четвертый должен был народиться на белый свет. Зашла как-то к ним Любушка и говорит хозяину. «Константин Павлович, возьмите меня за себя замуж», – и улыбается так приветливо. Он тоже улыбнулся на ее слова и ответил: «Да я бы вас, Любовь Семеновна, с удовольствием взял за себя замуж, да куда же мы жену мою, Пелагею Федоровну, денем?» На этот раз она, как иногда и ранее случалось с ней, прямо сказала: «Умрет она». И действительно, она умерла при родах, оставив после себя четверых детей. После похорон был большой поминальный обед. Приглашена была и Любушка. Сидела она за столом молча, ни на кого не глядела, а как встала из-за стола, вышла и с тех пор в доме этом никогда не была.

Приглашали Любовь Семеновну не только на похороны, но и на свадьбы с намерением, что ее присутствие принесет молодым счастье. Но не всегда было так. Вот один из богатых купцов Рязани, имевший свои дома в районе бывшего старого базара, выдавал дочь замуж. Было много приглашено гостей со стороны жениха и невесты. Везде роскошь: богато сервированный стол, музыка, цветы… Жених очень желал взять за себя дочь купца: руководил ли им личный расчет или любовь, теперь это позабыто, но он тщательно скрывал, что имел сильное пристрастие к спиртному, хотя никто не подозревал в нем пьяницу. Каково же было изумление всех гостей и родных невесты, когда Любовь Семеновна, не знавшая ранее жениха, громко объявила за столом: «Жених – горький пьяница и не будет молодая счастлива». И омрачилось веселье, и пожалели они даже, что позвали блаженную. А потом, когда убедились в правдивости ее слов, любили и уважали ее по-прежнему. Возвращалась Любушка неоднократно и в свой родной дом, где жила ее большая семья. Тогда еще был жив ее дедушка. Совпало так, что когда к дедушке пришел кум, пришла в это время и Любушка. Кум был человек веселый. Поговорили они с дедушкой, посмеялись. Решил кум немного пошутить над Любушкой и спрашивает ее: «Вот что, Любовь Семеновна, скажите нам, когда вы умрете, кому же ваш дом достанется?» Улыбнулась блаженная и ответила: «Солдатам». Они стали смеяться над ее словами. Никто не мог подумать, что со временем действительно дом будет снесен и на этом месте будет сооружен военный склад и помещено солдатское снаряжение в нем. Следовательно, место, где находился дом, досталось солдатам.

Три девушки-подруги готовились к экзаменам. Кто испытал это, тот может понять их волнение. Ведь бывает же, что знания хорошие, а на экзаменах растеряешься и не ответишь толково, а с плохой подготовкой хуже того – провалишься. Подружки прослышали про Любушку, что она предсказывает, и решили: «Пойдем к ней, спросим, как пройдут экзамены». Задумано – сделано. Пришли, но не успели перешагнуть порог ее домика, а она уже приветливо их встречает: «А это ко мне пришли Катя, Шура и Лида», – и всех правильно по имени назвала, хотя ранее их не знала. И стала говорить: «Экзамены у вас скоро, а вы боитесь. Ничего, ничего, не бойтесь, все сойдет благополучно». Девушки ушли успокоенные. Экзамены были сданы успешно.

Перед самым свержением православного царя, в 1917 году, ходила блаженная по улицам города и повторяла: «Стены Иерихонские падают, стены Иерихонские падают». Она уже была известной, и ее спрашивали, что это значит. Но Любушка слов своих не объясняла, а когда все свершилось, стало ясно их значение.

Рождественским постом в четыре часа дня в семье Ш. всегда пили чай. К столу выходила бабушка и разливала его для членов семьи. К этому часу часто приходила и Любовь Семеновна: она любила беседовать с бабушкой. Так приходит она однажды и держит что-то в руках, а бабушка спрашивает: «Что это у вас в руках, Любушка?» Она отвечает: «Да вот иду я мимо похоронной лавки, а там гроб обивают. Я взяла кусочек бархата. Возьмите». «Да зачем он мне?» – спрашивает бабушка. Не успела она получить ответа от Любушки, как пришли с известием, что умерла Дарья Афиногеновна Мареева, которая доводилась бабушке кумою. А гроб покойной был обит таким же бархатом, кусочек которого принесла с собою Любушка. Так спешила она подготовить бабушку к печальному событию.

Двум маленьким девочкам предрекла Любушка дальнейшую судьбу. Она была частой посетительницей их родителей. Пришла она как-то к ним. Чистые детские души не опасались ничего, а потому доверчиво прильнули к блаженной: «Тетя Люба, расскажи нам, что знаешь». Любушка, улыбаясь, достала из кармана небольшой сверток, развернула его, и в руках у нее оказались две бумажные иконки. Одну иконку, с изображением святого благоверного князя Александра Невского, подала старшей девочке, а младшей – иконку благоверной Анны Кашинской. Впоследствии старшая сестра вышла замуж, мужа звали Александром в честь святого благоверного князя Александра Невского, и жили они вместе на станции «Александр Невский». Судьба младшей схожа с жизнью благоверной княгини Анны Кашинской, она также рано потеряла мужа, оставшись вдовой с двумя детьми.