Текст книги "Выживала (СИ)"

Автор книги: Arladaar

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Дома бабка опять спала. Выживала самостоятельно: открыл холодильник, нашёл колбасы, как мог, отрезал её, отрезал кусок хлеба и таким образом пообедал. После обеда опять также неожиданно ощутил приступ сонливости. Взял «Весёлые картинки», которые батя купил вчера в киоске «Союзпечати», завалился на кровать и стал неторопливо изучать их. За этим занятием и уснул. А когда проснулся, был уже почти вечер.

Бабка собиралась на работу, что для Выживалы было удивительно. Неужели она и в ночь работает?

– Конечно, я работаю в ночь, – с большим удивлением ответила бабка Авдотья, когда он спросил её об этом. – Ты что, совсем забыл уже, что ли? Сенька, смотри мне! Дуришь опять?

Естественно, Выживала не дурил, откуда ему было знать, как работает бабка? Сейчас он понял: похоже, она работает по железнодорожному графику: день – в ночь – с ночи – выходной.

– Я уйду, папка может ещё не прийти, – настойчиво говорила бабка Авдотья. – Ты смотри, никуда не ходи, дверь никому не открывай, ничего не делай, ничего не включай! Особенно телевизор этот!

Бабка надела длинное тёмное платье, чуть не до полу, плотный тёмный жакет, повязала на голову платок и, погрозив Выживале напоследок пальцем, вышла из квартиры. Взяла она с собой только забутовку, положив в авоську хлеб, банку с варёной картошкой, посыпанную зелёным укропом, и баночку с кислой капустой. То же самое положила и в чашку Выживале. Так как днём он подкрепился колбасой, можно было сейчас поесть и такой простецкой еды.

И вот Выживала остался один, время было 19 вечера, бабка Авдотья ушла на работу, в ночь, отец ещё не пришёл, можно было спокойно обследовать квартиру, в которой ему предстояло жить...

Глава 14. Дом. Милый дом

Быт советских людей 1976 года оказался до крайности прост. Конечно, кто-то в это время наверняка жил поприличнее и позажиточнее, но вполне возможно, их семья была самая обычная, средний срез общества, так сказать.

В спальне ничего интересного не было, да, в принципе, и в зале тоже. Кроме большой железной родительской кровати здесь стоял большой платяной шкаф, в котором лежала и висела вся одежда семьи, в простенке между окнами стояла тумбочка с телевизором, большой комод, на котором мать, похоже, гладила, так как на ней стоял утюг и лежало белое покрывало, которым она накрывала комод.

Первым делом Выживала исследовал шкаф. На второй полке снизу, в постельном белье, нашёл 35 рублей – кто-то затарил заначку. Однако Выживала знал, что женщины любят прятать деньги в белье, поэтому подумал, что это либо мать, либо бабка. Больше в шкафу ничего интересного не было. В трех ящиках внизу лежали носки, пуговицы, иголки в коробках, железные наперстки, запасные резинки для трусов и тому подобная мелкая ерунда.

Привлекла внимание толстая пачка фотографий в самодельной, сшитой из клеёнки герме, застёгивающейся на кнопку, которую Выживала кое-как открыл своими маленькими пальчиками. Почти все фотографии были чёрно-белыми и очень любопытными. Самые старые фотографии уже растрескались и помутнели от времени.

На одной сфотографирована совсем маленькая черноволосая девочка в белом платье, с куском какого-то печева в руке, сидит на коленке у бородатого старика в гимнастерке с Георгиевским крестом и Орденом Ленина, папахе с красной звездой и шашкой с серебряной рукояткой, прислоненной к колену. Неужели это маленькая мама с дедом? Получается, это прадед Выживалы? Сибирский казак? На оборотной стороне была надпись аккуратным женским почерком: «Дед Максим, село Ванавара, 1950 год».

Однако ещё старее была другая фотография, на которой были сфотографированы три казака в форме начала XX века: гимнастёрка с погонами, галифе бутылками, хромовые сапоги гармошкой.

Действительно, фотография была старая, облупившаяся и сделанная на плотном картоне. «Наверное, поэтому раньше фотографии называли фотокарточками», – догадался Выживала. Он такую старую раритетную фотографию видел вообще первый раз в жизни. Снимок сделан в фотостудии: на фоне белых портьер два казака, усатые, с залихватски сдвинутыми на висок фуражками, со спадающими на висок вихрами, сидели на стуле, закинув нога на ногу, прислонив шашки к колену. Другой стоял за ними, сложив руки на груди, и тоже имел залихватский облик. Похоже, фото времён Первой мировой войны? Выживала перевернул фотку. На обратной стороне тем же аккуратным женским округлым почерком было написано: «Дед Максим, 1914 год». И точно, похоже, фотография сделана в Первую мировую войну.

Были фотографии горной реки с крутыми обрывами, заросшими ёлками и лиственницами. На одной из фотографий совсем молодой отец, лет 14–15 от роду, почему-то в белой рубахе и чёрных брюках-мешках, несмотря на то что снимок сделан в тайге. Неужели специально брали с собой чистую одежду для фотографий?

Некоторые фотографии были странные, сделанные на похоронах. Сфотографирована большая процессия, идущая по расхлябанной, разбитой дождями и тракторными гусеницами дороге в гору, на кладбище. Скорбные, прибитые горем бабьи лица в тёмных платках. Восемь мужиков тащат на плечах целиком долблёную из ствола толстого кедра колоду-домовину, в которой лежит какая-то усохшая, с чёрным лицом старушка в саване с восьмиконечным крестом. Потом эта же старушка в домовине, опущенной на землю, перед могилой, со стоящими перед ней скорбными людьми. Потом такая же процессия с лежащим в домовине дедом, тем же самым, который держал на коленях мать. Рядом старообрядческий крест-голубец. Похороны прадеда и прабабки! Вся история семьи была на этих фотках! Родился, повоевал, поработал, помучился, и в гроб!

На других фото отец с матерью совсем молодые, лет по 17-18, в лесу, с вёдрами, полными белых груздей. Сидят, улыбаются, а с ними бабка Авдотья, тоже ещё молодая, но всё так же плотно закутанная в одежду: в длинной юбке, пёстрой блузке, чёрном мужском пиджаке, с косынкой на голове.

Отец в армии. На полигоне стоят в ряд военные автомобили ЗИЛ-157 с тентом. У каждого автомобиля водитель в солдатской форме, гимнастёрки, в штанах, кирзовых сапога, в пилотке со звездой, и один из них батя! На погоне ефрейторская лычка. Вот почему отец работает сейчас шофёром! Оказывается, он в армии служил водителем! На обороте надпись: «Особая мотострелковая дивизия имени Дзержинского. 1969 год».

Несколько фотографий были сделаны прямо здесь, у барака. Совсем маленький Женька сначала на руках у отца, потом на руках у матери, потом в санках, в тех же самых, что стояли в сарае, потом Женька в коляске.

Две фотографии были цветные, относительно хорошего качества и, похоже, сделаны в фотосалоне. Отец с матерью рядышком, модно одетые, Женька на коленях у отца. Мать обняла отца и положила Женьке руку на колени.

Внимательно рассмотрев интересные фотографии, Выживала положил их на место. Тут же обнаружился и фотоаппарат «Вилия-Авто» в чёрном чехле, с ремешком для ношения на плече. Оказывается, отец сам фотографировал: похоже, увлекался фотографией. Значит, где-то здесь должны лежать фотоувеличитель, кюветы, красный фонарь и прочие причиндалы для проявления фоток. Выживала продолжил осмотр квартиры.

На верхних полках платяного шкафа лежало постельное и нательное белье. За распашными дверями, которые Выживала кое-как открыл, висела одежда. Мужское пальто, женское пальто, солдатская шинель, похоже, отец пришел в ней из армии, чистая фуфайка, коричневый костюм, несколько курток, в том числе и детских. Внизу лежали штаны, кофты. Здесь и обнаружился алюминиевый фотоувеличитель на деревянной подставке, красный прямоугольный фонарь, две кюветы и несколько пачек реактивов для проявления фотографий, всё было аккуратно накрыто белой тряпочкой. Вот так и узнаются подробности о своей семье. Батя, оказывается, фотограф-любитель.

Посмотрев содержимое платяного шкафа, Выживала переключился на тумбочку, на которой стоял телевизор. У неё было две створки, которые Выживала с трудом открыл. В первой лежали пачками старые газеты, журналы, отцовская электробритва «Харьков», ручки, карандаши, тетради, несколько книг. Общая тетрадь матери с рецептами блюд, написанными вручную ручкой. Нашёл несколько ракушек с начисленной зарплатой. Две из них были свежие.

– Некрасов Григорий Тимофеевич, водитель первого класса, – прочитал Выживала. – Сумма к выдаче: 159 рублей 68 копеек. Да... На такую явно не разбежишься...

Потом нашёл ракушку матери, зарплата на ней была ещё плачевнее.

– Некрасова Мария Константиновна, проводник поездов дальнего следования третьего разряда, – прочитал Выживала. – Сумма к выдаче 121 рубль 29 копеек.

Эти суммы для Выживалы ничего не значили. Он смотрел на цены в продуктовом магазине, конечно, они были не сказать что высокими, рубли-копейки, прожить семьёй в три человека на 250 рублей в месяц можно. Однако очевидно, что ничего, кроме еды уже не купишь. Ещё он обратил внимание на то, что в их семье нет ни магнитофона, ни даже радиоприемника. Неужели родители не любят музыку? Вечерами чем-то надо же занимать себя.

Выживала хотел включить телевизор, однако подумал, что это может быть ему запрещено, вдруг придёт отец, поэтому не стал, нужно было сначала чётко расставить акценты, что можно ему включать а что нет.

Выживала исследовал комод, на котором стоял утюг. Там лежало чистое отглаженное бельё, рубашки, блузки и тому подобная чистая лёгкая одежда. Надо признать, мать, невзирая на отвратительные условия проживания, в меру сил соблюдала чистоту, стирала, гладила, убирала. В доме было чисто, учитывая, что от печки всегда на кухне грязь, уголь, сажа, да и присутствие помойного ведра под рукомойником не способствовало чистоте и хорошему запаху. Кажется, Выживала даже привык к неприятному запаху от помойного ведра и от мусорного ведра, куда бросали всякий твёрдый сор: похоже, мешков для мусора здесь не было.

– Какие мешки для мусора! Тут бумаги-то туалетной нет! – рассмеялся Выживала. – Газета ароматная трёхслойная, ха-ха-ха!

В общем, у Выживалы сложилось впечатление, что семья их живёт так себе... Ничего ценного у них не было, кроме телевизора, фотоаппарата и старого холодильника, ну и одежонки какой-никакой. С этим предстояло как-то жить...

... Примерно через час с работы пришёл в батя, голодный, но весёлый и не злой.

– Привет, Семён! Смотри, чего я купил! – отец положил на стол батон, банку сгущёнки и несколько больших сарделек. – Ты ел? Сейчас я супом закинусь, а потом уже за батон со сгущёнкой возьмёмся. Сосиски заморожу. Эх, скорее бы получку дали. Рыбы хочется...

Выживала хотел спросить у отца про 35 рублей, лежащие в белье, но прикусил язык. Возможно, этого не стоило делать, вдруг это мамина заначка.

– Кстати, Семёныч, я насчёт рыбалки с мужиком одним договорился! С Рыжим! Наш профорг! – заявил батя, снимая с плитки железную чашку с разогревшимся супом. – Поедем на озеро, на Восточную. Карасей попробуем половить. Рыба, конечно, так себе, костлявая, раньше в тайге мы её только собакам бросали. Однако тут и такая пойдёт.

– На что ловить будем? – с интересом спросил Выживала.

– На червяка, на что же ещё, – с набитым ртом ответил отец. – Опарыши целых 50 копеек стоят. Да и к церкви тащиться неохота, а их бичуганы только там продают. Завтра пойдём, червяков накопаем и удочки принесём.

– Завтра я один буду? – уточняюще спросил Выживала.

– Ты как-то, Семёныч, говорить не так начал, как раньше, – заметил отец.

Выживала развёл руками и уставился в сторону. Больше сказать он ничего не мог. Естественно, его обороты речи по сравнению с Женькой, наверное, выглядели совсем по-другому. Более чёткими и разумными, например.

– Я завтра на работу поеду, опять на базу, – продолжил отец. – Утром моя мамка с ночной должна прийти.

– А мне телевизор можно включать? – спросил Выживала.

– Нет, никаких телевизоров! И говорунок тоже нельзя! – строго ответил отец. – Без нас тут ничего не делай. Узнаю, по жопе ремнём надаю.

– Ладно... – вздохнул Выживала. – Где червяков-то будем копать?

– Здесь, за сараями, где обычно, – слегка удивлённо ответил отец. – Ты это... Какой-то странный, Семён... Вот уж не знал, что ты на рыбалку захочешь идти... И червяков забыл где копать.

Выживала опять пожал плечами, сказать тут было нечего... Однако через минуту всё же нашёл что сказать.

– А что ещё делать-то, какие ещё занятия? С девчонкой в песочнице играться? С Нинкой этой? – осторожно ответил выживала. – Я хочу на рыбалку.

Отец усмехнулся и подмигнул правым глазом, показав: хочешь, значит пойдём...

... Следующий день прошёл почти так же, как и этот. Отец ушёл на работу, когда он ещё спал, тогда же и бабка пришла. Когда Выживала проснулся, она уже спала, отсыпаясь после ночной. Вот судьба советских детей! Сам себе хозяин, на полном самообслуживании!

Выживала достал из холодильника половину банки сгущёнки, самостоятельно отрезал батон, этим и позавтракал. Потом достал из тумбочки журнал «Вокруг света», лёг на кровать и начал читать. Похоже, здесь из всех развлекух остаются только книги и журналы...

Вечером, когда отец пришёл с работы, поужинали, и отправились копать червяков. Для Выживалы это был интересный опыт: на сплавах и при выживании он обычно на поплавочную удочку не рыбачил: в таёжных горных реках на неё просто негде рыбачить, глубина или маленькая, или на дне много камней, за которые может зацепить и порвать снасть. Да и течение быстрое. Но гораздо более весомым фактором было отсутствие червяков в тайге: в вечной мерзлоте, при отсутствии хорошего слоя перегноя им просто неоткуда заводиться. Рыбачил всегда на спиннинг, используя разные искусственные приманки.

Отец открыл сарай, взял пластиковую банку с закручивающимся крышкой и махнул рукой.

– Пойдём, Семён, тут недалеко!

– А лопата? – осторожно спросил Выживала.

– А... – неопределённо махнул рукой отец, показывая, что не надо.

За сараями находился хламной пустырь, куда втихушку все, кому не лень, свозили всякую дрянь: строительный мусор, рубленые ветки, чурки, напиленные при валке деревьев на городских территориях, кучи листьев, которые здесь тихо-мирно перегнивали среди зарослей крапивы, чертополоха и прочего бурьяна. Зимой возили снег, который убирали с городских улиц.

Отец отломил тополиную палку, подошёл к ближайшей куче листьев и принялся в ней ковыряться. Однако результатов, насколько Выживала понял, это не дало. Червей не было.

– Дождя уже давно не было, листья сухие, червяк вниз спустился, – с досадой сказал батя, встав, чтобы размять затёкшие ноги. – Надо глубже копать.

– Так, а почему землю не покопать? – осторожно спросил Выживала.

– В земле плохие черви живут, земляные, серые, – покачал головой отец. – В листьях же живут навозные или лиственные, красные и полосатые, для рыбалки самое то. Рыба их очень любит.

Однако через некоторое время, переворошив довольно большую кучу листьев, батя с радостью воскликнул, что черви всё-таки нашлись – под высохшим слоем листвы лежала влажная перегнойная куча, и в ней этих червей было навалом.

– Бери, Семён, складывай их в баночку, пока не уползли, – велел батя.

Конечно, Выживала, ещё раз ощутил, что значат непослушные детские пальцы. Черви постоянно уползали, да и очень неловко было орудовать короткими руками, приходилось нагибаться чуть не до самой листвы. Однако всё-таки несколько червяков поймал и положил в банку, чем заслужил одобрительный возглас бати.

Накопав червей, батя пошёл обратно к сараю и вытащил на свет две удочки, прислонив их к стенке. На каждой удочке было три колена: толстое, среднее и тоненькая вершинка. Каждое колено метра по полтора. Соединялись они медными трубками, вставлявшимися друг в друга. Трубки посажены на нитки, обмазанные эпоксидкой. Система довольно надёжная. Да и удочки надёжные, за исключением одного: бамбуковые удочки имеют свойства рассыхаться и трескаться, надолго их обычно не хватало, максимум на пару-тройку сезонов. Леска примерно 0,25, что для карася многовато. Однако Выживала связал это с тем, что в 1976 году в стране, наверное, ещё не было импортной лески, которая даже тонкая держит хороший вес. Крючки были блестящие, минимум «пятёрка», грузило из свинцовых дробинок и поплавки из гусиного пера, верхушки у которых крашеные в красный цвет. В принципе, снасть стандартная и которая пойдёт на любую некрупную рыбу.

Батя взял две удочки, которые осматривал, и положил их в брезентовый чехол.

– Так, Семён, надо же и тебе удочку, – подумав, сказал батя. – Ладно, тебе на озере вырежу из тальника. Возьму только набор.

Отец достал рюкзак, висевший на гвоздике в сарае, порылся в нём и достал матерчатый мешочек, в котором лежали несколько наборов юного рыбака: картонка с вырезами с намотанной леской, маленьким пластиковым поплавком, грузилом-дробинкой и крючком. Леска тоже была 0,25. Похоже, это была стандартная леска в СССР 1976 года.

– Вот эту хренотень на палку привяжу, и будешь рыбачить! – заявил батя.

– А прикормку брать будем? – спросил Выживала.

– Чего-чего? – сильно удивился батя. – Какую прикормку? Ты откуда такой умный стал? А ну колись, кто тебе насчёт прикормки сказал?

Штирлиц никогда не был так близко к провалу... Это Выживала мог сказать со всей определенностью. Отец действительно, сильно удивился, когда Выживала спросил его о прикормке. Пятилетний пацан априори не мог знать, что это такое и зачем она нужна.

– Да так, услышал где-то... – неопределённо сказал Выживала. – Два мужика разговаривали, с удочками шли, что без прикормки карась не ловится.

– Ну это мы ещё посмотрим! – усмехнулся отец и встал с корточек. – Умелый человек везде поймает что угодно! Конечно, на рыбалку я давно уже не ходил, но, думаю, всё получится. А у нас лишних денег нет, хлеб и крупу в воду бросать. Всё, пойдём домой, Семён, нам завтра рано вставать. Электричка в 7 утра отходит. В это время уже надо быть на вокзале, на перроне. Хоть тут недолго идти, но надо на мост забираться...

День обещал быть увлекательным...

Глава 15. На рыбалку!

Утром отец встал ни свет ни заря, едва рассвет осветлил ночное небо. Зажёг свет в зале, чем-то гремел на кухне, кипятил воду. Выживала, проснулся от этого, потом лежал минут 20, наблюдая за мельтешением батяни.

– Вставай, Семён, пора, – распорядился отец. – Я на завтрак яичницу поджарил с хреновиной. По-быстрому перекусим, и надо идти.

Сонный Выживала кое-как поднялся, сходил, помочился в помойное ведро, умылся, почистил зубы, потом сел завтракать яичницей с хреновиной, которую Выживала недолюбливал, а батя, похоже, обожал.

Хреновиной в Сибири звалась острая закуска из крученных на мясорубке помидоров, хрена и чеснока, которую ели и просто так, намазывая на хлеб, и клали в яичницу и другие блюда для придания им острого вкуса.

Отец положил в рюкзак булку хлеба, завёрнутую в газету, несколько сарделек, купленных вчера, и тоже завёрнутых в газету, банку кильки в томатном соусе, фляжку воды, литровый термос, в который налил горячего сладкого чая. Ещё раз проверил содержимое рюкзака: запасные снасти, леска, грузила, крючки в специальной коробочке, несколько закидушек, намотанных на деревянные мотовила, садок, нож, железную чашку для еды, вилку. Конечно, снаряжение было бедноватое, но и поход вырисовывался, как говорится, выходного дня. Особо тащить с собой было нечего.

Позавтракав, оделись. Отец, родившийся и проживший почти всю жизнь в безлюдной таёжной местности, несмотря на намечающуюся хорошую погоду и жару, оделся вполне разумно, как одеваются бывалые таёжники и рыбаки. Что называется, собрался. Майка, рубаха, старый пиджак, непромокаемая куртка, кепка. Старые рабочие штаны, на ногах резиновые сапоги. Также плотно одел Выживалу: майка, рубаха, шерстяной спортивный костюм, куртка, маленькая кепка, резиновые сапожки. Быть собранным при походе на реку, в лес, в горы, был признак хорошего тона у бывалых походников.

– Упаковались хорошо! – усмехнулся батя. – Всё, выходим! Маманя! Дверь закрой за нами!

– Когда приедете-то? – заспанная, взъерошенная бабка Авдотья, в накинутом на ночнушку халате и на скорую руку накинутом на голову платке, вышла из спальни.

– Как дело пойдёт, – подумав, сказал батя. – Думаю, ближе к вечеру. На Восточную поедем.

– Ясно, храни вас Господь и Никола Угодник, – бабка перекрестила обоих двумя перстами по старообрядческому обычаю и, подождав, когда сын с внуком выйдут из квартиры, закрыла дверь и осторожно отошла от неё, стараясь не ступать в следы сына и внука, чтобы не смести.

На улице примерно половина седьмого. Ночи стояли короткие, и солнце уже вставало из-за дальних гор, заливая первыми лучами округу. На небе ни облачка. День обещал быть хорошими, и по-сибирски жарким, какой всегда бывает в середине июля. Но пока ещё относительно прохладно, градусов 15, не больше, так что плотная одежда пришлась кстати. Впрочем, Выживала знал по опыту, что в Сибири и хорошая, жаркая погода может очень резко смениться на абсолютное ненастье с мощной грозой, буквально в течении 2–3 часов.

Шум на улицах был ещё невелик, и отсюда, с окраины города, слышно, как гудит громадный металлургический комбинат, около которого проезжали на днях. Лязгают железнодорожные составы, проезжающие по территории, слышны гудки и свистки локомотивов, голос диспетчера, отдающего распоряжения по громкой связи, гудят турбины на ТЭЦ, свистит пар из труб. Обычный звук промышленного города. Недалеко, по станции, проходил железнодорожный состав, а скорее всего, даже два, и стук от колёс на стыках добавлялся к общему звуковому фону.

Батя с Выживалой быстро покинули двор и по проходу, который вёл на ремонтную станцию, дошли до неё, потом повернули влево и поднялись на пассажирский мост, который вёл в город. Мост был довольно высокий и проходил как раз над проводами электрификации путей. С такого ракурса было хорошо видно окружающую местность.

Выживала с любопытством смотрел по сторонам. Станция, через которую проходил мост, делилась на две части: одна была ремонтная, примерно в 8 путей, на которой отстаивались, ремонтировались, мылись и обслуживались пассажирские вагоны, другая была пассажирско-грузовая.

На территории между станциями находились несколько железнодорожных эксплуатационных зданий. Ремонтные мастерские, раскомандировки и кандейки железнодорожников, рабочая столовая, диспетчерский пункт с вышкой, ещё какие-то здания и строения. Мост шёл дальше и пересекал уже настоящую станцию Новокузнецка. Выживала насчитал 12 путей, на трёх стояли грузовые поезда, на одном пассажирский. На другой стороне находился железнодорожный вокзал и пригородные кассы.

Мост пересекал пути и спускался вниз, в город. Перед тем как спуститься по лестнице вслед за отцом, Выживала окинул взглядом привокзальную площадь города, которую было отчётливо видно. От круглой площади в стороны расходились четыре улицы, на которых стояли дома, построенные в стиле сталинский ампир. На крыше одного из домов находилась громадная надпись, строчка из стихотворения Маяковского: «Я знаю, город будет, я знаю, саду цвесть, когда такие люди в стране Советской есть». На другом длинном доме громадный лозунг: «КПСС: ум, честь и совесть нашей эпохи!». А ещё на одном доме лозунг: «Народ и партия едины!». Надписи сделаны из красных неоновых трубок и, по идее, должны светиться ночью. Самый настоящий киберпанк!

По улицам, ещё немногочисленные, но уже ехали автобусы, троллейбусы, гремели трамваи. В сравнении с теми завокзальными пустошами, откуда Выживала с отцом только что пришли, народу здесь было очень много. Люди ехали на работу, из числа тех, кто работает посменно, а это очень много, учитывая что города промышленный! Частных машин мало, да на них на работу никто и не ездил, все полагались только на общественный транспорт. На остановках целые столпотворения! Люди с боем брали каждый автобус.

Много народу было и в билетных кассах, несмотря на то что электричка, на которой они хотели ехать, в расписании стояла самая первая и отправлялась рано, в 7:20. Железнодорожники ехали на работу, дачники ехали на дачу, рыбаки – на рыбалку, да и в целом, при отсутствии частного транспорта, общественный транспорт был порядочно заполнен.

Пока стояли в очереди, подошёл невысокого роста рыжий плюгавый мужичонка, одетый почти так же, как отец, с рюкзаком на спине и удочками в чехле в руках.

– Привет, Гринька! – усмехнулся мужик. – Ты что, за билетом стоишь?

– Стою, – согласился отец.

– Тут всего две остановки ехать, пошли, так доедем, ревизоров всё равно по утрам нет! Да они и не пройдут по такой толпе! – махнул рукой мужик. – Пошли на остановку. Электричка всегда с первого пути отходит.

Батя пожал плечами и, взяв Выживалу за руку, отправился вслед за мужиком. Предстояло ехать в электричке зайцами! Выживала по-прежнему вертел головой из стороны в сторону, поражаясь убогости и неразвитости этого времени. Люди, в основном одеты одинаково плохо, большинство в одежду серого, чёрного и синего цветов. Мужики в брюках, рубашках и туфлях. Многие в кепках. А многие вообще в рабочих костюмах, только чистых. Женщины в платьях, жакетах, и убогих туфлях. Конечно, Выживала сравнивал одежду и обувь, исходя из своих представлений о прекрасном, которые диктовала мода 21 века, модные стили и fashion-журналы. В его времени одевались более разнообразно, что, наверное, было логично.

В глаза бросалось отсутствие киосков и всяких шаурмичных, которые в его времени заполонили бы этот вокзал. Это было плохо, с точки зрения сторонника походов. Именно в таких киосках, зачастую за минуты до отправления, покупались последние забытые запасы: газировка, кофе, шоколад, зажигалки и прочая мелочь. Выживала сразу же вспомнил о воде, которую забыл купить в Чаре и выдвинулся в двухнедельный сплав без единой бутылочки.

У вокзала находилась стоянка такси, на которой стояли несколько машин, жёлтые «Волги» ГАЗ-24 и ГАЗ-21 с чёрными шашечками, настоящие раритеты в 21 веке. Рядом со стоянкой такси, прямо около пригородных касс, уже располагался стихийный рынок. Видимо, пришла первая электричка из пригорода, и дачники с деревенскими жителями располагались в ряд прямо здесь, на асфальте, на ящиках, на вёдрах, раскладывая свой товар: бидоны и стеклянные банки с ягодой, кучки укропа, лука, петрушки, кучки огурцов, небольшие кучки первых грибов, среди которых Выживала увидел лисички, шампиньоны и маслята.

Как понял Выживала из разговора, его отец ни разу не ездил на это озеро рыбачить, позвал его этот мужик, который считал себя великим рыбаком и был председателем профсоюзного комитета ОРСа.

– Должен карась клевать! – уверял мужик, из стороны в сторону вертя глазами навыкате и длинным носом, под которым торчали мышиные усики. – Вот такие лапти попадаются!

Мужик прислонил чехол с удочками к твоему телу и показал руками размер не менее чем в полметра. Выживала при виде этого бахвальства усмехнулся. Уж он-то прекрасно знал все привычки рыбы. Поймать карася в жару – та ещё проблема, особенно в июльскую жару, когда эта рыба прячется в водорослях и камышах. Насколько Выживала знал, карась хорошо ловился в начале лета, после икрометания, примерно в начале июня, когда весенняя вода пошла на спад, а также в конце августа, когда вода, наоборот, начала охлаждаться. Хотя, фиг его знает, может здесь, именно в этой местности, нравы у рыбы совсем другие, чем те, к которым он привык.

Пока ждали электричку, толпа на перроне стала ещё больше и скоро заполонила всю округу. Выживала уже с опаской смотрел по сторонам, и гадал, как же они поедут в такой толчее.

Кого тут только не было! Бабки, деды, мужики, бабы, железнодорожники в костюмах и в робах, похоже, поехали на работу, дети, собаки на поводках. Все люди с обильным скарбом: всё, до последнего гвоздочка, на дачу возили в электричке. Мужик с бабой, стоявшие рядом, везли большую железную панцирную сетку от кровати, старая бабка рядом с ними стояла с железными дужками от этой кровати. Ещё чуть поодаль стоял мужик со связкой досок длиной метра 2. У других вёдра, большие рюкзаки, мешки, корыто для стирки.

Потом объявили прибытие электрички. Толпа заволновалась. Вдалеке послышался свисток, и старинный электропоезд ЭР-1 зелёного цвета, с красными полосами на передней части кабины, красной звездой и раскосыми фарами, тихо подошёл к перрону. Не успели ещё вагоны остановиться, как толпа пришла в движение. Люди, как бешеные, бросились к дверям. Когда двери со свистом открылись, возникло настоящее столпотворение. Все старались прорваться в вагон первыми, расталкивая старых, малых, давя друг друга поклажами и рюкзаками, с матом-перематом, и чуть не дракой. С удочками и рюкзаками ворваться в эту толчею было совершенно невозможно. Да отец и не хотел.

– Нам всего две остановки ехать, подождём, – махнул рукой он. – Мне куда тут с пацаном в толпу лезть.

– Смотри, Гринька, подождём-то подождём, – предупредил мужик, ехавший с ними. – Только потом как бы нам вообще в электричку зайти, она тут полностью, до отказа забита.

– Ну ладно, пошли, – согласился отец и подталкивая Выживалу перед собой, подтащил его к входу в вагон. – Залазь, Семён.

Выживала поднял голову вверх: пол тамбура, на который ему нужно было подняться, был выше его роста. Чтобы на него подняться, нужно было лезть вверх по крутым ступенькам, изо всех сил цепляясь двумя руками за поручень справа. Когда он полез, сбоку начала залазить какая-то бабка, которая чуть не задавила его, так как у неё на плече висел мешок и стукал его по голове. Однако Выживала выдержал этот экзамен мужества, кое-как вскарабкался по лестнице и встал в тамбуре, не зная, куда двигаться дальше. Однако батя уже зашёл, снял рюкзак, поставил его на пол, приставил удочки к стенке и поставил рядом Выживалу.

– Стой тут! – велел отец.

Выживала и стоял, вертя головой во все стороны и наблюдая за происходящей жестью. Людской поток всё не стихал, поднимаясь по лестнице и проходя в вагон через двустворчатую раздвижную дверь. Через очень короткое время вагон оказался заполнен под завязку: были заняты не только все сидячие места, но даже и стоячие. Вскоре, как мужик и говорил, заполнился даже тамбур. Если люди подходили, им уже вставать было негде. Многие шли в другие вагоны, пытаясь найти в них хотя бы стоячее свободное место. В вагоне открыли форточки, назревали какие-то конфликты из-за крайней скученности. Загавкала собака, тут же заплакал маленький ребёнок, раздался визгливый вопль какой-то старухи.

Самое паршивое, что электричка тронулась не сразу, стояла ещё примерно 10 минут, и всё это время люди мариновались, как селёдки в бочке. Жара, духота, половина форточек не работают и заклинены. Кондиционеры? Ха! О них в этом времени ещё не знали! А если и знали, то только не здесь! Наконец машинист объявил, что электропоезд до станции Осман отправляется с первого пути от вокзала, следующая остановка – 383 километр.