Текст книги "Выживала (СИ)"

Автор книги: Arladaar

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 24. Дед Андрон

Спускаться с горы тоже было не менее трудно, чем подниматься, особенно если она очень крутая, а ты устал, таскаясь по лесу. Да если ещё и дорога неровная и состоит, в сущности, из двух колей, накатанных по глине тракторами на крутом, заросшем травой склоне... Но пришлось этот спуск преодолеть.

Спустившись, попали на дорогу, петлявшую у горы, по топкой болотистой низине, ведущую влево, к селу. Судя по всему, дорогу много раз подсыпали шахтным горельником и щебнем, однако всё это ненадёжное покрытие неизменно разбивалась до глубоких промоин грузовиками и тракторами, и уходило в топкий грунт.

Через какое-то время ферма приблизилась, и Некрасовы прошли мимо въездных ворот, над которыми тянулась надпись на узком металлическом листе: «Совхоз «Большевик». За настежь распахнутыми воротами видно длинные корпуса скотников, дойку, меж ними размятую транспортом и коровами землю, вперемежку с навозом, хаотично стоящую тут и там поломанную и целую сельскохозяйственную технику, тёмные фигуры совхозников в фуфайках, кепках и кирзовых сапогах. Оттуда несло стойким запахом навоза.

– Хорошо в краю родном, пахнет сеном и говном! – рассмеялся батя. – А с той стороны, если совхоз обходить, пропастиной воняет, там поскотина.

– Чего-чего там? – с недоумением спросил Выживала.

– Поскотина, – объяснил батя. – Могильник, где падаль хоронят. Коровы, Семёныч, тоже могут помирать...

Потом, после того как миновали два больших бетонных строения, на одном из которых была надпись «Сенохранилище», а на другом «Машинно-тракторный двор», дорога сделала поворот влево, и началась деревенская улица, прямая как стрела. Улица шла вдоль невысокой горы, и по обеим сторонам от неё находились деревенские дома. Дома как дома: некоторые из шпал, некоторые из брёвен, некоторые обшитые досками, крашенными масляной краской. Дома с кирпичными печными трубами, квадратными крышами, верандами с наборными окнами и резными ставнями. Такие дома и в 21 веке встречаются сплошь и рядом по всей Руси, от Москвы до самых до окраин. Однако различия этой деревни от тех, в которых доводилось бывать Выживале в 21 веке, сразу же бросились в глаза: во первых, сейчас, за всё время, пока шли, на улице не попалось ни одной машины, лишь проехал мотоциклист в фуфайке, на синем «Урале», с плотно одетой толстой бабой в коляске, во вторых, в этой сибирской деревне было много скотины в каждой усадьбе.

Выживала бывал в современных деревнях 21 века, когда ездил к состоятельным друзьям за город, которые имели обширные усадьбы. Практически все деревни были застроены дачными домами, начиная от самых простых, заканчивая достаточно обширными владениями, построенными богатыми людьми. Живность, которая в них встречалась, состояла исключительно из собак и кошек. Больше ничего не было. Здесь же... Проходя мимо каждого дома, можно было услышать, как хрюкают свиньи, блеют овцы, мекают козы, бегают по улице куры и гуси.

Здоровенные цепные псы исходили свирепым лаем и звякали мощными цепями, прикреплёнными к пробоям. Высовывали из щелей в заборах громадные зубастые пасти, из которых вылетала пена. При всём при этом бродячих собак на улице деревни не видно, и это удивительно: во времена Выживалы бродячие собаки стали настоящим бедствием для российских городов и сёл.

– Почему тут собак нет на улице? – с удивлением спросил Выживала.

– Какие собаки, Семён? – не понял батя. – Если собака бегает без присмотра, она же кур или гусей подавить может. Бесхозную собаку сразу в расход. Пиф-паф из ружья и лапы кверху!

Прошли по деревенской улице примерно с половину километра и дошли до нужного участка. Это был большой деревенский дом с четырёхскатной крышей. По всему видно, сложен из шпал и обит самодельной струганной доской, крашенной в синий цвет. Крыт чёрной толью. На территории усадьбы много строений разного размера и назначенья. Похоже, хозяева держали много скота.

Когда остановились перед калиткой, ожил здоровенный кобель, живущий в будке. Брякая цепью, он громко загавкал, подбежал к калитке, остановился рядом и начал облаивать пришедших. Через короткое время вышла хозяйка, невысокого роста женщина средних лет, несмотря на летнюю жару, одетая в достаточно плотную одежду: на ногах чулки коричневого цвета, резиновые галоши, в которых деревенские имели обыкновение ходить по двору и по нужде, длинная цветастая юбка, на теле пёстрая блузка и старый мужской пиджак, на голове цветастый платок.

– Ух ты, кто пришёл! – кликнула женщина. – Проходите, мои дорогие, сейчас я собачку придержу.

Женщина взяла кобеля за цепь, и прижала к себе. Пёс с такой силой рвался, что запросто мог вырваться, поэтому женщине пришлось держать его двумя руками, из последних сил

После того как Выживала с родителями миновали опасное место, женщина отпустила собаку, и она, брякая цепью, бросилась к углу дома, до места, до которого могла достать, встала на дыбы, натянула цепь и стала гавкать, периодически срываясь на хрип.

– Ух ты какой грозный! – рассмеялся батя. – Смотри не обосрись!

Выживала внимательно осмотрелся. Они стояли в проходе между верандой, крашенной масляной краской в зелёный цвет, и сложенной из шпал летней кухней, рядом с которой, ближе к забору, стояли углярка и дровяник. Этот же проход, между верандой и летней кухней, ввёл в огород, в котором было видно уже полёгшую картофельную ботву, зелёно-сизые кочаны капусты, морковные и свекольные грядки, ещё какие-то грядки с овощами. Похоже, за домом, с правой стороны, была стайка для скотины, было слышно, как оттуда доносится хрюканье свиней и мычание коровы. Ощутимо попахивало навозцем.

В огороде ходили куры, что-то склёвывая между грядок. На самом доме, перед входной дверью, рядом с прибитой на счастье подковой, прибито две красные звезды из жести, одна с чёрной каймой.

«Один из живущих – ветеран войны, другой погиб», – неожиданно подумал Выживала.

– Дед дома сидит, – заявила женщина. – Заходите. Или может, тут пообедаете? Мы днём дак на летней кухне прямо обедаем.

По старой сибирской привычке, гласящей, что каждый приходящий люд нужно питать и угощать, женщина даже не спрашивала, будут есть гости или нет. Это априори подразумевалось как само собой. Но сначала, вся семья Некрасовых вдоволь напилась родниковой водой, стоявшей здесь же, в белом эмалированном ведре, черпая её такого же цвета ковшиком. Выживала сделал несколько освежающих глотков и почувствовал, что жить можно. Кстати, вкуснее воды он не пил!

– Тут посидим! – напившись, согласно кивнул головой батя, сел на лавку у летней кухни и посмотрел на часы. – Куда проходить-то? Через полтора часа уже электричка.

– Ну и хорошо, сейчас я деда-то крикну! – сказала женщина и посмотрела на корзины, полные грибов: – Ничё себе! Много вы набрали! В Малу Таборну ходили?

– В Малу Таборну! – подтвердила мама. – Прошатались там, устали, но зато с грибами.

Через 2 минуты из дома вышел мужик лет 45, с крупными выразительными чертами лица, в ситцевой рубахе и трико. Седые волосы вихрами кудрявились на голове, словно у какого артиста. Мужик был заспанный: похоже, решил вздремнуть после возни в огороде и со скотиной.

– А я услышал, как Злой гавкает, поднялся, смотрю: вы. Ух ты, какие люди! – обрадовался мужик и показал на летнюю кухню. – Заходите, давайте! Сейчас обедом вас накормим! Потом и поедете до дому. Мы сегодня борщ варили со свиным мясом! Ещё горячий стоит! Но если хотите, так на печке подогреете в чашках. А ещё бутылочка есть. Отметим!

Выживала зашёл на летнюю кухню и огляделся. Посреди неё стояла кирпичная печка из той породы, что называют «немецкими». От печки вверх шла железная труба на 108. Примерно такая же печь стояла и у них дома, в бараке. Отличие было только в том, что эта печка не имела ходов и от неё железная труба шла напрямую вверх, на крышу. Печка, стоявшая в бараке, имела несколько ходов в массивном корпусе опечья, для отапливания квартиры.

Тут же, в летней кухне, стояли большой длинный стол, перед ним скамейка и две табуретки, крытые какими-то кошмами. На столе большая пятилитровая кастрюля, источающая приятный запах. В хлебнице нарезанный хлеб, накрытый тряпкой от мухоты, которая, привлечённая запахом еды, присутствовала тут в несметных количествах.

– Давай, Андрон, и сами пообедаем, – предложила женщина. – Давно уже завтракали.

– Конечно, Нинуля! – согласился мужик, сходил в дом и принёс запотевшую бутылку «Русской» и трёхлитровую запотевшую банку кваса. Не спрашивая никого, будет кто или нет, зубом скусил жестяную пробку и налил по 50 граммов в гранёные стопки.

– А тебе вот! – Андрон подмигнул Выживале и налил в стакан ароматный, пахнувший хлебом, квас из банки.

Хозяйка налила каждому в большую железную чашку красного борща, принесла банку домашней сметаны и банку молока, поставив их на стол. Нарезала хлеба, положив его в пластиковую розетку. Дед почистил две луковицы, разрезал их на четыре части и положил в небольшую чашечку. В большой чашке отдельно лежат свиные рёбра, кости, куски мяса. В чашку налили домашней сметаны для заправки борща. В двухлитровой банке утрешнее молоко, если кто захочет.

– Ешьте! – сказала женщина. – Чем богаты, тем и рады.

Выживала осторожно попробовал борщ алюминиевой ложкой. Калорий в нём: мама не горюй. В борще по-деревенски много мяса, жирной свинины, да по идее, это и было одно мясо с некоторым количеством овощей. Всё бы хорошо, однако из-за этого на поверхности плавал сплошной слой жира, чего Выживала никогда не любил. Однако есть пришлось, отказывать было неловко. Да и борщ вкуснейший: в готовке хозяйка явно знала толк.

После рюмашки и вкусной обильной еды взрослые разговорились. Сначала говорили о Выживале, который находился здесь же и, что называется, грел уши, внимательно слушая взрослые разговоры.

– Сколько лет-то вашему уже? – с интересом спросил Андрон, глядя на Выживалу. – Крепенький он у вас. В спорт можно отдать.

– Пять лет. Скоро, аккурат в начале ноября шесть лет будет, – ответила мама, сидевшая рядом с Выживалой и гладившая его по голове. – Седьмого ноября у него день рождения. Прям в праздник!

– Столько же сколько и тёзке, – усмехнулся Андрон. – С Соловьёвыми-то видитесь? Сыну-то у них тоже 5 лет, ровесники. Съездили бы в гости, пацаны хоть поигрались бы. А то так знаться не будут... Вырастут, друг другу морды набьют, и знать не будут, что родня.

– Да не видимся мы, – с лёгкой досадой ответила мама. – Когда нам видеться-то? Я неделю в рейсе, потом неделю отдыхаю, а то и даже недели нету, дня три-четыре, потом опять уезжаю. Могу приехать посреди недели, Гриша работает, потом он отдыхает, я уезжаю в рейс. Так и живём. Они хоть и в городе, а тоже где-то на окраине... И тоже работают.

– Нехорошо это, не по-людски... – укоризненно покачал головой Андрон. – Вас здесь мало, красноярских, могли бы дружить.

Выживала, естественно, из разговоров взрослых ничего не понял, лишь только то, что в городе живут какие-то Соловьёвы, которые приходятся его родителям родственниками, и при этом у них есть сын, его ровесник, и его тоже звать Жека.

...В летней кухне сидеть было жарко, и взрослые всё-таки решили пройти в дом. Однако и в доме печка была натоплена, да ещё и окна закрыты. Это в городе, обладающем центральным отоплением, можно открыть окно на проветривание, в деревнях окна почти никогда не открывали: протопить дом и нагнать в него тепло стоило расхода угля и дров, и не для того их жгли, чтобы потом выпускать тепло и живые деньги в открытые окна. Если жарко – иди на улицу или на веранду, пробздись, проветрись – так рассуждали деревенские жители.

В доме обстановка была очень и очень спартанская, пожалуй, даже ещё беднее, чем в семье Выживалы. Да и сам дом был странный: для того чтобы пройти в него, нужно было войти в дверь, подняться по крыльцу на целых пять ступеней, и только потом уже ступить на уровень пола веранды. Под верандой был обширный курятник.

Из первой веранды, где разувались и хранили всякие мелочи, дверь вела во вторую веранду, где стоял холодильник и какая-то старая самодельная мебель. Полки со всякой всячиной, стол, тумбочки, на них два эмалированных ведра с водой. Груда больших кабачков на полу, несколько растрескавшихся кочанов капусты: похоже, хозяйка готовилась делать какие-то закрутки.

Из второй веранды дверь, обитая старой кошмой, вела в небольшое помещение, в котором громко говорило радио-говорунок, который был постоянным развлекательным центром советского человека. В помещении стояла тумбочка, на стенах висели полочки с припасами, в углу стоял еще один холодильник.

Влево через проём видно кухню. К стене слева прибит рукомойник, с помойным ведром под ним, рядом тумбочка с двумя вёдрами, накрытыми крышкой, поодаль на стене сушилка для тарелок, у окна кухонный стол, чуть поодаль от него печь. Из кухни несло теплом, у печки на кошме спал толстый рыжий кот, сонно посмотревший на вошедших круглыми зелёными глазами.

Прямо проход вёл в жилые помещения, в зал, котором стояла железная кровать, круглый стол с несколькими табуретками, большой платяной шкаф и тумбочка с чёрно-белым телевизором. Вот и всё. Чем богаты, тем и рады. Живи, не хочу!

Слева располагалась крошечная спаленка, в которую входили только железная кровать, тумбочка и два стула.

В зале тепло, даже жарко. В настежь открытой железной духовке, на поддоне, сушатся наколоченные семечки, источающие приятный запах. На шкафу на газетах, рассыпан нарезанный укроп, который сушили на зиму.

Родители с Выживалой, как были в уличной одежде, сели на кровать, Андрон расположился на табуретке у стола. Разговоры были одни и те же: кто как живёт, кто как собирается жить, о родственниках, о делах. Сам Андрон, насколько Выживала понял, работал в совхозе слесарем по ремонту сельскохозяйственного оборудования.

– Но иногда ещё электриком могу! – заявил Андрон. – И ещё много чего могу. Хоть сейчас пастухом могу пойти, ездить на кобыле я умею.

Посидев минут 20, родители увидели, что надо идти на электричку, а идти, насколько Выживала понял, было порядочно.

– Ну ладно, земели, не теряйтесь, – заявил Андрон. – Ты, Гришка, в ноябре как-нибудь приезжай, в числах в двадцатых, когда уже холодно будет, в выходной день, будем свинок колоть. Себе мясо возьмёшь.

– Понял, дядя Андрон, – согласился батя и крепко пожал руку свояку. – Ладно, здоров будь, пошли мы, пора уже.

– Сейчас я цепь придержу, чтобы Злой не покусал! – пообещал Андрон, встав с табурета.

Едва только хозяин вышел на улицу, злющий кобель, до этого не хотевший пускать Выживалу с семьёй на территорию усадьбы, жалобно заскулил и, поджав хвост, побежал, сел в будку, свернулся там калачиком и высунул нос наружу, подозрительно наблюдая за окружающей обстановкой и за незнакомцами, которых почему-то не опасается хозяин.

– Я его щенком маленьким принёс, – рассмеялся дядя Андрон. – Он до сих пор меня уважает.

Пока родители в доме разговаривали с родителями Выживалы, Нина на скорую руку накопала картошки, свёклы, моркови, срезала кочан капусты, всё положила в большую самодельную авоську.

– Берите! Дома суп сварите!

Андрону и Нине хорошо, они остались дома... А Выживале сейчас предстояло тащиться по деревенской улице, которая, к слову, была совсем не асфальтированная, представляла собой колеи, идущие по грязи и щебёнке. Идти было совсем некомфортно и трудно. Да ещё и далеко, минимум, полтора километра.

Пока шли по деревенской улице мимо гавкающих собак, рвущих цепь во дворах, Выживала с любопытством оглядывал окрестности. Вот прошли родник, в котором, похоже, деревенские набирали воду. Родник был простой: из горы торчала железная труба, из которой вода стекала в огромное деревянное корыто, высеченное из цельного ствола какого-то огромного дерева, сосны или лиственницы. Дерево реально было большим, шириной примерно сантиметров 80, не меньше.

– Это что такое? – с удивлением спросил Выживала у отца.

– А вот такие раньше деревья росли, такие вот деревья раньше рубили здесь, – усмехнулся батя. – Эта колода выдолблена из цельного ствола сосны, и, судя по всему, выдолблена лет 200 назад. Видишь, вода холодная стекает, родниковая, дерево не гниёт. Только мхом обросло. А дома у Андрона видел какие доски? Тоже, минимум, полметра шириной. Да и толщиной, наверное, полсотка или шестидесятка.

Потом прошли мимо клуба, обычного, крашенного в синий цвет деревянного здания, окружённого изгородью. Перед зданием стоял большой белый гипсовый бюст Ленина, у постамента которого лежали свежие полевые цветы. Над клубом развевался красный советский флаг. В углу Выживала заметил ещё один бюст, стоявший в куче уже пожухлой крапивы, почти скинувшей листья. На своё удивление заметил, что это гипсовый бюст Сталина, задвинутый в самый угол. Бюст, хоть и стоял в крапиве, но был в хорошем состоянии. Как говорится, убрали за ненадобностью и сменой государственной парадигмы, однако не выкинули, не разбили, аккуратно поставили в угол в надежде: вдруг ветер переменится и бюст ещё пригодится.

За клубом вдоль улицы тянулись большие причудливые дома, сложенные из громадных почерневших старинных брёвен, стоявших на высоких, белённых извёсткой фундаментах, сложенных из диких камней.

– Андрон говорит, этим домам уже по 200 лет, а они всё ещё стоят, – кивнул батя. – Дёгтем обмазанные, чтобы не гнили. Отсюда деревня пошла. Раньше тут казаки-староверы жили. Вот так-то вот, Семён... 200 лет – не шутка. А селу 300 лет!

Потом прошли ещё метров 100, тропинка повернула вправо, и через небольшую рощицу вывела к остановочной платформе, на которой скопилось уже порядочно народу, в основном, дачников. Что же, это означало ещё одну трудность, к которой Выживала уже начал привыкать здесь, в Советском Союзе: домой предстояло ехать в переполненной электричке... С грибами и большой сумкой овощей... Впрочем, опыт преодолевания этого уже имелся...

Глава 25. Вот и осень, точнее, зима...

А потом через несколько дней настала типичная сибирская осень. Мгновенно испортилась погода, подул резкий ветер, срывая жёлтые листья с деревьев, сыпануло мелким противным дождём и снежной крупой. Ночами стало подмораживать, да и днём стало холодно. И Выживала мгновенно ощутил, что такое проживание в неблагоустроенном бараке.

Это в городе городской житель не знает, что такое отапливать свой дом: отапливает его ТЭЦ или котельная, и следует заботиться лишь о батареях. С печным отоплением не так. За своё жизнеобеспечение отвечаешь лишь ты сам. В деревенском доме или неблагоустроенном бараке день почти всегда начинался с растопки печи. Однако печь топили только в том случае, если дома на день оставался кто-нибудь из взрослых, Выживала не в счёт.

Тот, у кого был выходной, по печке дежурил сам, следуя неписаному правилу: «Кто начал топить печь, тот и заканчивает».

Чистил топку от золы, закладывал в неё дрова, бумагу, уголь, потом поджигал и, дождавшись, когда начнёт прогорать первый запас топлива, подсыпал оставшийся уголь мелкими порциями. Осенью за раз истапливали по ведру угля. Обычная отопительная дневная доза: 10 поленьев среднего размера и ведро угля, половина которого угольная пыль, а половина – крупные блестящие куски, желательно антрацит. В такой развесовке топлива была своя логика. Большое количество угольной пыли забивает колосники и очень плохо горит, приглушая печку. «Бздит», как говорят деревенские. Но как-то же её надо сжигать: привозимый уголь примерно наполовину состоял из кусков, а наполовину из угольной пыли.

Чтобы угольная пыль более-менее хорошо горела, её проливали водой и перемешивали до состояния подсушенного бетона. Эта смесь угольной пыли и воды сгорала почти также хорошо, как и комки угля. Правда, пропорцию с водой держать надо было чётко – если воды будет больше, смесь могла вообще не загореться, а печка спустя некоторое время потухнуть.

Одного ведра угля с утра хватало, чтобы тепло держалось до ночи. Однако ночью печка уже окончательно остывала, и чувствовалось, что в доме некомфортная температура: уже, например, в майке или рубахе ходить было прохладно. Утром растопка начиналась по новой. И так каждый день.

Самое плохое случалось, если из дома все взрослые уходили, например, на работу. Оставлять топящуюся печку без надзора никто не решался, потому что один уголёк мог вылететь из поддувала и закатиться под доску, приведя к пожару, поэтому в таких случаях нетопленной печка могда оставаться до середины, а то и до конца дня. И тогда взрослые приходили с работы в абсолютно холодную квартиру. Прежде чем сесть ужинать и отдыхать, нужно было растопить печку. Потому что не затопишь: на следующий день здесь температура будет почти как на улице. Печь была сердцем квартиры Выживалы. Она давала тепло, еду, жизнь...

В бараке, где жил Выживала, холодало быстро: стены, сделанные из железнодорожных шпал, обитые дранкой, переплетённой сухим камышом и покрытые штукатуркой, не способствовали сохранению тепла. Холод шёл и снизу: прямо под досками пола, в 10 сантиметрах от них, уже была земля, точнее, насыпан слой печного шлака, который служил утеплителем. На полу лежали половики, однако и это не спасало от холодных сквозняков, гулявших под половицами.

А ещё сама доставка топлива. Барак ведь это не деревенский дом! У того же самого деда Андрона углярка и дровяник находились совсем рядом с домом, буквально в паре метров. Здесь же за углём и дровами нужно идти в сарай, который располагался в 50 метрах от подъезда. Причём идти в любую погоду и в любое время суток. Ночь на дворе, тёмный вечер, хлещет дождь на улице, валит снег, или ураган сбивает с ног, будь добр, иди в сарай и принеси топливо, иначе никак.

Возня с печкой отнимала много времени у взрослых, приносила много грязи и неудобств, но к сожалению, избежать этого было никак невозможно...

...Гораздо хуже стало, когда в ноябре стало ещё холоднее и подступила зима: тогда топить приходилось, как минимум, два ведра угля в день, при этом постоянно следить, чтобы колосники не забивались шлаком, иначе печка могла перестать топиться, постоянно нужно было шуровать топочную камеру, и этим заниматься необходимо на протяжении всего светового дня.

Постоянно нужно внимательно наблюдать, как топится печка: ходить засыпать уголь, шуровать его, ссыпая мелкий раскалённый шлак в поддувало. Работа это была очень важная: если уголь в печи перестанет гореть, то даже раскалённым докрасна он может оставаться очень продолжительное время. И из топки раскалённый докрасна шлак не выгрести, чтобы растопить печь по новой, и держать едва бздящую, не топящуюся печку не имеет смысла.

Однако и поздняя осень прошла неожиданно быстро: наступила зима. Настоящая, русская, сибирская, с хрустящим снегом и морозом. Отец привёз откуда-то из очередной командировки полутораметровую пышную ёлку. Такую, которые водятся только в тайге, на хороших плодородных землях: с большим количеством ветвей и по форме как конус, настолько пышные и длинные на ней были ветки. Именно такой формы ёлки всегда рисовали в новогодних открытках и показывали в мультиках.

Батя достал из-под кровати самодельную крестовину: два сколоченных крест-накрест деревянных бруска с прибитой железной трубой, отесал комель ёлки топором и вставил в крестовину. Аромат хвои сразу же расползся по всей квартире, намекая о Новом годе.

Батя оттуда же, из-под кровати, достал картонную коробку с игрушками и серпантином. Игрушки были настоящие, стеклянные, которые во времена Выживалы считались древним седым антиквариатом, и стоили бешеных денег. Сейчас же – пожалуйста, бери, наряжай ёлку. Развесив игрушки, украсили дерево серебристым, жёлтым и розовым серпантином-дождиком. Новый год настаёт!

В середине декабря родители стали приходить домой, принося домой яблоки, апельсины и мандарины. И, признаться, Выживала вкуснее фруктов, пожалуй, не едал в своём времени. Этому было только одно объяснение: сейчас продавали настоящие фрукты, без всякой химии и ГМО. Иногда родители приносили шоколадные конфеты, шоколад, зефир в шоколаде, в картонных коробках. Все лакомства тоже казались очень вкусными. Или действительно, сейчас продают всё натуральное, или детские рецепторы вкуса так устроены, что им всё кажется вкусным...

В детских садах начали проходить новогодние утренники, классические, мальчики – зайчики, девочки – белочки. Воспитательница в один из дней объявила родителям, что нужно сшить костюмы на утренник, как минимум, состоящие из головного убора и рубашки.

Вечером этого же дня мама вытащила из-под кровати швейную машинку «Зингер» в коричневом деревянном футляре. Весила древняя машина, похоже, порядочно, так как поднять её мама не смогла, и прибегла к помощи отца, попросив его поставить раритет на стол.

Батя водрузил машинку на стол, снял футляр и указал рукой. Садись, дескать, начинай. Выживала подошёл и с большим удивлением посмотрел на машинку. А ведь она ещё и импортная! На шильдике прилеплен орёл, надпись Singer. Made in Germany, и надпись: 1932 год. А машинке-то больше 50 лет, а она, похожая, всё ещё работает! Умеют же делать фрицы!

Естественно, машинка была с ручным приводом, приводилась в движение через боковое блестящее колесо с ручкой, которое находилось справа от корпуса. Мама правой рукой вращала за колесо, а левой рукой продвигала ткань над иглой. Казалось, это трудно, ведь в процессе шитья занята только одна рука, вторая нужна для привода машинки, но мама, как ни странно, справлялась довольно шустро. Стежки получались ровные, прямые, такие, которые получаются на фабричной электрической машине с ножным приводом, где у швеи задействованы сразу две руки.

Костюм, на удивление, вышел довольно простым: круглая серая плюшевая шапка с двумя ушами, на лбу пришитый коричневый нос и два голубых глаза, плюс нечто вроде серой накидки из плюша с пришитым сзади к заднице комком ваты, который должен символизировать заячий хвост.

Когда на Выживалу надели эту халабуду, он не смог удержаться от смеха. Более дурацкого положения не мог припомнить. Однако становилось интересно, что же такого будет на этом утреннике. Тем более воспитатель поручила ему выучить стихотворение:

У зелёной ели

Ветки поседели,

Значит, на дворе зима, вьюги и метели,

Значит скоро новый год

Обязательно придёт!

Естественно, такое примитивный стих Выживала выучил наизусть, и даже мог бы рассказать его с закрытыми глазами, по памяти.

...Новогодний утренник получился примерно такой же, каким Выживала помнил его из своего прошлого детства. Воспитатель была одета в Снегурочку, один из родителей в Деда Мороза, а пожилая нянечка, с добрым хриплым голосом, тайком смолившая Беломор за крыльцом, в бабку Ёшку, серую говёшку.

Сначала водили хороводы вокруг большой ёлки, усыпанной игрушками и дождиком из фольги, потом пришёл Дед Мороз с мешком, расшитым серебристым дождиком, сел под ёлкой на стул, и для того чтобы получить подарок, нужно было подойти к нему, встать напротив и рассказать выученный стих. На удивление, половина его одногруппников и одногруппниц, в том числе и Нинка, не могли справиться даже с таким простейшим заданием. Дети путали слова, хныкали, волновались, но в конце своих мытарств всё-таки получали долгожданный подарок. Выживала, естественно, чётко рассказал стих, получил благодарность от Деда Мороза и небольшой подарок в шуршащей плёнке, завязанной в узел, с нарисованной зелёной ёлкой.

Потом, когда подарки были все розданы, Дед Мороз предложил зажечь ёлку. И, как всегда, это было классическое «раз, два, три, ёлочка, гори». И традиционно грёбаная ёлка не хотела загораться с первого раза, и Дед Мороз при этом сказал, что нужно кричать громче, тогда она загорится. Потом ёлке мешала загораться бабка Ёшка, и её тоже надо было умасливать хороводом и прыжками вокруг ёлки.

Когда ёлка загорелась, провели вокруг неё ещё раз хоровод, и на этом утренник, посвящённый Новому году, оказался завершённым. Всё время, пока дети занимались этой ерундой, родители, у кого были фотоаппараты, фотографировали их. Сфотографировал Выживалу и батя, в нескольких позах и в нескольких местах.

Потом, вечером, придя домой, Выживала распаковал подарок. В нём лежали яблоко, апельсинка, две мандаринки, несколько шоколадных конфет, горсть карамели, десять противных белых и коричневых цилиндрических конфет-батончиков, большая шоколадка «Рот-Фронт», маленькая шоколадка «Вдохновение» и шоколадный батончик «Бабаевский» с начинкой из крема. Увидев всё это, неожиданно ощутил то самое чувство, которое испытывают дети, когда ковыряются в своём новогоднем подарке. Вот это здорово! Вспомнилось это сладостное чувство, и на душе сразу стало как-то хорошо...

...В самый аккурат перед Новым годом Выживала первый раз ходил в общую баню с матерью. И вот это была неоднозначная развлекушка! Отец как раз был на работе, а мать вдруг изъявила желание помыться и заодно искупать сына.

Выживала с большой неохотой воспринял это предложение, показавшееся ему абсурдным. До бани примерно 10 минут ходьбы, да и то, быстрым шагом, по летнему сухому асфальту. Летом можно прогуляться вообще не торопясь, наслаждаясь солнцем и хорошей погодой. Сейчас, зимой, когда на улице 15-20 градусов мороза, тротуары в пригороде зачастую не чищеные и занесённые снегом, в баню просто так не находишься и прогулкой не насладишься. Однако мама была непреклонна:

– Пошли давай! Где я тебя потом мыть буду? Кто воду будет таскать?

Выживала пожал плечами и начал одеваться. Всё получилось так, как он и предполагал. И снег с холодом на улице, и занесённые тротуары, и баня, до которой не так-то просто добраться. Но едва дошли до неё, как он понял, что мать держит путь в женское отделение. Выживала остановился метров за пять до крыльца и упёрся изо всех сил, нахмурив брови домиком.

– А зачем мне туда? – недоуменно спросил он. – Я в мужской зал хочу. Не пойду сюда! Не хочууу!

– Ага, чтобы ты один туда пошёл, свалился или тебя током ударило? – с неизменной женской логикой спросила мама и дёрнула Выживалу за руку. – Пошли со мной! А то по жопе сейчас получишь!

В женском отделении общей бани обстановка была почти такая же, как в мужском, но, естественно, было намного чище. Очевидно, что здесь старались поддерживать уют. Где можно, где нельзя, стояли и висели горшки с цветами, на полу были расстелены половики, но в целом, обстановка смотрелась намного более комфортная, чем в мужском отделении. А ещё здесь не было игроков в домино и карты, которые зачастую днями просиживали в бане, постепенно запрыгивая в парилку, выходя оттуда, заправляясь у банщика пивом, играя в азартные игры, потом повторяя круг по новой. У женщин за столами никто не сидел, и пиво с чаем никто не покупал. Редко-редко одна из посетительниц покупала стакан горячего чая, сидела, завернувшись в белую простыню, и неспешно попивала чаёк.