Текст книги "Калифорния на Амуре"

Автор книги: Анонимус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Кажется, зверю не понравилась интонация человека – в глазах его мелькнули злые искры, и он снова зарычал. Загорский зажмурился и приготовился ко второму удару, еще более болезненному, чем первый. Что ж, как сказал бы Ганцзалин, сколько веревочке ни виться, а все конец будет.

Однако удара почему-то не последовало. Вместо него совсем рядом с Загорским раздался звонкий лай. Загорский открыл глаза и скосившись в сторону, увидел, что справа от него прыгает и осыпает тигра отборнейшим брехом мохнатое чудо-юдо.

– Буська, – Нестор Васильевич изумленно глядел на нежданную защитницу. – Бусенька!

Собака повернула в его сторону голову и, кажется, даже подмигнула, как будто желая сказать: «Ничего, господин надворный советник, не робейте! Сейчас мы эту полосатую обезьяну утрамбуем в лучшем виде».

И сделала в сторону тигра быстрый ложный выпад, как будто собиралась куснуть его за бок. Оторопевший от такой наглости хищник даже отступил на шаг. Собака заскакала вокруг него, заливаясь лаем и делая вид, что хочет броситься.

Сердце Загорского дрогнула. Глупая Буська, куда же она лезет?!

– Не смей, – крикнул он, – назад!

Что же она делает?! Стоит тигру изловчиться и сомкнуть страшные клыки на лохматом буськином загривке, и жизнь ее, веселая жизнь таежной собаки прервется самым страшным образом.

Так оно и вышло. Тигр обманул бдительность Буськи каменной неподвижностью, а сам, улучив момент, бросился на нее и ударил лапой. Собака взвизгнула от удара и кубарем покатилась прочь, потом, скуля, поползла в сторону.

Тигр, не спеша, отправился за ней следом. Кончено, пропала Буська! Она явилась защитить Загорского, а теперь сама падет жертвой чудовищных когтей и клыков.

– Стой, гад! – рявкнул вслед хищнику Загорский. – Стой, мерзавец!

Но брань не помогла – тигр только ударил нервно хвостом по снегу, как бы говоря: жди, человек, сейчас придет и твоя очередь… Однако за пару секунд до того мгновения, как шея Буськи хрустнула бы под лапой зверя, быстрая хвостатая тень метнулась к тигру и перегородила ему дорогу, не позволяя подойти к собаке близко.

Надворный советник не верил своим глазам: откуда-то из чащи явилась тигрица и теперь глухо рычала, готовая броситься на тигра. На груди ее Загорский разглядел знакомое треугольное клеймо – это была Альма, неожиданно для всех участников этой драмы вставшая на защиту своей подруги Буськи.

Перед глазами Загорского разворачивался новый раунд смертельной схватки. Конечно, тигрица была куда более серьезной противницей для тигра, чем любая собака. У нее, как и у него, были острые клыки и чудовищные когти, она была ловка и быстра, как молния. Однако Альма была намного меньше тигра и очевидно уступала ему в мощи. Что будет, когда тигр разделается с Альмой, которой так не вовремя овладели дружеские чувства?

Тигрица между тем грозно рычала, отпугивая врага. Тигр сделал навстречу ей быстрый шаг, она страшно взревела и подняла переднюю лапу, предупреждая – не подходи!

И тут случилось нечто удивительное, даже фантастическое. Вместо того, чтобы броситься и разорвать тигрицу, тигр опустился на снег, прижался нему и пополз к ней, всем видом демонстрируя миролюбие и покорность.

Шерсть на загривке у Альмы вздыбилась, она от неожиданности попятилась назад. Однако тигр все так же лежал, глядя на нее снизу вверх и не смел подняться. В желтых глазах тигрицы попеременно отображались страх, недоумение, изумление, а он все лежал и смотрел на нее…

И вдруг она как будто прозрела, как будто разглядела что-то – такое знакомое и милое ее тигриному сердцу. В этом большом мощном хищнике, одним ударом лапы способном свернуть голову лошади, она узнала своего детеныша, тигренка Большелобого, с которым их разлучили много месяцев назад.

И это действительно был он.

Когда тигроловы поймали мать в сети, Большелобый затаился неподалеку и ждал. Он сам не понимал, чего он ждет и на что надеется. Инстинкт подсказывал ему, что надо бежать, бежать как можно скорее и дальше, но любовь к матери и голос крови останавливали его. Если бы он мог передать свои чувства в словах, он бы, наверное, сказал, что мать жива, а раз так, ей можно помочь, и поможет ей не кто иной, как он, Большелобый.

Много дней и ночей он крался за телегой тигроловов, пока они не передали мать старому Чжану, который посадил ее в клетку и отвез в Желтугу. К счастью, подвода с тигрицей передвигалась медленно, так что Большелобый успевал и поохотиться, и отдохнуть, и снова догнать телегу. Иногда он терял ее из виду, и даже нос не мог подсказать ему, в какую сторону везут мать. И тогда он доверялся голосу крови, голосу сыновней любви, и тот всякий раз выводил его в нужном направлении. За долгие месяцы путешествия он вырос, повзрослел и из подростка превратился в сильного молодого тигра, который готов был дать бой кому угодно. Но не это было его целью, его целью было освободить мать, и снова быть с ней рядом, как это было совсем недавно, когда они с сестрой только-только родились.

Он знал, что мать его находится на прииске, однако было очень трудно к ней подобраться. По ночам по прииску ездили вооруженные всадники, лаяли собаки, а клетку с тигрицей старый Чжан обычно закрывал огромным куском парусины, так что разглядеть Альму было трудно. И когда Большелобый иногда все же пробирался к клетке, мать рычала на него из клетки, не узнавая его запах и не желая вступать в контакт.

Но вот позапрошлой ночью ему повезло. Он вышел из леса и тенью пробрался на Орлово поле мимо спящих собак и глупых всадников. Старый Чжан забыл накрыть клетку с Альмой защитной тканью, и она спала прямо под немеркнущим оком луны. Возле клетки Большелобый увидел двух человек, которые о чем-то переговаривались, глядя на тигрицу. Сначала тигр решил, что они хотят сделать что-то дурное его матери и приготовился броситься и, если понадобится, растерзать обоих. Однако они не тронули Альму и вскоре ушли – сначала один, а затем и второй.

Дождавшись, пока двуногие уйдут, Большелобый прокрался прямо к клетке. Тигрица к тому моменту уже заснула и не почувствовала, как он оказался рядом.

Большелобый, несмотря на молодость, был очень умный тигр. Много дней он шел по пятам за людьми, не обнаруживая себя, и хорошо изучил их повадку. Он знал, что клетку с Альмой запирают двумя способами. Первым способом был ключ, и тогда открыть клетку мог только тот, кто ее закрыл. Вторым способом был засов. В этом случае изнутри клетку открыть было нельзя, но можно было отодвинуть засов снаружи, и ключа при этом не требовалось.

Он много раз видел, как это делали люди и решил, что он и сам на такое способен. Теперь пришел час проверить его догадки. Стоя возле клетки, он поднял могучую лапу и стал толкать ей тугой засов. Он немного нервничал и все оглядывался назад – не явятся ли собаки или вооруженные винтовками всадники? – а оттого никак не мог попасть точно в задвижку огромной своей могучей лапой. Но в конце концов одна из попыток все-таки завершилась успешно, и засов был отодвинут. Большелобый взглянул внутрь и увидел горящие в темноте желтые глаза Альмы – тигрица проснулась и молча наблюдала за ним.

Большелобый издал негромкое нежное мурлыканье, приглашая мать выйти из заточения и бежать с ним в лес, на волю. Тигрица, однако, даже не пошевельнулась. Может быть, она не узнала подросшего сына, может быть, опасалась, что все это – очередная подлая каверза людей, которые поначалу разлучили ее с детьми, а потом заключили в клетку.

Видя, что тигрица не торопится выйти, сын решил ей помочь. Он наложил могучую лапу на прутья, зацепил их когтями и потянул дверь клетки на себя. Скрипнув негромко, та отворилась настежь.

И тут случилось нечто такое, чего никак не ждал Большелобый. В один прыжок Альма вырвалась из клетки, рявкнула на остолбеневшего тигра и огромными прыжками помчалась по Миллионной улице в сторону прииска. Преодолев оцепенение, тигр побежал следом за ней, однако тут проснулись приисковые собаки, выбежали на улицу и стали ужаснейшим образом брехать на Большелобого. Он не боялся собак – это были скандальные, прилипчивые и трусливые существа, – но на их лай могли явиться люди с ружьями.

Пришлось изменить направление и бежать в другую сторону. Следы матери он, конечно, потерял и потом целых два дня бродил по лесу, пытаясь отыскать ее. Время от времени он подавал голос, приводя в трепет приискателей – Большелобый надеялся, что мать услышит его зов, узнает и отзовется.

В какой-то миг ему даже показалось, что он вышел на след Альмы, однако рядом с тигриными увидел он собачьи следы. Это вполне могло быть, если, например, Альма охотилась на одичавшую собаку или, напротив, собака вместе с людьми шла по следам тигрицы. Однако возле собачьих не было человеческих или лошадиных следов, более того, собачьи и тигриные следы шли рядом, как будто тигр и собака вместе прогуливались по лесу. Это изумило и озадачило Большелобого: по его мнению, такого никак не могло быть, и он не пошел дальше по следу, а вместо этого взялся скрадывать стадо диких свиней.

Большелобый ошибался и понял это после того, как неожиданно для себя вышел к месту, где к старой пихте был привязан Загорский. Изумленный непривычным положением человека, Большелобый некоторое время размышлял, как ему поступить. Можно было просто пройти мимо, но инстинкт требовал от него уничтожить человека – тем более, что тот, кажется, был совершенно беспомощен.

И вот, когда он взялся за дело, неожиданно явилась косматая брехливая собачонка, которая прыгала вокруг него и вводила тигра в чрезвычайное раздражение. Улучив момент, он ударил ее лапой. Страшные его когти скользнули вдоль густой гладкой шерсти и, кажется, не принесли собаке заметного вреда. Однако сам удар был такой силы, что оглушил врага. Собака на время потеряла способность сопротивляться, и могла только ползти по снегу и жалобно скулить. И вот когда Большелобый двинулся к ней, чтобы разорвать на части, внезапно появилась тигрица и заслонила ее своей грудью.

И вот тут-то и случилось чудо. Большелобый вспомнил, как вел он себя, когда был еще тигренком и лег на снег, пополз к Альме и перевернувшись на спину, открыл ей беззащитный живот, как делает всякий котенок рядом с матерью, чтобы она вылизала его с ног до головы.

И она узнала его, и замурлыкала в ответ, и лизнула. И он поднялся со снега и стал с упоением ласкаться к ней, лизать ей голову, морду, уши и шею. И так они лизали друг друга некоторое время, а потом поднялись и, не обращая внимания на Загорского, двинулись прочь.

Надворный советник с некоторым изумлением смотрел на то, как развивались события. В каком-то смысле все это можно было назвать чудом, и, видимо, чудом это и было.

Впрочем, чудо это не спасло его, но лишь отсрочило гибель. Да, прямая опасность смерти от тигриных зубов миновала, однако возникла новая. Тигр, ударив его, не нанес ему сильных ран и не задел внутренних органов – его защитила дубленая куртка – однако сильно поцарапал. Теперь из глубоких царапин на животе обильно сочилась кровь. Его норвежский свитер плотной вязки в нижней части уже промок насквозь, а кровь все не думала останавливаться. Оставалось надеяться, что на холоде мокрый свитер быстро залубенеет, прилипнет к ранам и кровь рано или поздно свернется и остановится.

Впрочем, и это едва ли спасло бы его. Во-первых, кроме тигров в лесу хватает и других опасных хищников, во-вторых, вместе с кровью надворный советник стремительно терял запасы тепла. Мороз в лесу стоял не слишком сильный, но вполне достаточный, чтобы истекающий кровью человек замерз насмерть всего за какой-нибудь час.

Загорский, однако, не сдавался. Он пробовал выкручивать запястья из веревок, но они были затянуты вмертвую, а, кроме того, он потерял уже слишком много сил. Может быть, закричать в надежде, что кто-то услышит?

И он попробовал.

– Э-ге-гей! – хрипло крикнул надворный советник.

Однако голос его в зимнем лесу звучал так странно и страшно, что он умолк. Так едва ли дозовешься до людей, а вот хищников привлечь можно запросто.

Он умолк, прикрыл глаза и стал думать. Точнее сказать, он погрузился в медитацию. Но не в ту медитацию, о которой писали русские и западные поэты и которая была лишь синонимом уединенных размышлений. То, что он делал сейчас, в Индии называлось словом «дхья́на», а в Китае – «цзинцзо́». Это было своего рода погружение в молчание, пустоту, созерцание невидимого, а точнее, еще непроявленного, несуществующего. Смысл такого рода медитации состоял в том, чтобы дать проявиться подлинному сознанию, тому, которое существует независимо от воли и желания человека и настолько же превосходит его, насколько Джомолунгма превосходит лежащий у ее подножия камень. Это подлинное сознание не является частью человеческого мозга, но находится с ним в постоянной связи и способно решать такие вопросы, с которыми не справится обыденный мозг. Именно благодаря подлинному сознанию мозг какого-нибудь фельдфебеля может выиграть битву, которая не по зубам Наполеону и Александру Македонскому – нужно только дать ему свободу.

Поэтому сейчас надворный советник не думал и не подстегивал себя, пытаясь найти выход из безвыходной ситуации – пусть мозг работает сам, не будем ему мешать.

Но мозг почему-то отказывался работать. Возможно, сказывался холод, возможно, надворный советник потерял слишком много крови, и мозг теперь недостаточно снабжался кислородом. Нестор Васильевич отчетливо почувствовал, как коченеют его щеки, как смертный холод охватывает все его тело.

Какая жалость, однако… Стоило избегнуть тигриных когтей, чтобы банально замерзнуть в лесу!

Впрочем, смерть его не будет мучительной. Он просто тихо уснет, чтобы потом всю оставшуюся вечность смотреть бесконечные сны. Интересно, что будет ему сниться, когда земная жизнь его прекратится: детство, отрочество, первая любовь, первые расследования, что-то еще… Богоматерь ли ему приснится или милосердная Гуаньинь?

Когда спустя полчаса на поляну выбежала собака, человек, привязанный к дереву, уже не шевелился. Снег все еще шел, но снежинки, упавшие на его лицо, теперь не таяли.

Буся, чуть прихрамывая, подошла к человеку, поднялась на задние лапы и стала лизать его лицо. Она лизала его усердно, сильно, с такой страстью, словно не человек он был, а замерший щенок, и этот материнский порыв, кажется, совершил чудо. Спустя минуту запорошенные снегом ресницы дрогнули и обветренные бледные губы беззвучно зашевелились.

Собака залаяла, потом стала зубами дергать за веревки, которыми надворный советник был привязан к дереву. Но даже ее крепкие челюсти оказались бессильны перед крепкими путами. Человек больше не шевелился.

Буська перестала терзать зубами веревку, замерла и стала прислушиваться к чему-то. Потом повернулась в сторону леса и, сорвавшись с места, скрылась в чаще. Губы Загорского приоткрылись, он хотел что-то сказать, но сил у него уже не было. Он уронил голову на грудь и замер, словно ледяное изваяние.

Он уже не видел, как пять минут спустя из леса выехали несколько всадников на низкорослых мохнатых лошадках. Впереди процессии, указывая путь, бежала Буська, за ней ехала та самая барышня-гимнастка, которую Загорский с Ганцзалином защитили при первом появлении в Желтуге, следом – сам Ганцзалин и еще три человека, все с винтовками.

– Молодец, собака, – сказал Ганцзалин, соскакивая перед бездыханным телом надворного советника, – получишь от меня мозговую косточку.

Он озабоченно коснулся холодной щеки господина, потом повернулся к данцзяфу.

– Дайте нож, – сказал он, – его нужно освободить.

Разбойница нахмурилась.

– Его ударил тигр – видишь, сколько крови вытекло. Его не спасти, он умер.

Но Ганцзалин только упрямо покачал головой: его господин не умер. Он не мог просто взять и умереть, он никогда не оставил бы Ганцзалина одного.

– Дайте нож, – повторил он глухо, глядя перед собой невидящими глазами, – нужно разрезать веревки.

Помедлив пару секунд, барышня кивнула Цзи Фэйци, разбойник подъехал и молча протянул Ганцзалину нож. Тот рубанул по веревкам с такой яростью, словно это не веревки были, а змеи, опутавшие тело его господина…

Глава одиннадцатая. Волчья орхидея

Загорского погрузили на одну из лошадей и привезли прямо в зимовье хунхузов, где его осмотрел лекарь разбойников Лао Тай. Это был немолодой уже китаец с лицом заскорузлым и сумрачным, как старая коряга.

– Много крови потерял, – сказал лекарь, исследовав раны. – Сильно охладился. Другой бы умер, а этот очень крепкий. Надо лечиться, как следует лечиться. Лежать, отсыпаться, пить лекарства-я́о.

И влил в холодные уста надворного советника полстакана какой-то темной горячей бурды, которую сам же и приготовил, смешав в котелке разного цвета и консистенции порошки. Затем он зашил раны на животе и намазал их особой мазью, которую называл эликсиром Хуа́ То. Эликсир этот, если верить Лао Таю, должен был заживить раны так, что от них не осталось бы даже шрамов…

Ганцзалин дежурил у постели Загорского всю ночь, не смыкая глаз, и раз в два часа вливал ему в рот целебный отвар. К утру господину стало лучше, и он открыл глаза.

– А, – сказал он чуть слышно, – Ганцзалин. А я уж думал, мы с тобой только на том свете увидимся.

– Рано еще на тот свет, – ворчливо отвечал помощник, в отблесках танцующего в печке огня лицо его приобрело какой-то демонический красный оттенок. – У нас тут еще не все дела закончены.

– Да, – проговорил Нестор Васильевич, как будто что-то вспомнив, – дела.

И попытался сесть на своей лежанке. Однако безуспешно: ему сделалось нехорошо, и он был вынужден снова опустить голову на подушку.

– Куда?! – зашипел помощник. – Вас тигр порвал, у вас инфлюэнца, кровь вся вытекла, а вы опять за свое? Верно люди говорят: хоть кол на голове чеши!

– Ты не понимаешь, – отвечал господин с закрытыми глазами, недавний порыв забрал у него последние силы. – Я нашел того, кто распространяет фальшивые деньги в Желтуге.

Ганцзалин пожал плечами: не бином Ньютона, это китайский староста Ван Юнь. Загорский открыл глаза и посмотрел на помощника: откуда он знает?

– Хунхузы сказали, – коротко отвечал Ганцзалин.

Нестор Васильевич удивился: какие еще хунхузы?

– У которых мы в гостях, – помощник говорил совершенно спокойно, как будто знакомство с лесными разбойниками было делом вполне обычным.

Загорский скосил глаза и при слабом свете, который давали тлеющие в печи угли, разглядел в глубине фанзы несколько лежанок, на которых мирно спали какие-то люди.

– Ничего не помню, – пожаловался он. – Как мы оказались у хунхузов?

Помощник отвечал, что сначала у них оказался он, Ганцзалин. Когда он явился со своей разведывательной миссией в китайское поселение, соглядатаи донесли бандитам, что в поселении бродит внушающий опасение китаец, вероятно, шпион. Хунхузы заманили его в пустой дом, под прицелом нескольких ружей связали и оставили там до появления главной разбойницы, госпожи данцзяфу.

– Убить меня хотели, – наябедничал помощник, – но раньше собрались пытать, чтобы я им все про нас с вами рассказал.

– Как же ты спасся? – удивился Загорский.

Вид у Ганцзалина сделался важным.

– Как говорят французы, шуршите женщину[19]19
  Ганцзалин, как обычно, коверкает поговорки, очевидно, имея в виду «Шерше ля фам» – «Ищите женщину».


[Закрыть]. Там, где бессильна сила, побеждает красота.

Загорский был совсем слаб, но самодовольный вид Ганцзалина его позабавил.

– Ну, и кого же ты нашуршал, позволь узнать?

Оказалось, помощник нашуршал не кого-нибудь, а саму госпожу данцзяфу, которая была главарем местной шайки хунхузов и одновременно – той самой девушкой-гимнасткой, которую они с господином вырвали из лап разъяренной толпы в день приезда в Желтугу. Явилась она очень вовремя – как раз, когда Ганцзалина начали пытать. Разумеется, они тут же узнали друг друга.

– Чудеса, – подивился Нестор Васильевич. – С другой стороны, если взглянуть с точки зрения мировой гармонии, все очень справедливо. Ты сделал доброе дело, а спасенная тобой барышня, в свою очередь, спасла тебя.

Ганцзалин в ответ проворчал, что вообще-то спас он себя сам. Госпожа данцзяфу была у него в долгу, но, тем не менее, велела пытать, пока он не скажет, зачем они с хозяином явились в Желтугу.

– Бедняга, – посочувствовал надворный советник, – могу себе представить, какие пытки придумали для тебя здешние разбойники.

Ганцзалин, однако совершенно не хотел этого представлять, а тем паче – испытывать на себе. Если бы его запытали до смерти, никому бы это пользы не принесло. И потому он сказал хунхузам всю правду.

– Всю правду? – изумился надворный советник. – И какую же, интересно, правду ты им сказал?

Ганцзалин признался, что они с его господином явились в Желтугу, чтобы поймать и покарать фальшивомонетчиков.

– И что же хунхузы?

– Сказали, что помогут нам…

Оказывается, сами хунхузы уже несколько раз становились жертвами желтугинских фальшивомонетчиков, когда грабили приискателей, которые покидали Желтугу. При этом выяснилась удивительная вещь: фальшивые деньги были только у русских приискателей.

– Любопытно, – оживился Нестор Васильевич. – Выходит, скупщик Юй Лучань не давал китайцам фальшивых червонцев? Только русским?

Ганцзалин отвечал, что это как раз не удивительно, потому что китайцев больше интересовали не русские червонцы, а китайские юани. А фальшивых юаней, судя по всему, Юй Лучань не имел.

– Интересно, почему? – задумался надворный советник, глядя в окно, где ночь понемногу начала сереть, приуготовляясь к наступлению утра. – Почему китаец стал распространять именно русские фальшивые деньги, а не китайские?

Ганцзалин пожал плечами. Вероятно, потому, что он – китайский подданный. Желтуга, хотя и провозгласила себя независимой республикой, находится на территории Поднебесной. Если бы менялу поймали с фальшивыми юанями, здешние власти вздернули бы его на первой же сосне. А до фальшивых русских денег китайцам нет никакого дела.

– Китайцам – да, – согласился Загорский. – А что, если бы подделку обнаружили русские граждане Желтуги? Боюсь, хитроумного Юй Лучаня даже вешать бы не стали, а просто четвертовали бы – и дело с концом.

Ганцзалин кивнул. Так-то оно так, вот только банков на территории Желтуги нет, а простые приискатели не отличат фальшивый червонец от настоящего. А когда червонцы эти доберутся до какого-нибудь банка, концов уже не сыщешь.

– Н-да, – сказал надворный советник задумчиво, – общая идея вполне ясна. Но мне почему-то кажется, что махинация эта чем-то перегружена. И я даже знаю, чем. Во всей истории совершенно лишним мне представляется староста Ван Юнь. Чтобы сбывать фальшивые деньги, довольно было бы одного китайского менялы. А он-то как раз в этой пьесе играет вспомогательную роль. Главный здесь – именно староста.

Ганцзалин удивился – из чего же следует такой вывод? Загорский отвечал, что, когда он разговаривал с менялой, тот был крайне испуган и твердил, что его заставили. А когда Нестор Васильевич попытался узнать, кто именно его заставил, староста нанес ему предательский удар со спины. Из чего можно со всей ясностью вывести, что именно Ван Юнь играет здесь первую скрипку, а вовсе не меняла.

– Однако староста – должность очень хорошая и выгодная, – продолжал Загорский. – Это, с одной стороны, власть, с другой – деньги. Почет, уважение, никакой тяжелой работы в шурфах. Вопрос, чего ради Ван Юнь решил так рисковать, причем рисковать дважды: сначала, когда затеял историю с фальшивыми деньгами, потом – когда решил меня убить?

Ганцзалин отвечал, что убить – это как раз понятно. Убить – и в воду концы. Надворный советник, однако, с ним не согласился. Убив его, концы в воду старосте спрятать будет весьма затруднительно. Во-первых, есть соучастник преступления – меняла Юй Лучань. Он человек трусливый, слабый и, если на него надавить, быстро во всем сознается. И уж тогда старосте не поздоровится. По закону Желтуги преступника должны будут казнить тем же способом, которым он убил жертву. А это значит, его живьем отдадут на съедение диким зверям.

– Староста может убить и Юй Лучаня, – заметил помощник. – Чтобы тот не проболтался.

Загорский отвечал, что кроме менялы есть и другие свидетели. Когда он с наганом в руке вошел к лавку Юй Лучаня, его видели несколько русских приискателей. Если дойдет до следствия, они, разумеется, расскажут обо всем Прокунину. Русский же староста – человек решительный, он доберется до Ван Юня и заставит его говорить. Все это не мог не понимать Ван Юнь, и все же пошел на преступление. Вопрос: почему?

– Об этом надо бы спросить самого старосту, – заметил Ганцзалин.

– Дельный совет, – иронически проговорил Загорский. – Особенно, если учесть, что я, как сказали бы британские спортсмены, несколько не в форме, проще говоря, лежу пластом.

– Ну, так подождем пару дней, когда вы придете в себя, – беспечно отвечал помощник.

Надворный советник нахмурился – нет, так долго ждать они не могут. За это время и Ван Юнь, и меняла убегут из Желтуги. Впрочем, скорее всего, они и так уже сбежали. Но дело даже не в этом. Его не оставляет мысль, что все последние события стали возможны только потому, что китайский староста доподлинно знал: Амурской Калифорнии очень скоро придет конец.

– Фассе не зря предлагал мне сделаться командующим желтугинской армией, а Прокунин – писать увещевательное письмо цицикарскому амбаню, – продолжал Загорский. – Они понимают, что китайцы не будут терпеть здешнюю вольницу, тем более, что она замешана на золоте, которое по праву должно принадлежать Срединной империи, а не какой-то там Амурской республике. Очень скоро на горизонте появится китайская армия, которая разнесет тут все вдребезги и перебьет всех, не глядя на подданство. В этот раз желтугинцы настроены дать китайцам отпор – и это крайне опасно. Я даже думать боюсь, сколько тут поляжет народу, когда начнется заваруха. Вопрос только в том, когда именно она начнется. Фассе полагает, что речь идет о месяцах, Прокунин – о неделях. В случае естественного хода событий, вероятно, так бы оно и случилось…

Тут Загорский умолк и молчал примерно с минуту. Потом посмотрел на помощника. Взгляд его был задумчив.

– Когда я писал письмо амбаню, я использовал все свое красноречие, весь дипломатический навык, – сказал он. – Я намекнул, что руководство Желтуги в лице Фассе и Прокунина намерено в ближайшее же время покинуть прииск, а следом за ним потянутся и простые старатели. Думаю, для китайцев это прозвучало бы правдоподобно, они бы поверили и подождали еще, тем более, воевать они не любят. Но это сработало бы только в том случае, если бы Ван Юнь отправил мое письмо амбаню. А он ведь мог его и не отправить. Более того, от имени руководства Желтуги он мог написать свое собственное письмо, которое не только не остановит китайцев, а, напротив, спровоцирует скорое нападение. Тут начнется такая бойня, что Троянская война покажется легкой прогулкой. Вероятно, именно поэтому китайский староста решил просто скормить меня тиграм. Получилось бы – хорошо, нет – ничего страшного: все равно Желтуге остались считанные дни.

– Что же делать? – спросил Ганцзалин с тревогой, видно было, что слова господина он принял всерьез.

– Отправляйся в китайское поселение, найди там старосту Ван Юня и допроси. Если его уже нет, допроси менялу. Если и он сбежал, иди к Прокунину, расскажи ему то, что слышал от меня: пусть немедля готовит вывоз людей из Желтуги.

– А что насчет фальшивых денег – искать или нет?

Загорский посмотрел на помощника с удивлением: какие там деньги – если они не успеют, погибнут сотни, тысячи людей. Ганцзалин кивнул и, поднявшись, двинулся к выходу из фанзы. Шел он тихо, чтобы не разбудить хунхузов, однако все было напрасно – с ближней к ним лежанки поднялся Цзи Фэйци, смотрел вроде приветливо, но с какой-то тайной угрозой.

– Куда идешь, друг? – спросил он, ласково улыбаясь.

Ганцзалин отвечал, что идет он проветриться.

– Проветрись прямо тут, вон в углу горшок стоит, – отвечал Цзи Фэйци. – На улице по такому ветру все хозяйство отморозишь, девушки любить не будут.

Ганцзалин подумал несколько секунд и сказал, что идет он по срочному делу, касающемуся тех самых фальшивомонетчиков, которых они собрались наказать вместе с хаоханями.

– Один ты не справишься, надо всем идти, – проговорил хунхуз. – Когда данцзяфу скажет, тогда и пойдем.

Ганцзалин в некотором раздражении отодвинул с дороги Цзи Фэйци и подошел к двери. Тут, однако, ждал его сюрприз. В слабом свете начинающегося утра он разглядел, что дверь заперта изнутри на висячий замок. Он повернулся к Цзи Фэйци и увидел как тот, улыбаясь показывает ему большой железный ключ.

В ярости Ганцзалин шагнул к хунхузу, но тут же и замер на месте. Разумеется, он легко мог сбить противника с ног и отобрать у него ключ. Но, во-первых, даже если бы он вышел наружу, в руках у разбойников оставался беспомощный господин. А во-вторых… Во-вторых, за спиной его раздался щелчок. Ганцзалин медленно повернул голову и краем глаза увидел, что за спиной его стоит первый старший брат Пэн Гун и целится из винтовки ему прямо в затылок.

Нет, положительно, сейчас не самый подходящий момент, чтобы ссориться с хаоханями. Он поглядел на Загорского. Надворный советник лежал, прикрыв глаза: кажется, он потратил на разговор слишком много сил и снова впал в беспамятство.

Ганцзалин отошел от двери и угрюмо уселся рядом с лежанкой Загорского.

– Спешить некуда, – примирительно проговорил Пэн Гун, опуская ружье. – Когда данцзяфу скажет, тогда и пойдем.

Глядя на неподвижного Загорского, Ганцзалин вдруг почувствовал, что ужасно хочет спать.

– Где тут у вас можно лечь? – спросил он мрачно.

– Ложись на мое место, – предложил Цзи Фэйци, – я уже выспался.

И показал на лежанку, самую близкую к двери. Ганцзалин кивнул и, сбросив охотничьи у́лы[20]20
  Улы – обувь.


[Закрыть], полез на лежанку как был, в одежде. Впрочем, тут все так спали, хунхузы не пользовались постельным бельем, исключая, может быть, данцзяфу, но у той была своя фанза, спрятанная в лесной чаще еще лучше, чем общее зимовье хунхузов.

Сейчас в фанзе их было восемь – шесть хунхузов и они с господином. Но это, конечно, была далеко не вся банда. Четверо под видом цирковых гимнастов шпионили в русской части Желтуги, еще несколько сбывали товары китайским приискателям. Кроме того, человек десять растворились в окрестных деревнях, они должны были следить, не появится ли угроза со стороны китайских властей и цицикарского амбаня. Времена были тревожные, неустойчивые, и хунхузы больше времени тратили на шпионаж, чем на свои прямые обязанности грабителей и душегубов. Впрочем, банда данцзяфу по сравнению с другими была далеко не самой жестокой. Однако, несмотря на это, банде удавалось выигрывать соперничество с другими шайками – исключительно благодаря уму и ловкости самой данцзяфу. Как уже говорилось, данцзяфу было не имя, а название должности в шайке. Саму же предводительницу звали Лань Хуа́, Орхидея. Это имя дали ей сами разбойники – за ее красоту и благородство.