Текст книги "Калифорния на Амуре"

Автор книги: Анонимус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Видя, что пленник не отвечает, Пэн Гун дал ему тяжелую затрещину и повторил вопрос:

– Зачем ты приходил к Юй Лучаню?

От ярости лицо Ганцзалина перекосилось, но он все-таки овладел собой и отвечал спокойно:

– Хотел узнать, почем он скупает золото. Люди говорили, что господин Юй платит больше остальных.

– У тебя разве есть золото? – спросил Пэн Гун.

Ганцзалин отвечал, что золота у него пока нет, но оно у него будет, когда он выберет себе участок и начнет на нем работать.

Пэн Гун усмехнулся – Ганцзалин опять врал. Когда приискатель появляется в Желтуге, он в первую голову делает три вещи: ищет себе жилье, ищет себе участок, где будет работать и, наконец, идет к старосте, чтобы представиться и подать заявку на участок. Ничего этого Ганцзалин не сделал. Значит, он либо сумасшедший, либо шпион.

– Я не шпион, – быстро отвечал Ганцзалин.

– Значит, ты сумасшедший-фэ́нцзы?

Пленник молчал. Ему совсем не хотелось объявлять себя душевнобольным, к этой категории людей в Китае относились неважно. Считалось, что психическая болезнь возникает не на ровном месте, а когда нарушаются нормы морали – причем как самим больным, так и членами его семьи, например, родителями, которые неправильно его воспитали. Сумасшествие часто передавалось из поколение в поколение, и это уже означало, что в нем виноваты предки, а это могло стать источником неизбывного стыда для всего рода.

Именно поэтому появление сумасшедшего в семье старались скрывать – чтобы не вызвать осуждения знакомых и чтобы не возникло трудностей у его родных. Братьям и сестрам душевнобольного, например, трудно было жениться и выйти замуж, их с неохотой брали на службу, особенно государственную.

Даже врачей к сумасшедшим обычно не звали, а попросту изолировали их и сажали на цепь. Впрочем, и врачи традиционной медицины, если уж они добирались до такого больного, часто лечили его совершенно варварским способом – давали ему рвотное и слабительное, что сильно истощало организм, и ослабший больной уже не мог быть опасен для окружающих.

Так или иначе, но если бы Ганцзалин назвал себя сумасшедшим, на приличное обхождение рассчитывать ему не приходилось бы и щадить его никто бы не стал. Поэтому он и молчал сейчас, глядя в хитрые глаза хунхуза.

– Ты врешь, – снова сказал Пэн Гун, – ты не сумасшедший, ты шпион. Ты приехал в Желтугу вместе с иностранным дьяволом-гуйцзы. Кто он такой, и зачем вы здесь?

Ганцзалин аккуратно повторил легенду, которой потчевал надворный советник президента Амурской Калифорнии господина Фассе. Но то ли Пэн Гун был умнее Фассе, то ли просто был крайне недоверчивым человеком, но Ганцзалину он не поверил ни на грош.

– Ладно, – сказал он, – ладно. Не хочешь говорить? Хранишь верность хозяину? Тем хуже для тебя.

Он повернулся к Цзи Фэйци, который стоял у него за спиной.

– Раскалил? – спросил он.

Цзи Фэйци молча кивнул и протянул командиру шило. Пэн Гун взял шило за рукоятку, поднес к носу Ганцзалина. Кончик его, который он перед этим подержал в огне, раскалился докрасна и источал опасное тепло.

– Видишь? – сказал он. – По правилам надо бы тебе сначала иглу под ногти засадить, но времени нет возиться. Начнем сразу с глаз.

Ганцзалин судорожно дернулся, пытаясь ослабить путы. Но в этот раз он был опутан веревками на славу, как будто не человека вязали, а медведя. Увидев, что пленник хочет вырваться, Пэн Гун ухмыльнулся и ткнул его шилом в лицо. Ганцзалин зажмурился, но хунхуз остановил раскаленную иглу на расстоянии в каких-нибудь полвершка. Остальные хаохани с любопытством наблюдали, как проходит допрос.

– Ну, – спросил Пэн Гун, – будешь говорить?

Несколько секунд пленник молчал, потом открыл глаза.

– Так ты ничего не добьешься, – сказал он хмуро. – Ты выжжешь мне глаз, я умру от боли, и ничего уже сказать не смогу.

– А как надо? – неожиданно заинтересовался Пэн Гун. – Как заставить тебя говорить?

Ганцзалин отвечал, что, во-первых, надо его развязать, потому что руки и ноги у него затекли от веревок. Во-вторых, надо его накормить, потому что со вчерашнего утра он ничего не ел…

– А в-третьих – спать уложить, – закончил хунхуз под довольное гоготание братьев по разбойному ремеслу. – Нет у нас времени ни на обед, ни на сон. Но если ты расскажешь всю правду про себя и своего господина, обещаю, что дам тебе поесть и дам выспаться…

– Перед смертью? – спросил Ганцзалин угрюмо.

– Это зависит от того, что ты нам скажешь, – отвечал Пэн Гун. – Скажешь правду – может, еще и пощадим. А за ложь будем пытать, пока не явится за тобой из ада сам Янь-ван. Что выбираешь?

– Дай подумать, – попросил Ганцзалин.

– Думай, – согласился Пэн Гун, – только недолго. Даю тебе минуту.

И он умолк, не отводя, впрочем, взгляда от пленника.

Ганцзалин, однако, на него не смотрел – он думал. И подумать, действительно, было о чем. Если он будет молчать, хунхузы замучают его до смерти – в этом он ни секунды не сомневался. Смерти он, впрочем, не боялся – разве только его скинут с отвесной скалы в пропасть. Однако мысль о том, что прежде, чем убить, его будут пытать всеми возможными способами, была Ганцзалину неприятна.

Но если подумать здраво, что, в конце концов, случится, если он скажет правду? Что за дело хунхузам до следователя из Санкт-Петербурга, который охотится за желтугинскими фальшивомонетчиками? Он просто скажет правду – едва ли это можно считать предательством по отношению к господину. Тем более, что умирать совсем не хочется. Да и вряд ли его смерть доставит удовольствие надворному советнику. Одним словом, кажется, придется все рассказать. В любом случае, господину это не повредит, ничего с ним бандиты не сделают.

Впрочем, тут в голову Ганцзалину пришла мысль, от которой он похолодел. Конечно, хунхузам нет дела до желтугинских фальшивомонетчиков – но только если они сами с этими фальшивомонетчиками не связаны. А если нет, чего вдруг они пленили Ганцзалина, угрожают ему пытками и страшной смертью? Очень может быть, что у них во всей этой истории имеется свой интерес. И тогда, если он признается, хунхузы сначала прикончат его, а потом уже возьмутся и за господина. Значит, если Ганцзалин не признается, они убьют только его, а если признается, то еще и Загорского? В первом случае – один труп, во втором – два. Даже с чисто математической точки зрения выгоднее первое. Что ж, похоже, другого выхода и в самом деле нет.

Ганцзалин тяжело вздохнул.

– Ладно, – сказал он, – убивай.

Несколько секунд хунхуз внимательно смотрел ему в глаза, потом ядовито ухмыльнулся.

– Я не сказал, что убью тебя, – заметил он. – Я сказал, что буду пытать.

– Ничего, потерплю, – отвечал Ганцзалин равнодушно, хотя сердце его, испытанное сердце воина, все-таки дрогнуло. Он, выросший среди триад, лучше кого бы то ни было знал, на какие пытки способны его соотечественники. Господин, обучавшийся у даосских мастеров, владел многими тайными искусствами, среди которых было и временное обезболивание без лекарств. Кое-чему он научил и своего помощника. Нажимая на определенные точки, можно было существенно утишить почти любую боль. Одна только незадача – руки у него связаны, и, значит, никто не позволит ему жать ни на какие точки. Что ж, видимо, и в самом деле придется терпеть. Терпеть, пока не умрешь.

Пэн Гун, который внимательно наблюдал за пленником, очевидно, прочел на лице его решимость обреченности. Он посмотрел на шило, которое все еще держал в руке.

– Эй, – сказал он Цзи Фэйци, – игла остыла. Накали-ка мне ее снова.

И отдал шило подручному. Вот еще минута-другая передышки, подумал Ганцзалин. Или напротив, ужасного ожидания? Как было бы замечательно, если бы сейчас в фанзу ворвался Загорский и перестрелял бы всех этих негодяев из своего нагана. Исход, как ни странно, вполне натуральный, тем более, что-то подобное уже случалось с ними в обстоятельствах не столь ужасных. Так почему бы не случиться этому и сейчас, когда речь идет о жизни и смерти?

Цзи Фэйци вернул Пэн Гуну шило – раскаленное, оно светилось красным.

– Итак, начнем с глаз, – бодро заметил первый старший брат. – Главное сейчас – чтобы ты как можно дольше держался, а, значит, чтобы боль была как можно более продолжительной.

И он снова поднес раскаленное шило к лицу Ганцзалина. Тот чуть заметно поморщился и закрыл глаза. Хунхуз засмеялся.

– Думаешь, это тебя спасет? Игла легко пройдет сквозь кожу и сожжет ее. У тебя не будет не только глаз, но и век, чтобы прикрыть зияющие черные дыры в твоем черепе…

Ганцзалин не слушал его, он думал сейчас о господине. Загорский обнаружил след хунхузов, и, хотя его обстреляли, он наверняка уже идет по этому следу. Да, снег засыпал следы, но господин все равно не отступит. Он будет искать, и он найдет. Может быть, нужно продержаться еще каких-нибудь полчаса, и за это время надворный советник все-таки придет и спасет своего помощника? Вот только не было у Ганцзалина этого получаса, у него вообще не было никакого времени.

Раскаленное шило источало тепло прямо возле закрытых век… Интересно, потеряет ли он сознание от боли? Хотелось бы просто упасть без чувств, а не выть и кататься по полу перед злорадствующими хунхузами.

Внезапно скрипнула дверь, и в фанзу ворвался свежий ветер. Шило замерло, так и не коснувшись глаза Ганцзалина. Он тоже замер: неужели?

Из блуждающей серой тьмы раздался голос, который в этот миг показался Ганцзалину пением ангелов. Однако это не был голос господина, говорила женщина.

– Что тут у вас? – коротко спросила она по-китайски.

Цзи Фэйци с почтением отвечал женщине, которую звал данцзяфу, что они поймали шпиона, однако тот запирается и не хочет сознаваться. Приходится огнем и железом выбивать из него правду.

– Что ж, – сказала она равнодушно, – если так, продолжайте.

Сердце Ганцзалина упало. Он, наконец, преодолел страх перед раскаленным шилом и открыл глаза. Бросил быстрый взор на женщину – и вздрогнул. На пороге фанзы стояла невысокая изящная барышня в овчинном полушубке. Ганцзалин узнал ее – это была гимнастка, которую он спас от разъяренной толпы при первом их появлении в Желтуге.

Игла снова приблизилась к его лицу. Ганцзалин судорожно отвернул голову и воскликнул:

– Госпожа!

Барышня посмотрела на него и переменилась в лице. Похоже, она тоже узнала Ганцзалина.

– Стойте! – велела она. – Не трогайте его!

Пэн Гун убрал шило от ганцзалиновского лица. Барышня, которая по непонятной для Ганцзалина причине имела удивительную власть над хунхузами, подошла к лежанке и склонилась над пленником. Странная улыбка скользнула по ее лицу.

– Ах, – сказала она, – так это мой спаситель. Позвольте узнать, что вы тут делаете?

Ганцзалин отвечал, что он ничего не делает, он собирался добывать золото, но его почему-то захватили хунхузцы…

– Хаохани, – мягко поправила она его. – Мы не разбойники, мы свободные удальцы.

Ну да, его захватили хаохани, именно это он и хотел сказать. И вот, значит, свободные удальцы его захватили и, как положено удальцам, решили пытать.

– А вам это, конечно, не понравилось? – она смотрела на него с участием.

Конечно, это ему не понравилось, да и кому бы такое понравилось, сами посудите! Барышня вздохнула: что ж, она просит прощения у него за грубость своих людей и, конечно, сейчас его немедленно освободят.

И данцзяфу выразительно посмотрела на Пэн Гуна. Тот беспрекословно вытащил из-за пояса нож и взрезал веревки на ногах Ганцзалина. Тот вздохнул с облегчением: кажется, в этот раз костлявая прошла стороной.

– Благодарю, – сказал он, садясь на лежанке и протянул к Пэн Гуну связанные руки, чтобы тот и их освободил.

Но тут данцзяфу сделала незаметный жест, и заместитель ее замер на месте. Застыл и пленник, вытянув вперед руки, стянутые веревкой. Некоторое время барышня задумчиво рассматривала Ганцзалина, как будто пытаясь что-то вспомнить. От взгляда этого по спине у него почему-то побежали мурашки.

– Я совсем забыла, – сказала она. – Ведь вы лазутчик. Вы уже сознались в этом, вы рассказали о себе все честно и прямо?

– Я не лазутчик… – начал было Ганцзалин, но тут же осекся: перед глазами его плавал острый нож хунхуза.

– Я не смогу выпустить вас, пока вы не признаетесь, – с сожалением отвечала она. – Придется пытать вас снова и снова, пока вы не скажете все.

Ганцзалин решил не тратить времени на дискуссии. Из неудобного своего положения он нанес страшный удар ногой по нависшему над ним Пэн Гуну, но тот неожиданно ловко увернулся. В следующий миг на ноги его прыгнули два хунхуза, а Цзи Фэйци и Пэн Гун опрокинули его и придавили к лежанке.

– Шило! – рявкнул Пэн Гун, упершись локтем в горло Ганцзалину, пока Цзи Фэйци удерживал его связанные руки.

Пришедший в себя Жэнь Умин вскочил со своей лежанки, схватил шило и сунул его в огонь, который горел в железной печурка в дальнем углу комнаты. Через минуту он с поклоном подал раскаленное шило самой данцзяфу.

– Что ж, – сказал барышня, беря его маленькой крепкой рукой, – начнем все сначала. Итак, как вас зовут?

И раскаленная докрасна игла шустро, словно оса, порхнула к глазам пленника.

Глава десятая. Смертельное рандеву

Подождав несколько минут и убедившись, что из чащи больше никто не стреляет, Загорский продолжил преследование похитителей. Однако довольно скоро он убедился, что следы на снегу пропали. Надворный советник охоту не любил и при всех его необыкновенных качествах следопытом был неважным. Впрочем, и с этим делом он так или иначе бы справился, однако, на его беду, повалил сильный снег, который в считанные минут надежно укрыл все следы.

Впору был впасть в отчаяние, однако Нестор Васильевич знал, что из всех имеющихся состояний ума это – самое бесполезное, если, конечно, вы не пишете трагедию в шекспировском духе. Однако надворный советник трагедий не писал и даже стихотворством не увлекался. Поэтому он решил бросить оборвавшуюся ниточку и разматывать весь клубок заново.

Отправляя Ганцзалина в китайское поселение, он уже примерно представлял, с какого боку тот возьмется за расследование. Логика, как уже говорилось, была проста. Поняв, что главный денежный поток идет в Желтугу через скупщиков, надо было разобраться, какой из них выделяется среди прочих своей щедростью. Очевидно, Ганцзалин такого нашел, после чего и был похищен неизвестными злодеями – вероятно, теми самыми, которые и наводнили здешние места фальшивыми деньгами. Для того, чтобы найти помощника, требовалось пройти его путем. Скорее всего, его так же, как и Ганцзалина, попытаются захватить, но он, в отличие от помощника, будет готов ко всему.

Ганцзалин искал нужного скупщика целый день. У Загорского не было столько времени, зато у него под рукой был китайский староста Ван Юнь. Тот, правда, пытался под шумок сбежать от Загорского, но был очень быстро настигнут и возвращен на истинный путь. Не церемонясь, Нестор Васильевич так встряхнул китайца, что тот едва не отдал душу своему китайскому богу.

При дальнейшем разговоре со старостой надворный советник был краток.

– Назови местных скупщиков золота, – сказал он, – и кто из них сколько платит за золотник?

После быстрого перечисления стало ясно, что абсолютным чемпионом по щедрости является некий Юй Лучань.

– Показывай дорогу, – велел Нестор Васильевич, и китайский староста потрусил впереди него мелкой пугливой рысью.

Спустя пять минут они были на месте.

– Держись у меня за спиной, – велел надворный советник, прежде чем войти в лавку к меняле.

Пустыми церемониями вроде стука в дверь обременять он себя не стал и распахнул дверь ударом ноги.

В лавке был сам Юй Лучань и несколько русских приискателей. То что приискатели были именно русские, ясно говорило о том, что Загорский попал в нужное место. Увидев на пороге высокого человека с пистолетом в руке, даже бывалые желтугинские граждане замерли от неожиданности.

– Вон отсюда, – коротко сказал Нестор Васильевич по-русски, и опытная старательская публика сыпанула горохом в открытые двери, оставив скупщика один на один с Загорским и Ван Юнем.

Впрочем, приватность их оказалась мнимой. Откуда-то из-под прилавка, как черт из табакерки, выскочил невысокий, но крепкий китаец. Он перемахнул через стойку и перед лицом Загорского замелькали ножи-бабочки – грозное оружие в умелых руках, однако все же не выдерживающее конкуренции с огнестрельным. Очевидно, меняла, не надеясь на честность местных приискателей, обзавелся на всякий случай охраной.

– Брось ножи, – велел охраннику Загорский, – у меня пистолет.

Но то ли охранник был глубоким провинциалом и плохо понимал мандаринский, то ли слова надворного советника его не убедили, но он с протяжным криком бросился на Загорского, выставив вперед свои ножи.

Лицо у того дрогнуло, и Юй Лучань присел, поняв, что сейчас грянет выстрел. Однако выстрел так и не грянул. Вместо этого русский гость молча выбросил вперед ногу. Она впечаталась в живот нападавшему и отшвырнула его в стену. Китаец уронил ножи и сполз на пол. Однако экзекуция на этом не закончилась.

– Такой активный дурак может быть опасен, – заметил Нестор Васильевич, подошел к распростертому на полу охраннику и с маху ударил его рукояткой пистолета по голове. После этого бедолага закрыл глаза и окончательно потерял интерес к происходящему.

Надворный советник быстрым взглядом окинул помещение. Это была обычная китайская приисковая фанза, за тем только исключением, что в ней имелась стойка с аптекарскими весами. Впрочем, на взгляд Загорского, тут кое-чего не хватало, а именно – места, в котором можно было бы хранить деньги и золото.

Уставив наган в лицо обомлевшему хозяину, он велел вести его в тайник.

– Ка-какой тайник… – забормотал в ужасе Юй Лучань, – не понимаю, о каком тайнике речь?

Тут Нестор Васильевич, несколько выведенный из себя, позволил себе не вполне джентльменский жест – левой рукой дал скупщику такую затрещину, что тот мгновенно оказался на полу.

– Тайник, – повторил Загорский, лицо его было каменным.

Скуля и стеная, Юй Лучань потащился к неприметной двери в стене, которая вела в небольшую потайную комнату, которую почти полностью занимал огромный несгораемый шкаф. Загорский следовал за ним по пятам, не опуская револьвера.

– Открывай, – велел он.

Скупщик захныкал, говоря, что это его последние сбережения, что он не делал ничего плохого, чему свидетельница милосердная Гуаньинь.

– Открывай! – рявкнул надворный советник. Лицо его изменилось так страшно, что стало ясно – сейчас воспоследует еще одна затрещина, значительно сильнее первой.

– Хорошо, хорошо, – когда хозяин открывал несгораемый шкаф, у него так тряслись руки, что он даже не сумел взять оттуда пистолет, не говоря уже о том, чтобы выстрелить из него.

Загорский быстро и ловко обезоружил незадачливого менялу, пистолет его сунул себе в карман. Заглянув в хранилище, он обнаружил там пачки десятирублевых купюр.

– Ага, – сказал он, – вот и они.

Он вытащил из первой попавшейся пачки червонец, повертел в руках, поднес к глазам, разбирая мелкий текст.

– «Кредитным бидетам присвояется…» Опять бидетам! У вас тут просто залежи фальшивых купюр.

Он бросил червонцы обратно в шкаф и повернулся к Юй Лучаню.

– Отвечай, мерзавец, откуда ты взял эти деньги?!

Скупщик упал перед ним на колени.

– Умоляю, – проговорил он, складывая ладони перед собой, – умоляю! Я не виноват, я честный человек, меня заставили.

– Кто заставил? – спросил Нестор Васильевич. – Кто?

Физиономия менялы перекосилась от страха, губы его задрожали. Загорскому почудилось, что он смотрит куда-то ему за спину.

– Ах, черт, – сказал Загорский, но обернуться не успел.

Что-то тяжелое и твердое, как скала, обрушилось ему на голову. Надворный советник услышал противный хруст собственной шеи и бездыханным повалился на пол. Над ним высился Ван Юнь с кастетом в руке, в лице его сейчас не было ничего испуганного и заискивающего.

– Предатель, – сквозь зубы проговорил он, глядя сверху вниз на менялу, который все еще стоял на коленях.

– Я не предатель, – забормотал Юй Лучань, – не предатель. Он хотел в меня выстрелить, он целился в меня из пистолета.

– Хватит, – прервал его Ван Юнь, – хватит. Здесь надо прибраться.

Скупщик глядел на него со страхом.

– Вы убили его, – пробормотал он. – Убили русского…

– Не убил пока, – отвечал староста. – Его нельзя здесь убивать, русские знают, куда он пошел.

Меняла снова задрожал: неужели господин да-е отпустит русского? Ведь он донесет, он все расскажет.

– Никто никого не отпустит, – мрачно отвечал староста. – Его уже давно ждут в русском аду.

Если бы Нестор Загорский услышал этот разговор, он, вероятнее всего, был бы несколько обеспокоен. Однако он лежал на полу без чувств и при всем желании услышать ничего не мог.

* * *

Надворный советник очнулся от холода. Ледяной ветер дул ему прямо в грудь, на лицо падали мокрые снежинки, он не чуял ни рук ни ног.

Загорский с трудом разлепил веки и тут же закрыл их снова: глаза нестерпимо слепила снежная белизна, голова болела, кровь в ней бухала, словно кто-то бил в череп мягким молотом. Некоторое время надворный советник дышал животом, стараясь утихомирить боль и по возможности прийти в себя. Отчасти ему это удалось, и он попытался вновь открыть глаза.

То, что он увидел, ему крайне не понравилось. Вокруг стеной стояли деревья, засыпанные снегом. Редкие снежинки, опускаясь на лицо, теплели, таяли и превращались в мельчайшие капли. Нестор Васильевич неожиданно почувствовал жажду и слизнул несколько капелек прямо с губ… Легче ему не стало.

Рук и ног он по-прежнему не чувствовал – это могло быть следствием слишком сильного удара по голове. Кроме того, что-то давило ему на спину.

Когда Загорский только очнулся, ему показалось, что он лежит на земле. Однако открыв глаза, он понял, что каким-то непонятным образом сохраняет вертикальное положение. Скосив глаза вниз, а потом влево и вправо, надворный советник уяснил, что привязан к стволу какого-то дерева – какого именно, разглядеть он не мог. Веревки пережали руки и ноги, мешали нормальному кровотоку, потому-то он их и не чувствовал. Очевидно, китайский староста со своим подручным вывезли его в лес, привязали к дереву и оставили на произвол судьбы.

Если Ван Юнь хотел так разделаться со слишком любопытным русским, способ он выбрал чересчур трудоемкий. Гораздо проще было всадить Загорскому пулю в затылок и закопать в отработанном шурфе. Впрочем, нет. Проще – не значит лучше. В русской части Желтуги знают, куда он пошел, он сам велел Курдюкову сообщить об этом Фассе. Если он не вернется к вечеру – а он, очевидно, не вернется – его начнут разыскивать. Прокунин возьмет в оборот старосту, организует розыск и рано или поздно отыщет его труп с пулей в голове. После этого бедному Ван Юню придется несладко, простой расстрел ему покажется за счастье. Да, нет никаких сомнений, что вдохновителем всей истории с фальшивыми деньгами стал именно китайский староста. И Загорский был почти уверен, что это именно он нанес подлый удар со спины. Впрочем, терять Ван Юню было нечего, за фальшивую монету в Желтуге наверняка карали смертью.

Итак, китайскому старосте надо было убить Загорского, но сделать это так, чтобы не навлечь на себя подозрений. И, очевидно, труд по уничтожению надворного советника Ван Юнь решил возложить прямо на природу, проще говоря, бросить Загорского в лесу, чтобы его сожрали дикие звери. Скорее всего, когда Прокунин узнает об исчезновении надворного советника и возьмется его искать, китайский староста со своей стороны тоже организует поиски и совершено случайно обнаружит в лесу обглоданные останки русского гостя. Останется лишь аккуратно снять с покойника веревки, после чего выглядеть это будет так, как будто надворный советник заплутал в чаще, на него напал тигр, барс или стая волков и с большим удовольствием употребили его на ужин. С Ван Юня, таким образом, взятки будут гладки, а фальшивые денежные знаки и дальше будут наводнять Российскую империю.

Ход, надо сказать, остроумный и выигрышный. Если только он, Загорский, не выберется из этой смертельной ловушки, как это уже делал раньше в похожих обстоятельствах. Впрочем, обстоятельства обстоятельствам рознь – опасностей много, а жизнь одна, и нельзя рассчитывать, что фортуна всякий раз будет отбивать тебя у смерти.

Для начала Нестор Васильевич успокоил дыхание, затем стал напрягать мышцы рук и ног, стараясь привести их в боевую готовность. И хотя все тело его было закалено тренировками, словно сталь, но запас прочности у человека все-таки гораздо меньше, чем у стальных изделий. Тем не менее, надворный советник своих усилий не оставлял, потому что рассчитывать на помощь извне никак не приходилось. Сейчас от его стойкости зависела жизнь по меньшей мере двух человек – его самого и Ганцзалина. Потому что если он не освободится сам, то никто не спасет его помощника – в этом Нестор Васильевич почему-то был свято убежден.

И хотя веревки держали его вмертвую, но, вероятно, рано или поздно он все равно добился бы своего… Добился бы, если не одно неожиданное и страшное обстоятельство.

Обстоятельство это вышло из леса на могучих мягких лапах, которые почти не проваливались в наст и встало в десяти саженях от Загорского, раздраженно постукивая полосатым хвостом по белому снегу. На него желтыми, как преисподняя, глазами, глядела сама смерть – могучий князь тайги, свирепый и ужасный тигр-амба. Казалось, что в мглистом вихре падающих снежинок вдруг зажглось золотым огнем солнце, но солнце это было страшным, усатым, клыкастым, и черного в нем было больше, чем золотого.

Нестор Васильевич замер, дыхание его пресеклось. Надворный советник был храбрым человеком, долгие годы занятий китайским ушу выжгли слабость из его тела и страх из его сердца. Он не боялся никого из людей, и не боялся никаких обстоятельств. Пожалуй, он не боялся даже смерти – если под смертью разуметь прекращение жизни. Но перед ним сейчас воздвиглась сама погибель и притом в самом страшном облике из тех, которые может помыслить человек.

Ах, если бы только он был свободен! Да, если бы только он был свободен, он, пожалуй, вооружился бы суковатой палкой, каких много в лесу, он использовал бы всю силу свою, всю нечеловеческую ловкость и дал бы тигру бой. Вероятно, он все равно бы погиб, но погиб в бою, а не безответно и покорно, как какая-нибудь жалкая мышь.

Увы, он был связан по рукам и ногам, он был беспомощен…

Словно поняв это, тигр негромко и страшно зарычал и, мягко ступая по толстому снежному ковру, сделал несколько шагов к Загорскому.

– Ну-ну, – преодолевая страх, проговорил Нестор Васильевич, – спокойно, дружище! Мы с тобой благородные мужи, мы не станем пользоваться слабостью соперника. Хочешь честной битвы – перекуси веревку, клянусь, у меня нет никакого оружия.

Тигр оскалился и сделал еще пару шагов к Загорскому. Это был могучий крупный зверь, но при этом еще молодой и гибкий. Вероятно, он весил пудов двадцать или около того. Но несмотря на такую тяжесть, по снегу он ступал почти невесомо – и оттого казался еще более страшным.

Тигр медленно подходил все ближе, время от времени останавливаясь и внимательно приглядываясь к жертве. Наконец он оказался почти рядом с Загорским, в каких-нибудь паре саженей, но не спешил с последним броском. Очевидно, тигр не встречал еще человека, который бы вел себя так странно. Человек не был мертв, он смотрел и говорил, но при этом сохранял неподвижность. Это и пугало, и раздражало зверя, он никак не мог решиться, с какого боку подойти ему к жертве и как взяться за дело. Однако нерешительность его продлится недолго, охотничий инстинкт все равно рано или поздно возьмет верх.

«Скорее рано», – безнадежно подумал Загорский.

Если ему повезет, тигр одним ударом могучей лапы снесет ему голову и прекратит его мучения. Если нет, он будет грызть его и рвать на части живьем. Болевой порог у Загорского высокий, и, возможно, перед тем, как навеки закрыть глаза, он еще увидит, как хищник вырвет у него из развороченной груди горячее трепещущее сердце…

Тигр был уже так близко, что Загорский ощущал смрадный запах, идущий из его пасти. От запаха этого и от вида желтых, острых как ятаганы клыков подкатила тошнота, сознание начало мутиться.

Но даже перед лицом смерти мозг его работал и работал лихорадочно. Что делать? Позвать на помощь? Шансы на то, что здесь поблизости есть охотники, ничтожны, и еще меньше вероятность, что они успеют до того, как тигр разорвет его на части. А крик может раздразнить зверя, подстегнуть его к нападению. Нет, кричать нельзя, так будет только хуже. Пусть он выиграет всего несколько мгновений, но как знать, не изменится ли что-то в мире за эти мгновения, не появится ли что-то такое, что вдруг переменит весь ход событий и спасет его от смерти.

Он вспомнил легенду, согласно которой тигр не может выдержать прямой взгляд человека. В этом взгляде проявляется духовная сила существа более высокого, чем дикий зверь, и тигр неизбежно отступает. Хорошая легенда, интересно было бы рассказать ее сотням китайцев, растерзанных великим князем тайги, почтенным тигром-лаоху́. Впрочем, попробовать все равно стоит, что, в конце концов, он теряет?

И надворный советник вперил взгляд прямо в желтые глаза зверя. Но то ли легенда была выдумкой, то ли после удара кастетом по голове Загорский не мог сосредоточиться, но тигр не попятился под его взглядом, напротив, зарычал и шагнул вперед. С некоторым опозданием надворный советник вспомнил, что многие дикие животные принимают прямой взгляд в глаза как вызов на бой. Кажется, его тигр был из таких.

Теперь зверь почти уткнулся носом в живот Загорскому. Надворному советнику очень захотелось закрыть глаза, но он сделал над собой усилие и удержался. Благородный муж не должен слишком уж дорожить жизнью, иначе все остальное потеряет всякий смысл.

Очевидно, тех же примерно взглядов придерживался и его хвостатый оппонент. Он поднял лапу и с маху ударил Загорского по животу – и тут же отскочил назад, как будто ждал ответного удара. Дубленая кожа куртки частично смягчила удар, однако лишь частично. На ветру затрепетали рваные полосы, теплый свитер на животе надворного советника стал медленно пропитываться кровью.

– Э, друг, мы так не договаривались, – морщась от боли, проговорил Нестор Васильевич. – Ты, я смотрю, склонен поиграть. Вот только, воля твоя, мне такие игры совсем не по душе.

Тигр рыкнул в ответ и снова поднял лапу. Похоже, убедившись в полной беспомощности жертвы, он действительно намерен был поиграть с ней, прежде чем отправить на тот свет.

– Вот только попробуй, – угрожающе сказал Нестор Васильевич. – Освобожусь – шкуру с тебя спущу и дома в кабинете постелю вместо коврика.