Текст книги "ОПГ «Деревня» 2 (СИ)"

Автор книги: Alchy

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 6

Конец декабря 1796

Вчера участковый с председателем проснувшись после обеда и выслушав новости – прокляли всё. Растолкали Пантелея, поставив перед фактом, что сейчас всё на нем и рванули в деревню. Ну как рванули, это если на технике в наше время – то можно было рвануть, а здесь, пока запрягли, пока доехали – уже стемнело. Серёга по горячим следам (через сутки) опросил Айрата, пошел к брату и напоролся на Ксению: «Иди в жопу, Серёжа!» – приветливо сказала она ему с порога: «Спит муж, стресс у него! Завтра приходи!» Потоптался, пытаясь заглянуть за Ксюшину спину: «Как сам то, брат же всё таки, беспокоюсь!?» Ксюха пожала плечами: «Нормально вроде, инстинкты здоровые. Я ещё с ним сеанс психотерапии провела, иди давай, не выстужай избу!»

«Надо сектантов колоть», – решил Серёга: «брат никуда не убежит». Вызвал по рации дежурных, спросил куда определили пленных. «Куда-куда, у кого? Давай подходите туда вдвоем, я подтягиваюсь!» – Не поверил услышанному и ускорил шаг: «Два дня дома не был, а тут уже всё вразнос! И братан двоюродный – убивец!»

Старый заброшенный с осени дом, к которому подошел участковый – выглядел обжитым. Снег у ворот расчищен, из трубы курится дымок, из-за шторок пробивается свет. Несколько раз пнул по калитке, из дома высунулся Никита: «Сергей! Сейчас открою!» Не одеваясь, выскочил во двор, распахнул калитку: «Заходи!» Участковый по хозяйски зашел во двор, смерил бывшего депутата оценивающим взглядом и зловеще констатировал: «Обжился тут смотрю, кто разрешил?!» Никита засуетился: «Сергей, так за меня Федус поручился, под его ответственность! И этих сторожу! Проходите, тут у меня голубчики, в подполе сидят!»

– Дожили, уголовники за предателей ручаются! Смотри, Никита, второго шанса у тебя не будет. – Прошел Серёга в дом.

– Бля буду, Серёга, ой! То есть честное слово, всё осознал и готов искупить! – Сепетил Никита, искательно заглядывая в глаза участковому.

Дождавшись двух казаков, скомандовал Никите: «Давай, показывай друзей своих. Сколько их там, кстати?» Никита возмутился: «Не друзья они мне, гниды древлеправославные! Восемь рыл, нормально разместились, ещё и два ведра у них поместилось, одно с водой, другое с парашей. В тепле зато сидят, а я то у них настрадался, и били, и пытали!» Никита, поднатужившись – отодвинул тяжелый сундук и откинул крышку погреба: «Вот они, асоциальные элементы! Серёга, расстреляй вот этого, мордастого, это он меня поймал!»

– Вот откуда в тебе гниль такая, Никита! – Возмутился участковый. – Тебя, значит, отмудохали, за дело причем, а я расстреливай! Ты не из этих, которые про кровавый режим и ментов в твиттере пишут? А потом, как мобилу отожмут или по морде получат, начинают истошно орать: «Полиция, помогите!»? Сам и расстреливай, дам я тебе пистолет.

Никита обрадованно забегал вокруг люка в полу, нагнулся к нему и торжествующе прокричал: «Давай вылазь, рожа сектантская, я тебя запомнил, пидар! Сейчас поквитаемся!» В подполе затаились, Серёга, с интересом наблюдающий за потугами Никиты, подошел к отверстому люку и скомандовал: «А у вылезай, кого вызвали! Или я на счет три стреляю вниз, на кого бог пошлет! Раз, два…» Снизу донеслись звуки короткой, но ожесточенной возни и в люк буквально вылетел взъерошенный и косматый старовер, затравленно озираясь.

Серёга вытащил обойму и протянул ПМ Никите: «Один патрон тебе, чтоб не учудил чего». Тот вскинул руку, с зажатым в ней пистолетом, направив на старовера. «Ты дурачок что-ли, дома стрелять? Самому же потом полы замывать!» – Осадил его участковый. – «Во двор пошли». Во дворе подвели арестанта к забору, Серёга зачитал приговор: «Значит так, за незаконный вылов рыбы и работорговлю – приговаривается раб божий… Как тебя зовут? Приговаривается раб божий Трофим к высшей мере социальной защиты, к расстрелу! Давай Никита!»

Никита, оскалившись – направил пистолет на приговоренного, зажмурил глаза и нажал на спусковой крючок. Сухо щелкнул курок, Никита неверяще оглядел пистолет: «Осечка?!» – вновь прицелился, несколько раз попробовал выстрелить и не выдержав – бросился на старовера, пытаясь забить его пистолетом: «Убью, сука!» Участковый и казаки с трудом оттащили его от недостреленого: «Тихо, Никита, тихо! Ну отсырел патрон, бывает! Мы тебе другой дадим, потом! Допросим и если запираться будет – по новой расстреляешь!»

Кололи древлеправославных по одному до глубокой ночи, заодно участковый натаскивал дружинников, поясняя по ходу допроса азы и нюансы оперативной работы. Картина прояснилась – в скиту у древлеправославных заправлял некий старец Фотьма, с кликой приближенных. От руководства и исходили инициатива противоправных деяний. «Реально кубло змеиное под боком!» – Негодовал Серёга: «С багреньем закончим – займемся одурманенными религиозной пропагандой! С корнем ересь выкорчуем!» Встал над открытым люком подпола, в который только что спустили последнего допрошенного:

– Так, граждане сектанты, кормить вас даром никто не намерен! С завтрашнего дня выходите на исправительные работы! Только ударный и самоотверженный труд приведет к пересмотру режима содержания! – Выговорившись, Серёга кивнул Никите. – Закрывай. А вот с тобой что делать? Ума не приложу, куда тебя определить, работать ты не хочешь…

– Хочу! Серёга, я хоть куда готов, на самые тяжелые работы! А давай я вот этих сектантов на работы конвоировать буду?! И дом мой можно под тюрьму определить! Я с них глаз не спущу, по струнке ходить будут! Тока мне бы пистоль какой… – Размечтался Никита.

– А вот вертухаем тебя ставить последнее дело! И так подленький и мстительный, а на этой работе вообще в кусок дерьма превратишься… Подумаем, Никита, решим сообща. Пока давай с сектантами будешь работать. И не присматривать, а наравне с ними пахать, пример показывать! Понял, сучонок?! Ты чо думал, всё забыли и простили?! Ты ещё заработай это прощение!

Галка накормила ужином своих мужиков, помыла посуду и достала газету, переданную рыбакам через Пантелея: «Петя!» – Позвала она сына: «Пойди сюда, почитаешь мне!» Петя недовольно сопя, пришел из другой комнаты, покрутил газету в руках и заявил: «Сами читайте, я не понимаю!» Галия выпала в осадок: «Как это не понимаешь?! А зачем вы учиться ходите, чему вас там вообще учат?!» Петька набычился: «Всему нас учат, чему надо! А про этот алфавит Маня сказала Митеньке, что мы эту херню учить не будем!»

– Пётр! – Строго сказала Галка, Петька, хорошо знавший мать, стал отступать к двери. – Как ты сказал?!

– Ну ладно, ладно! Дмитрию Спиридоновичу Маня сказала. – Заканючил Петя. – Вы же сами его Митенькой зовете!

– Так вы что, совсем не учили алфавит получается? – Галка не могла взять в толк, как так получилось.

Правда, и с их стороны было упущение, так и не приобрели книги в качестве учебных пособий. Но ведь Митеньке были даны четкие и недвусмысленные указания учить детей местному алфавиту! Для начала! Бумага была, несколько школьных досок изготовили! Нет, завтра надо идти к Ксюхе и разбираться! И Митенька улизнул на производство, а его жену она и не отображала толком, настолько та была тихая и незаметная. Интересно, её дети хоть слушались?! Вот Митеньку, судя по всему – не очень.

– Чо молчишь, паразит, отвечай! – Напустилась Галка на сына. – А деревенские тогда и башкирская ребятня неграмотными ходят?

– Как это неграмотными? – Удивился Петька. – Насобирали букварей наших, по ним учатся. Кто тупит, те буквари перерисовывают. Уже все читают, некоторые по слогам пока. А этот алфавит нафиг, мы же не хохлы, чтоб латинскую i вместо нашей православной «и» использовать! И Ольга Дормидонтовна говорит, что этот алфавит – архаичное убожество!

– А вы то что учите? – Возмутилась мать. – Неужели тоже алфавит повторяете?!

– Много чего, – рассудительно стал перечислять Петька. – Над местными шефство у нас, Ольга Дормидонтовна нам символ веры и другие молитвы читает, наизусть учим, врачи лекции читают. А весной ботаника будет, растения изучать начнем, в поле. А практику я в гараже у дяди Расула прохожу, сама знаешь. – Петька отступил к двери, спрятался за дверью и напоследок, прежде чем захлопнуть дверь, выдал: – А будешь на меня орать, к дяде Айрату в токари сбегу!

Галка махнула на него рукой, отметив себе обязательно переговорить с Ксюшей, что это за саботаж учебного процесса?! И принялась сама разбирать, что там понаписали, в свежей газете «С.-Петербургскія Вѣдомости» из столицы.

«Действительно, какое архаичное убожество!» – согласилась она с Оленькой. Ничего заслуживающего внимания не нашлось. Хотя, вот эта полемика интересна! Что-то про реформу грамматики и упрощения алфавита! Тут Галка сообразила, что это жу-жу неспроста. Само обсуждение этой реформы, представленное несколькими статьями каких-то местных маститых блогеров – восхитило. «Божечки, и тут сетевой срач, с поправкой на эпоху конечно!» – Посмеялась Галка.

Захар лежал дома пластом, после белуги и выпитого – отказала спина. Татьяна сострадала, но на лице красноречиво было написано: «А я же говорила!» По причине спины – послали за медицинской помощью, а пока Председатель лежа принимал посетителей. Первым пришел Корепанов:

– Здравствуйте, Захар Михалыч! Я всё, готов к продолжению службы управляющим! Товарищ Анисим мне всё подробно разъяснил! – Светился Николай.

– Что всё? – С подозрением уставился на него Захар.

– Всё! – Торжественным шёпотом произнес Коля и отогнув ворот рубахи, показал приколотый к изнанке старый, с облупившейся эмалью комсомольский значок. – Я с вами, товарищи! Будем строить завод, быт и просвещение рабоче-крестьянских масс!

«Нет, так дело не пойдет», – мрачно подумал про себя Михалыч: «Надо не только Анисима дальше конюшни не выпускать, но и к нему никого не впускать! Нам тут ещё свежеиспеченных адептов-фанатиков коммунизма не хватает!» Корепанова же напутствовал:

– Ты, Коля, главное, перед тем как что-то сделать, семь раз отмерь! И спроси старших и опытных товарищей, то есть нас! А то настроите!

– Нешто я не разумею! – Загорячился Николай. – Мы без перегибов на местах! А можно мне уже к Расулу и Борису?!

– Иди! – Напутствовал его Председатель. – К Анисиму больше не ходи, хватит с тебя его науки…

Корепанов с облегчением перекрестился и пока Захар не передумал – исчез. «Таня, Татьяна!» – Позвал он жену. «Чего тебе? Придут врачи, придут. Лежи спокойно. Или приспичило чего?» – Пришла из кухни Таня. Захар, кряхтя – приподнялся:

– А что попик то у нас, как он?

– Не нарадуюсь! – всплеснула жена руками. – Исполнительный, послушный, по хозяйству все делает, что ни скажешь! А так сидит тихо в своей комнате, от книжек не отрывается!

– От каких книжек, Таня? Какой послушный? Он и так забитый приехал, ему авторитет надо нарабатывать в селе, как служителю культа, а ты его по хозяйству гоняешь как батрака! И что за книжки он читает, где взял?

– Я дала! – Поджала губы Татьяна. – Тянется будущий батюшка к знаниям, не препятствую! Твою библиотеку показала…

Захар схватился за голову, книг у него было множество и разных, больше половины следовало пустить на утилизацию или даже сжечь. То же наследие девяностых – серию «черная кошка», про воров в законе и ментов. Или коллекцию жены – иронические детективы всяческие. А ведь эта макулатура занимала несколько полок! Захар, замычав – рванулся с постели, героически превозмогая отказавшую спину. Татьяна всполошилась:

– Лежи, дурень! Пошутила я! Рабле ему дала почитать, про Гаргантюа и Пантагрюэля, там как раз божественное что-то было и про монахов. Неужто не понимаю? И Есенина ещё, сборник…

Пока Захар лихорадочно размышлял, как высказать жене всё, что он о ней думает – без последствий, пришел Азат. Приехавший с Иргизом и своими батырами, как договаривались – на багренье совместное. Поздоровались и Захар сходу отказался от своего участия в намечающемся празднике жизни. И рад бы, но не в состоянии…

– Азат! – Вдруг осенило Председателя. – А ты ведь лукавил, когда ухватился за то, что мы рыбу разведать можем! Посмотрел я на это багренье и даже поучаствовал, не надо там ничего разведывать. В чем твоя выгода, что мы на твоей земле с вами вашу рыбу ловить будем?!

Тот засмеялся: «Я же спрашивал несколько раз, когда вы наших детей в учение взяли – чем помочь надо? Вы сказали – ничего не надо. Кормите, учите и даже одеваете. И нам выгоды не надо. Прислать Иргиза? Он хоть и не ваши лекари, но спину посмотреть может». От помощи Иргиза Захар отказался, пусть с Егором жрут свои поганки, лучше дотерпит до прихода традиционной медицины…

Ксюха пришла утром в учебный корпус в расстроенных чувствах, и не только. Маня, заметив непорядок – увлекла её за собой в пустой класс: «Пойдемте, Ксения Борисовна, посоветоваться надо!» Та вяло отбивалась, не понимая что племяшке от неё надо. В классе, закрывшись – Маня вручила ей зеркальце:

– На, смотри! Ты чего растрёпанная такая пришла, Ксюша? Садись, расчешу. – Достала расческу и стала причесывать послушно усевшуюся тетку.

– Есть кому по утрам трепать! Опаздывала, проглядела! – Смутилась Ксюха. – Вся деревня уже в курсе про Егора, Мань?

– А то! – С гордостью воскликнула Маня. – Айрат то только одного застрелил, а наш двоих насмерть! И одного в ногу! Лечим сейчас, выживет. Прикинь какой дикий он, Ксюх! Анатолий Александрович сказал, что этому упырю, раз они на наших кидались, рану будем чистить без премедикации, только с местной анестезией, привязали чтоб не дергался. Я шприц приготовила с лидокаином, подхожу к нему. А он как затрясется! Завыл и обосрался, вот умора!

– Маня!!! – Укоризненно начала Ксюша и не выдержав, засмеялась тоже. – Весело там у вас, посмотрю. И что дальше, как оперировали?

– А вот так! – Маня, вспомнив детали операции поджала губы и излишне резко дернула расческу, Ксюша ойкнула. – Тихо, Ксюх, прости, я нечаянно! – Чмокнула её в голову и погладив, принялась аккуратно расчесывать дальше и рассказывать. – А дальше нам его мыть пришлось. Ничего, я ему перевязки буду делать, на всю жизнь медицину запомнит!

– Какая ты, Маня! – Прониклась тетка. – Парни то за тобой так и бегают, никого не выбрала?

– Да ну их, Ксюша, – фыркнула Маня, – из кого там выбирать, лошары одни малолетние!

– Ахахах, Маня! Там же и постарше тебя есть, смотри, довыбираешься, останешься на бобах. Принцев в округе не наблюдается, а они вон как вокруг тебя хороводы водят.

– Да нужны мне эти принцы вшивые, – улыбнулась Маня, – я может, как ты хочу, урвать себе безработного наркомана в ремиссии!

Обе так покатились со смеху, что в дверь забарабанила обеспокоенная общественность. Маня, критично осмотрев получившуюся прическу, признала: «Сойдет для сельской местности, красавишна! Пошли, пока дверь не высадили».

А на перемене школота бурно обсуждала случившиеся побоище, восхищаясь отвагой Айрата и Егора. Рашид хвалился:

– Я ведь к Егору запросто придти могу, вон и Маня соврать не даст, мировой мужик! А лютый какой! Двоих: «бах, бах» и нету! А третий до сих пор под себя ходит от страха!

– И ничо он не лютый! – Встала на защиту дядька Маня. – Вот батя у меня лютый, а Егор у нас добрый так то! Не полезли бы сами и не пристрелил!

– Да-да! – Решил поддержать обожаемую Маню Фанис. – Егор добрый! Мы с батей два года назад к нему гусей ходили резать, помогали. Так он так их жалел! Раза три в сарай бегал, кашлял там, сморкался и ходил потом с красными глазами весь день! Хотя чо их жалеть, гусей то…

– Ну вы и дебилы малолетние! – Поставила всем и сразу диагноз возмущенная до глубины души недалекостью сверстников Маня. – Чего столпились, на урок пошли!

Глава 7

Гатчина. Конец декабря 1796 г.

С воцарением на царстве привычки Павла Петровича Романова на первый взгляд – не изменились. Поначалу. Из Гатчины переезжать он отказался наотрез, оставив вопрос смены резиденции на потом, после коронации. Каких либо громких политических заявлений не делал, указов не подписывал. Воцарение ознаменовалось несколькими амнистиями, в частности – был освобожден из Шлиссельбурга и реабилитирован издатель и публицист Новиков. Коего Павел приблизил к себе и удостаивал как аудиенций, так и приватных бесед.

Императрицу Марию Федоровну царственный супруг напугал до икоты, когда во время обеда, пользуясь его благодушным настроение – та решила попросить о узниках, пребывающих в узилище со времен его матери, Екатерины. Пребывающий в благости Павел, в ответ на просьбу императрицы пересмотреть наказание Радищеву и Костюшко – преобразился до неузнаваемости. Лицо исказила гримаса, по столу ударил кулак, жалобно зазвенели столовые приборы, а изо рта взбешенного императора вместе со слюной вылетело: «Нахуй!»

Императрицу Марию Федоровну царственный супруг напугал до икоты, когда во время обеда, пользуясь его благодушным настроение – та решила попросить о узниках, пребывающих в узилище со времен его матери, Екатерины. Пребывающий в благости Павел, в ответ на просьбу императрицы пересмотреть наказание Радищеву и Костюшко – преобразился до неузнаваемости. Лицо исказила гримаса, по столу ударил кулак, жалобно зазвенели столовые приборы, а изо рта взбешенного императора вместе со слюной вылетело: «Нахуй!»

Дети с восторгом и весельем оживились, младшие застучали ложками и вилками по тарелкам, скандирую только что услышанное от папА, старшие развеселились и перемигивались, корча друг другу рожи, пользуясь ступором, охватившим мамА. Чопорные и молчаливые бонны навели порядок, уведя детей, Мария Федоровна на морально-волевых дотерпела до окончания обеда, изредка промакивая глаза кружевным платком.

Притаившиеся в ожидание неминуемой опалы сановники, бывшие в фаворе при Екатерине – понемногу оживились и пришли в себя. Павел даже княгиню Екатерину Дашкову, с фатализмом встретившую весть о воцарении на престол императора – вызвал в столицу из Москвы. Где вопреки её опасениям – удостоил аудиенции, во время которой хоть и сухо – но признал её былые заслуги и благословил на дальнейшую деятельность в том же духе.

Однажды сведя княгиню с Новиковым в одной из приватных встреч – Павел после наслаждался воцарившимся в обществе переполохом, как результатом этой беседы. Бурлили обе столицы – реформа алфавита и упрощения грамматики захватила умы общества, ломались перья, публиковались статьи и дело порой доходило до оскорблений в пылу полемики. А Павел, устроивший этот переполох в курятнике – потирал руки. По поводу реформы голова не болела, ждал лишь Губина, а там подпишет указ, покажет образец новой азбуки и свод правил – никуда не денутся!

Уж очень ему по душе пришелся упрощенный язык и слог школьной книги для детей, привезенной верным купцом. К чести императора, известие о попаданцах (подкрепленное неопровержимыми вещественными доказательствами), как человек разносторонне образованный – он принял сразу. Оценив как перспективы, так и опасности этого события, связанного то ли с божественным вмешательством, то ли с делом рук человеческих.

С тех пор у него вошло в привычку, встав с утра и как можно быстрее покончив с утренними процедурами – уединиться в кабинете и за чашкой кофе углубиться в чтение книги, изданной в две тысячи двадцать втором году…

Это было сродни садомазохизму, но прекратить чтение было выше сил императора, и каждое утро начиналось с того, что его начинало трясти от подобных этим строк:

«Эпоха задавала вопросы, на которые Павел в меру своего понимания и характера пытался дать ответы. И хотя впоследствии его преемники немало потрудились над тем, чтобы скомпрометировать и окарикатурить царствование Павла, многое из им сделанного укоренилось. Император Павел стал своеобразным символом крайностей „непросвещённого абсолютизма“. За пять лет его правления было издано 2179 законов. И всё для того, чтобы навести порядок и предписать подданным „благопристойное поведение“ согласно представлениям нового монарха.

Неуравновешенный и непостоянный в поступках и мыслях, Павел доводил свои начинания до абсурда. В итоге вместо порядка кругом царил беспорядок, вместо закона – произвол. Венцом подобного управления стало появление в одно утро сразу трёх взаимоисключающих законов!» ©.

Утренние чтения вылились в то, что был вызван придворный ювелир, с приказом изготовить к весне десять золотых табакерок, с императорским вензелем: «Награждать этими табакерками буду, наиболее отличившихся!» – Мечтательно и туманно просветил император мастера: «После коронации по стране поедем, там достойных мужей и награжу. Так что не торопись, делай тщательно! Каменьями изукрашивать не стоит, а вот золота не жалей! Чтоб тяжесть в руке ощущалась и милость императорская!» Через неделю ювелир был вновь призван под очи царственной особы. И заказ пополнился ещё на пятнадцать табакерок.

К прусским порядкам и орднунгу Павел охладел, в государственные дела вникал, но без рвения и пыла. Не спешил что-либо менять, но завел себе большую книгу для записей с черной обложкой, в которую частенько что-то записывал, сосредоточенно морща лоб. Вахт-парад, развод караула и смотры гвардии сократил до минимума, отдав армейское устройство в полное ведение Суворова, неожиданно для многих – приближенного к императору.

Чем больше Павел вникал в содержимое пособия для школьников, тем больше понимал – чем бы ни было вызвано появление людей из будущего, для него это – божественное провидение и знак свыше. «Удавить бы этого ренегата подлого, что всего лишь жалкие крохи знаний умыкнул», – с досадой размышлял Павел: «жди теперь купца, мучайся неизвестностью!»

Нести в одиночестве бремя знания о будущем было невыносимо и Павел, скрепя сердце – посвятил в это двух человек. Катеньку Нелидову, свою давнюю любовницу и наперсницу и Александра Васильевича. Что благотворно сказалось на самочувствие – Катенька отлично справлялась с вспышками гнева императора, а Суворов – загорелся подобно Павлу. Порываясь сам отправиться на Урал, однако Павел его пока не отпускал, отговаривая: «Успеешь ещё, Александр Васильевич! Дождемся купца с вестями, а там и поедешь», – и тут же, задумываясь: «возможно и бунт подавлять…»

Суворов, про которого в учебнике гадостей не было пропечатано – к потомкам заранее относился с симпатией и каверз от них не ждал. Но с Павлом соглашался, так же всячески поддерживал политику выжидания с реформами и указами, до появления более подробной информации. Павел, морально раздавленный знанием о своем недолгом и таким нелепым, со слов потомков правлении – нашел в Александре Васильевиче опору.

– Не робейте, ваше величество! – Предвкушал Суворов. – Такие козыри нам судьба раздала, что грех не воспользоваться!

С тех пор у них вошло в привычку собираться втроем по вечерам, обсудить текущее положение дел, строить догадки о том, что привезет купец и перечитывать учебник. Павла эти вечерние посиделки успокаивали и морально поддерживали, после них он спокойно засыпал, уверенный, что всё образуется. И уже известную потомкам историю – получиться переиграть. А утром просыпался, поторапливал лакеев и спешил в кабинет, читать и скрипеть зубами:

«Павел I старался всюду поспевать, во всё вмешиваться, всем руководить. Он желал регламентировать и контролировать даже мысли подданных. Не случайно при нём расцвели парадомания и муштра. Эта строжайшая регламентация имела свой смысл: с солдатской прямолинейностью император считал, что выстаивающий часами на карауле, вышагивающий на вахтпараде офицер уже не станет зачитываться „развратной“ французской книжкой, пропитанной якобинским духом, или участвовать в дворцовом заговоре. Армия – да что армия, вся Россия! – должна была превратиться в огромную казарму, в которой предписано не рассуждать, а слепо исполнять волю монарха». ©.

Приходила Нелидова, сердилась:

– Вымараю чернилами, Павел, эти страницы! Чтоб сам себя не истязал! Это было там, откуда к нам попала книга, а что будет теперь – всё в твоих руках!

– Для того и читаю, Катенька, – не соглашался с ней император. – чтоб не увлечься и не повторить подобных ошибок!

– Не зря говорят, что от многих знаний и печали не малые. – Утешала его теперь уже ставшая камер-фрейлиной Нелидова. – А ведь приедет Губин и столько привезет, мнится мне… Ты бы съездил по девкам, государь-император, развеялся?! А то иной раз сцепитесь с Александром Васильевичем вечером, аки звери лютые – в дрожь бросает!

Павел пропускал эти советы мимо ушей – не до девок было, такая каша заваривалась! Шел в кабинет к шести часам утра, где принимал доклад генерал-губернатора Санкт-Петербурга. В течение всего доклада самоотверженно борясь с желанием всё переделать по своему, махом исправив то, что вызывало его справедливое возмущение. Останавливало порывы прочитанное в учебнике потомков…

К семи часам на доклад были иностранные дела, здесь зуд деятельности, усиленный знаниями о подлости и беспринципности дорогих иностранных партнеров становился вовсе нестерпимым. Только мысленное представление развешанных по деревьям послов, особенно английского – несколько успокаивало Павла. К девяти часам утра наступало время вахт-парада и развода караула, по согласованию с Суворовым – действо это в усеченном варианте занимало минут тридцать-сорок.

После чего Павел с удовольствием посещал занимающихся солдат, которых Суворов не истязал экзерсисами и муштрой, на прусский манер. По мнению императора: построенный Александром Васильевичем полигон с несколькими рвами, соломенными чучелами одетыми в турецкие костюмы, макет крепостной стены и дома, изображавшие городскую улицу – всё напоминало потешные полки Петра. И поначалу вызывало недоумение, для чего всё это, вместо прусского порядка?

А потешные полки Петра в свое время обратились в победы славные Петра. Сам Александр Васильевич давно доказал свою состоятельность как полководец, а если верить учебнику из грядущего – немалые победы и впереди. Так что в епархию Суворова император не лез, с интересом наблюдая и подмечая нюансы подготовки, стараясь во всё вникнуть самому. Не гнушаясь и Александра Васильевича спросить. Тот о своих солдатах и военном деле – мог распинаться часами.

– Ты правильно делаешь, государь-император, – как-то во время вечерних посиделок доверительно сказал Суворов, – что не считаешь зазорным с солдатом запросто поговорить, видел тебя сегодня, как ты с капралом и солдатами разговаривал, не чинясь. Вот тут написано, – ткнул он пальцем в страницу учебника, который в данный момент перечитывал, – что тебя не солдаты на штыки приняли, а дворяне непоротые, из-за вольностей своих ущемившиеся!

Павел его словам внял и уже через несколько дней с азартом играл с солдатами в городки. Как оказалось, эта простая и незатейливая деревенская забава отлично способствовала развитию глазомера, насущно необходимого каждому солдату. Несколько раз сыграв и разохотившись – Павел настолько пристрастился к городкам, что стали проводиться ежедневные турниры, где с десяток солдат, показавших лучшие результаты – одаривались деньгой из рук императора. А там и отпрыски царской фамилии, взятые отцом с собой – приохотились.

Император, наблюдая за своими детьми, играющими с солдатами – думал: «Александра с Костей обязательно с собой возьму после коронации, пусть проедутся по державе…» И в голову лезли мысли, ещё недавно показавшиеся бы крамолой: «А ведь не на дворянах и знати держится Русь, а вот на этих солдатах, оторванных от сохи. Кровью своей и доблестью защищающих державу. И не только на них, но и на тех, кто сеет, пашет, жнет, занимается ремеслом и стоит у печей в заводах. Это вот благодаря им, там – есть Россия, не согнули, не поработили. Пишут книги, по которым учат детей, помнят доблесть предков и ошибки не замалчивают…»

Обед в императорской семье привычно проходил скромно, по императорским меркам. После обеда – обязательная прогулка, верхом или в экипаже, во время которой Павел старался как можно больше внимания уделять детям. А вот с женой, к сожалению – они отдалялись. Император до сих пор не мог простить этой, пусть и матери своих детей, прусской суке – предательства. Когда она с его матерью участвовала в заговоре, направленном на лишение его престолонаследия, в пользу сына Александра. «А закон этот, о престолонаследии по мужской линии – обязательно приму!» – думал Павел: «Вам, бабам – веры нет!»

В один из вечеров, во время ставших уже привычными посиделок втроем – произошел курьезный случай, впрочем, для одного из участников закончившийся летально. Катенька игралась со смартфоном, к которому её тянуло на инстинктивном уровне – вещица была солидной. Можно было использовать, пусть как темное, но зеркало. Да и вообще – нравилось! На о чем-то спорящих на повышенных тонах Павла с Суворовым она внимания не обращала, картина привычная – сцепились дед с батей по пьяни. Поорут и перестанут.

Однако в этот раз всё кончилось не так благополучно – в середине спора Александр Васильевич прыгнул к двери. Рванул её на себя и на рефлексах – пришпилил подслушивающего слугу выхваченной шпагой к стене.

– Александр Васильевич! – Страдальчески заломил руки государь-император. – Ну еб твою мать! Кто же меня теперь брить будет?!

Пригвожденный шпагой брадобрей Кутайсов в агонии сучил ногами, всё тише и тише, так, что сразу было понятно – не жилец. Не стать ему в будущем всесильным фаворитом Павла… Суворов, поднатужившись – выдернул шпагу, тело несостоявшегося графа кулем рухнуло на пол. Александр Васильевич обтер шпагу о камзол излишне любопытного лакея и повиноватился:

– Я как его рот открытый увидел и глаза выпученные, сразу понял, давно он тут подслухом стоит, абы как не с первых дней. Я тебе, Павел Петрович, своего солдата пришлю, не хуже этого турчонка побреет! Ты уж прости!

Павел только махнул рукой и кликнул слугу, чтоб унесли тело и затерли кровь…