Текст книги "Моя маленькая мечтательница (СИ)"

Автор книги: Адриан Скотт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

– Почему ты соврала? – этот невероятно мягкий тон меня искренне озадачивает. Если бы солгали мне, я бы сразу начала выяснять отношения, чтобы понять: нужна ли я этому человеку, или нет. Но... ее голос был мягок, с нежными нотками какого-то понимая и искренней чистой обеспокоенности.

– Ты говоришь так, как-будто понимаешь меня. – голос предательски охрип. Черт, серьезно? Нет, плакать на таком морозе не выход.

– Не скажу, что прямо уж понимаю. – девушка откидывается спиной на скамейку. Терпеливо жду от нее ответа, нисколько, почему-то, не раздражаясь длительному молчанию с ее стороны. Мне хотелось услышать продолжение.

Мягкий порыв ветра растрепал волосы, от чего я фыркнула. Поправляю волосы, чтобы они не лезли на лицо, засовывая руки в карманы пальто. Сама Николь спокойно сидит в своей не слишком уж и теплой кожаной куртке, прикрыв глаза. Она даже не шелохнулась, чтобы убрать волосы от лица, которые, как оказалось, доставали ей до лопаток.

Захотелось нарисовать так сильно, что аж руки зачесались. Интересно, о чем это она так думает, что так мечтательно улыбается?

Вдруг она тряхнула головой, закидывая попавшие на лицо пряди назад. Снова смотрит на меня, на этот раз в глаза.

– Когда папа ушел от нас, я так разозлилась, что убежала из дома. Встретила нехорошую компанию, подралась. Я уже тогда шесть лет ходила к Горластому, поэтому как-то смогла дать отпор. Но в итоге мне проломили лицевую кость. Я тогда еще не знала об этом, поэтому и промолчала. О драке, о том, что знаю о том, что отец все время шлялся по бабам, пока она работала. Я просто не могла нагрузить ее еще больше.

Николь замолчала, дотрагиваясь до щеки, где, видимо, был шрам от операции. Я такого абсолютно не ожидала. Не ожидала этого откровения и такого доверия. Да и что скрывать, я чувствовала некую радость от того, что Николь все-таки не такой отморозок, каким я считала ее раньше.

– Я вернулась домой и оказала первую помощь: приложила лед, помазала мазью. все дела. Умудрялась скрывать это пару дней, пока однажды я не упала в обморок. Мама до жути испугалась, отвезла в больницу. По пути чуть сама не избила. И я тогда поняла, что стоило сказать. Ей было еще хуже, чем мне от этого молчания. Я тогда пообещала, что всегда буду честна с ней. И потом через год после развода она встретила Андрея. Она счастлива. И снова огорчать ее я не хочу.

Николь резко встает со скамьи, от чего я вздрогнула и начала дышать. Черт, я что, все это время не дышала?

– Просто хочу сказать, что молчание– не выход. Потом все может усугубиться. Они беспокоятся за тебя и любят, Вейв. Можешь сказать им, что просто упала, но они хотят знать, что с тобой происходит. – рыжая поворачивается ко мне лицом.

Ее лицо страшно спокойное и даже несколько отрешенное. Задумчивое. Чувствую некую вину за то, что заставила ее сказать. Хотя, она же сама захотела мне рассказать , не так ли? Но все равно чувствую некое спокойствие от того, что Николь рассказала об этом.

– Спасибо за это. – горло почему-то сдавливает комом. Николь действительно права, я должна рассказать им. Пусть и не полностью, но рассказать. – Я расскажу им, как раз когда приду домой.

– Это правильный выбор. – рыжая все-таки улыбнулась. Нет, скорее дала намек на улыбку, пусть ее лицо осталось спокойным. Она снова приседает рядом, на этот раз на спинку скамьи, ногами опираясь о сидение. Что-то достает из рюкзака, и протягивает мне. – Будешь мандаринку?

Интересно, сколько еще раз Николь введет меня в состояние ступора? Но я все-таки улыбаюсь, поблагодарив девушку.

– Спасибо. Впервые вижу, чтобы на тренировку брали мандарины. – тонко замечаю, очищая мандарин.

– Нет, я после зашла в магазин, мама попросила купить мандаринов. Ее сожители резко перешли на фрукты. – Николь улыбается, тоже очищая мандарин.

– Как Джейн себя чувствует? – я тоже улыбаюсь, заряжаясь от нее какой-то нежностью. Сразу видно, что она безумно любит мать и делает все, чтобы той было комфортно. – Кстати, а она знает, что ты задержишься?

– Да, я предупредила, что немного прогуляюсь. Голова, как улей, гудит невыносимо. – Николь выбрасывает шкурки в рядом стоящую урну и отбирает мои.– Мама хорошо себя чувствует, только жалуется на то, что мелкие в ее животе устраивают бои без правил, что аж живот ходуном ходит. На днях отвезу ее в больницу, ей же скоро рожать. Андрей как раз завтра прилетит из командировки.

– Это хорошо, что все хорошо. – улыбаюсь. Черт, у меня уже щеки начинают побаливать от такой широкой улыбки, но и прекратить улыбаться я не могу. Общество Николь расслабляло. Я так не чувствовала себя ни с Чемпом, ни с кем-либо из семьи. – Мама рассказывала, что когда мы все трое были еще у нее в животе, то мы постоянно пинались и успокоиться могли только под футбольный матч.

– Футбольный матч? – Николь удивляется, но легкая улыбка говорит о том, что настроение у нее улучшилось.

– Да, и не смотри на меня так. Видимо, это было так нудно, что мы засыпали. – достаю салфетки, чтобы вытереть руки. Предлагаю Николь, но та качает головой, мол : “У меня свои есть”.

– Так вы тройняшки? – Николь тоже вытирает руки, после аккуратно складывая салфетку и выкидывая в урну. – Бедный Уайетт. Это очень редко, когда рождается тройня. Я, например, второй ребенок. Но со старшим родным братом я вообще не общаюсь. Он добровольно разорвал контакты с нами. Его воспитывает отец.

– Это ужасно. Наверное, было одиноко жить одной. – говорю сочувственно. Я ведь никогда одна не была, нас целых трое, так что скучно никогда не было.

– Поначалу. Потом я в первых классах подружилась с Робом, и он стал мне настоящим братом. После свадьбы Андрея и мамы он стал мне сводным братом, но не в этом суть. Он стал мне ближе родного брата, и я даже рада тому, что он ушел. Не знаю, как бы я терпела его. Судя по тому, что маме иногда названивают из полиции по поводу проделок Эндрю, я бы его просто прибила.

Черт, это нормально, что я столько улыбаюсь? Я даже забыла про свою ногу. Этот полушутливый тон Николь безумно расслаблял.

– Значит, скажу Уилле, чтобы презентовала Роберту что-то сладенькое за такие заслуги. – встаю со скамейки. Конечно, хотелось бы еще так посидеть, но сейчас ведь не лето.

– Мама итак откармливает его сладкими пирогами. Хватит ему сладенького, а то

растолстеет. – рыжая закатывает глаза, тоже вставая.

Не знаю, что сказать на это в ответ. От холода у меня прошлись по телу мурашки, и я вздрогнула, когда снова почувствовала боль в ноге. Черт. Не стоит наступать на мою ногу, пусть боль и притупилась.

– Вейверли? – Николь вдруг прикусывает губу. Словно она хочет что-то спросить, но почему-то не решается.

– Да? – пытаюсь говорить спокойно. После такого легкого вечера не хотелось ни о чем серьезном думать. Слава Богу, завтра выходной.

– Все-таки... – Николь замолкает. Она действительно беспокоиться, что ее вопрос может меня обидеть? Эта нерешительность почему-то тут же присвоилась одной из черт характера анонима, который стал мне ближе собственного парня, —... кто ударил тебя? Не хочу лезть не в свое дело, и оставить это так нельзя.

Знакомый ком снова подкатывает к горлу. Этот взгляд... Разве может так смотреть абсолютно чужой мне человек? Хотя, такая ли она уж и чужая? Нет, я просто не могу чувствовать себя с чужим человеком так комфортно и спокойно.

– Н-никто.... – в носу закололо. Да что же это такое? Так на меня смотрели только сестры и мама. Не могу ничего с собой поделать. Когда я вижу этот взгляд, мне сразу как-то хочется рассказать все, что у меня внутри, обнять и прижаться крепко-крепко...

– Вейв? – удивление в ее голосе и искренняя обеспокоенность еще больше прорывает мою “плотину”. Черт, я ведь вчера еле-еле смогла успокоиться, подавив ту обиду и злость на Чемпа.

– С-спасибо за вечер. Я думаю, мне лучше уйти.

Разворачиваюсь, поняв, что слезы уже катятся по моим щекам, обжигая кожу холодом. Нет, почему все самое ненужное происходит со мной в такой ответственный момент? Ничего не могу с собой поделать, только стараюсь сделать так, чтобы не подрагивали плечи.

Из-за размытой картины перед глазами не замечаю свет фар, который был непозволительно близко.

– ВЕЙВ!!!

POV Николь

Идиотка! Я чуть не ударила себя в лоб, поняв, что теперь она может вообще со мной не заговорить.

Мне показалось, или у нее по щеке скатилась слеза? У меня в груди что-то сдавило тисками, когда услышала, что ее голос охрип. Не знаю, как поступить. Обнять? Она, скорее всего, оттолкнет, ведь кто я ей?

С какой-то ненавистью думаю, что у нее ведь есть парень для того, чтобы успокаивать и утешать. И она любит его. За это я не могу ее винить, ведь никто не может выбрать, в кого же влюбиться. Это мне так не “повезло”– влюбиться в занятую девушку. Эта хрупкая связь, которая каким-то волшебным образом образовалась между нами, была разрушена одним моим неуместным, судя по ее реакции, вопросом.

Ну да, только я такой лох, который может все разрушить в один момент!

Прикусываю губу. Нет, нужно догнать ее. Я не могла больше так, я просто хочу, чтобы она знала, что я не хотела ее обидеть своим вопросом и просто поторопилась. Мы же едва знакомы, почему она должна мне рассказывать о таком? Наверняка, об этом я узнала только по счастливой случайности, заметив бинт на лодыжке, ведь она почти гениально скрывала эту боль весь день.

Тогда я была готова убить того, кто посмел это сделать. Я ни чуть не поверила, когда та сказала, что просто упала. И что-то мне тут подсказывает, что во всем этом может быть замешан этот... как ее парня-то зовут? Впрочем, мне все равно, кто он и как его зовут.

И это просто потому, что он допустил, чтобы Вейверли гуляла тут так поздно. Одна. Какой же он парень, если он так сделал? Они поссорились? Черт, я чувствую некий стыд от того, что ощущаю радость от этого возможного факта.

Нет, это не дело. Я не хочу потерять ее Поэтому рывком поднимаюсь со скамьи, быстро догоняя девушку. Ее плечи едва заметно подрагивали... Все же плачет. Блядь! Николь, только ты можешь довести девушку до слез!

После с неким ужасом замечаю, что какая-то машина мчится по широким асфальтным дорогам парка. Прямо на нее. Тогда в голове все быстро опустело, и я пустилась на бег, позвав девушку. Та никак не отреагировала, повернув голову в сторону машины, которая виляла из сторону в сторону. Видно сразу, что за рулем водитель под кайфом или пьяный...

Валю ее на траву за секунду до того, как машина бы сбила ее насмерть на такой огромной скорости. Чувствую легкую боль в боку, когда все-таки меня цепляет “задом” машины.

Опираюсь руками о землю, чтобы не придавить собой поваленную девушку, когда слышу, как машина с грохотом врезается куда-то. Черт! Что делать?

Чувствую подкатывающую к горлу панику. Кому помочь? Тут и Вейверли лежит как в анабиозе, и водитель, наверное, еще живой!!! Блядь!

– Давай поможем водителю. Позвони в скорую. – Эрп неожиданно приходит в себя. Киваю, не в силах собраться с мыслями.

Просто не могу держать это все во мне. Я скоро сорвусь. И тогда плохо будет всем.

====== Во мне-2 ======

Комментарий к Во мне-2 Писала наспех, поэтому буду рада, если будете выделять ошибки)

Легче всего просто промолчать

Но видя зло я хочу кричать

Проще все взять и забыть, как в кошмарном сне

Но больше нет сил держать это всё во мне...

Ноги гудят от длительного бега по больнице, в которую мы с Вейв поехали вместе с пострадавшим водителем. Я ... я не знаю, что сказать на это. Пока адреналин был в моей крови, я не шибко– то и думала о том, что могло произойти, у меня в голове билось только “Нужно помочь” и “Просто отстаньте от меня все до единого”.

Я хотела спрятаться от всего этого. От боли, что пронзала остроконечной стрелой правый бок. От страха, который овладел мной уже после произошедшего на “накрыл” в машине скорой. От той мысли, что было бы, если бы я не успела столкнуть Вейверли с дороги.

Вейверли была сильнее меня. Она смогла остаться там и отвечать на вопросы полицейских, остаться среди людей. Она была сильна.

А я сбегала. И не чувствовала угрызений совести. Я прекрасно знала, что буду так делать ровно до тех пор, пока не “переварю” все эти эмоции в себе и не успокоюсь. Зная меня, я бы сама уже была под присмотром полицейского, который бы получил от меня в нос.

Чуть ли не падаю на пол, когда вдруг чувствую, что дверь резко открывается, выпуская меня на крышу госпиталя. Черт... Опять эти мысли! Нельзя придумать лучше отравы, чем они!

Рычу как подбитый зверь, больше не в силах сдерживаться. Рывком с громким хлопком закрываю дверь, ведущую сюда, и бью по стене. Что есть силы. Мне нужно успокоиться. Конечно, руки будут дрожать еще несколько часов, но это единственный выход. Я просто физически не могла преодолеть этот барьер, который мешал мне рассказать о произошедшем.

Руки болели ужасно. Интересно, было бы больнее, если бы машина все-таки не ударила меня своей задницей, а просто сбила? Черт, почему я об этом думаю?! Не могу ничего с собой поделать, бью сильнее, чувствуя, как все тело сводит невыносимой дрожью.

Что это? Ужас? Истерика? Понятия не имею, хотя, впрочем, мне было все равно. Главное– успокоиться. Выпустить пар. Расслабиться, хотя разве можно совершить подобное в такой ситуации?!

Кулаки горят. Чувствую, как что-то горячее стекает по рукам на пол. Становится легче. Но не надолго.

Что я бы делала, если бы не успела? Кто вообще этот урод, который садится за руль в таком состоянии? А если бы там были дети? Такое часто бывало летом, и мне становится больнее от мысли, что он мог сделать такое еще раньше, и кто-то мог пострадать. Точнее, не кто-то, а ребенок! Блядь!

Хотелось расстрелять таких людей. Нет, избить до смерти. Им что, настолько пойло или наркота затмевают мозг, что они без страха садятся в машину?

Чувствую, как гнев уверено берет верх над страхом и нервозностью. Конечно, говорить так нельзя о человеке, но я надеюсь, что его в тюрьме сломают. Втопчут в землю. Не знаю, что там делают, но мне хотелось, чтобы он почувствовал и наконец понял, почему же за вождение в пьяном виде садят и надолго.

Наконец, я останавливаюсь, почувствовав, как руки затекли, и и прижимаюсь лбом к холодному камню. Нет, это не дело. С каких это пор я стала такой жестокой? Хотя, разве это не жестоко– избивать человека на ринге до нокаута? Черт, я уже не понимаю, кто я на самом деле. Откуда эта вся бессмысленная жестокость и хладнокровие?

Хотя, разве вашего любимого человека чуть не сбила машина, что бы вы чувствовали? Держу пари, что тоже самое. Не пожелала бы такого никому.

Судорожно выдыхаю, от чего в воздух поднимается белое облачко пара. Холодно. А внутри все просто горит неистовым пламенем, не давая замерзнуть. Однако, замерзнуть как? Телесно? Или душевно, став типичным “отморозком”? Блядь, нашла тут время для размышлений. Браво, Николь, браво.

Сжимаю руки в кулаки, с некоторым удовольствием чувствуя, как кожа натягивается. Больно. Это нормально, что больно. Значит, я все-таки жива. Но мне все равно казалось, что душой я словно в каком-то другом месте.

Вейверли могла погибнуть. Черт. Но обошлось же? Нужно только ответить на вопросы полицейских, и можно идти домой.

Прикрываю глаза, отрываясь от стены, измазанной кровавыми разводами. Н-да, надеюсь, меня простят за это. Засовываю руки в карманы куртки, решив, наконец, вернуться вниз. Было нечестно с моей стороны оставить Вейверли на съедение полицейским. Мы были там обе, и как-то неправильно то, что она отдувается за меня.

Так, веди себя непринужденно. Пытаюсь расслабить плечи и быстро оказываюсь на первом этаже, где повсюду сновали полицейские. Так, нужно поговорить с ними. Хочу знать имя того, кто был столь бессмертен, что решил сегодня попасться мне под горячую руку.

– Николь Хот? – поворачиваюсь лицом к офицеру, который подошел ко мне. Киваю, подтверждая, что это я. – У меня к вам несколько вопросов.

– Я отвечу на них. – говорю немного устало. Уже второй час ночи, и, до того, как сбежать на крышу, я пыталась спокойно отвечать на их вопросы.

Офицер, видимо, решив меня пощадить, просто попросил рассказать, что произошло. Пересказываю ему, опуская ту деталь, что Вейверли плакала, ведь проиграв эту ситуацию пару раз в голове без подобного факта, я пришла к выводу, что она могла не заметить машину и не только из-за слез. Я ее расстроила. А девушек расстраивать чревато.

– Хорошо, спасибо. Мы вам позвоним, если нужно будет ответить еще на несколько вопросов. – офицер кивает и уходит.

Вздыхаю. ладно, нужно найти Вейверли и извиниться. Не хочу, чтобы она на меня злилась. Тем более, я не ожидала, что мой вопрос вызовет у нее такую реакцию. Хотя, разве мы можем ожидать от кого-то такой реакции, которую хотим, при этом не зная человека? Многие просто говорят, что “не хотели, чтобы так вышло”. Вот только я действительно не хотела ее расстраивать.

Блядь, не узнаю себя. Когда это я должна была извиниться? Но и в тех случаях я не была виновата, а сейчас вся вина на мне и только на мне. Ну, может еще чуточку на этом гребаном водителе.

Подхожу к стойке медсестер, и спрашиваю, где же Вейверли.

– Она в процедурном. – медсестра так подозрительно уставилась, что мне стало как-то неловко. Руки же вроде ей не показывала, даже не хромаю... а нет, все-таки хромаю. Или это на нее так действует мой взгляд? Наверное, как у загнанного в угол волка.

– Спасибо. – отхожу от стойки. – Вы же еще не позвонили моей матери?

– Я собираюсь сделать это сейчас. – видимо, она начинает терять терпение. Я что, такая страшная? Хотя да, шрам на пол-лица, пусть и незаметный, но все же уродует.

– Я могу попросить Вас не делать этого? Просто она в положении, и мне не хочется ее беспокоить. А по дороге сюда, она может надумать невесть что. – умоляюще смотрю на нее.

– Простите, но таковы правила.

Сжимаю челюсть. Черт. Видно, что она не собирается уступать. Твою же мать, а? Надеюсь, что она не надумала столько всего, что уже собралась похоронить меня.

Молча разворачиваюсь и иду в указанном медсестрой направлении. Не хочу вообще говорить ни с кем. Только извинюсь и пойду домой. Нет, еще заберу отсюда Вейверли. И, надеюсь, произошедшее несколько часов назад забудется, как страшный сон.

– Вот, через пару дней будете как новенькая. – слышу голос медстестры и иду на него. – Выполняйте все рекомендации и быстро встанете на ноги. А лучше парочку дней вообще не напрягайтесь.

Тихо стучу и вхожу внутрь. Вейверли осторожно обувала кроссовок обратно, пока медсестра, выполнявшая перевязку, выбрасывала использованный шприц и ампулу обезболивающего, предварительно указав об этом в списках. Понятия не имею, что она делает, но я рада за то. что Вейверли не будет больно по крайней мере несколько часов.

– Как ты? – прислоняюсь к стене. Не знаю, что делать, поэтому в карманах сжимаю руки в кулаки. Потом внутри все будет в крови, но от этого легко можно избавиться.

– Уже лучше.

Эта усталая улыбка немного расслабила. Ее глаза были немного покрасневшими, а голос чуть хрипловатым, но... теплым. Необъяснимо теплым, таким, от которого тебе самому становиться тепло на душе. Это хорошо. Я бы не смогла слушать ее голос, если бы он обладал ледяными нотками и презрением.

– Вы точно в порядке? – медсестра вмешивается, как-то странно посматривая на нас. черт, что у этой женщины в голове?

– Да. – выдавливаю вежливую улыбку. Почему-то тогда, когда она спросила об этом, бок разболелся с неведомой раньше силой. – Все нормально.

– Покажите ваши руки. – медсестра настаивает.

Сжимаю челюсти. Видимо, не отвертеться, но я бы не хотела, чтобы Вейверли снова видела кровь после того, как ею было залито все лицо того водилы.

– Я справлюсь сама, просто оставьте здесь зеленку и перекись.

Она приподнимает бровь. Нет, ну что за женщина, а? Понимаю, это ее работа, все дела, но почему нельзя так просто послушать меня? Но вдруг она поднимается с места, как-то устало и понятливо улыбаясь. Женщины, да что же вы такие непонятные?

– Хорошо. Тогда скажите о том, что использовали все это дежурной медсестре. – она кивает и уходит.

– Где? – вдруг спрашивает Вейверли. Непонимающе приподнимаю бровь. Что “где”? – Где тебя задело? Давай я помогу с этим?

Сжимаю челюсть. Нет, она серьезно? С чего бы это я заслужила ее помощь? Но грех отказываться, ведь просто знаю, что там, где у меня впился осколок от фары, я зашить не смогу просто потому, что не достану. А просить медсестру я не хочу. Не люблю чужих прикосновений, хотя, как бы не парадоксально это ни было, просто жажду почувствовать ее прикосновение. Хотя бы случайное.

– Хорошо.

Все-таки вынимаю руки из карманов. Снимаю куртку, чуть морщась от боли в боку. Но делаю все быстро, чтобы Вейверли не думала вставать на ноги до того, как обезболивающее не подействует.

Приподнимаю футболку, чтобы как раз можно было обработать царапины, при этом не снимая ее полностью. После той драки у меня осталось полно “напоминаний”, которые были красноречивее всех возможных слов. Хватит только того, что увидит она.

И я рада, что Вейверли не спрашивает об этом, хотя я точно уверена, что шрамы очень заметны даже на моей бледной коже. Сцепляю зубы, когда игла протыкает кожу. Мне уже много раз зашивали раны, но сейчас это было по-другому. Другие обстоятельства, другой “врач”...

Вейверли делает все аккуратно, быстро, что я даже заметить не успела, как она отстраняется. Только тогда тихо выдыхаю, расслабляясь. Черт... Эта влюбленность играет со мной плохую шутку. Не могу контролировать собственное тело, когда поблизости Вейверли. А сейчас она так близко... Невыносимое чувство.

Понимаю, что нельзя, но все же прикасаюсь к ней, чувствуя, как внутри все сжимает тисками. Ее волосы такие мягкие, даже небольшой синяк на скуле его не портит.

– Ты точно в порядке? – пытаюсь говорить спокойно. Но сердце бьется так сильно, что я уверена, что это слышит и Вейверли.

– Да. Если бы не ты, было бы хуже. – она так улыбается... Хочется провалиться под землю от этой доброй улыбки.

Нет, ты же не должна мне так улыбаться... Или нет? Черт, вообще, как можно так улыбаться человеку, который довел тебя до слез? Чувствую предательский ком в горле, мешающий свободно дышать.

– Вейв, я... – говорю быстро.

– Просто раньше никто... – поражаюсь тому, что она говорит одновременно со мной.

– Эй, малышка, ты как? – в процедурную заходит Вайнона. Отдергиваю руку, будто прикоснулась к чему-то горячему. Действительно, у Вейверли обжигающе горячая кожа. —О, Ник, привет. Тогда как вы обе?

– Нормально. – опять говорим одновременно. Сглатываю ком в горле, наконец почувствовав, что могу сбежать отсюда. Снова.

– Я, наверное, вас оставлю. – говорю я, когда замечаю в коридоре знакомую рыжую макушку. мама уже здесь. Черт возьми. Слишком часто чертыхаюсь, но ничего поделать с собой не могу.

– О, хорошо. Поправляйся там. Расскажешь мне потом, что произошло. Хочу знать все. – Вайнона машет рукой, дружелюбно улыбаясь.

Молча киваю и выхожу их процедурной. Ненавижу запах больницы. Пахнет спиртом и лекарствами так, что аж тошнит. Прикрываю глаза, быстрым шагом направляясь к маме. Нельзя, чтобы она дальше волновалась. Лучше я сама расскажу об этом, чем полицейские. Те же могут наговорить таких слов, что мама будет метаться в панике, что же вообще произошло.

– Мам. – зову ее, отвлекая от разговора с той медсестрой, которая была за стойкой. Та опускает взгляд и уходит, пока я подхожу к маме. – Все хорошо.

Она молча дает мне подзатыльник и обнимает. Снова чувствую предательский ком в горле, когда эти теплые и простые объятья заключаются вокруг меня. Просто... Устала. Да, такая тяжелая, как свинец, усталость, которая заставляет невольно падать куда-то от этого невыносимого давления на плечи.

– Ты мне обещала. – слышу в ее голосе слезы.

У меня что, карма такая– доводить женщин до слез? Обнимаю в ответ, просто не зная, что на это ответить. Да, я обещала ей сразу сообщать о том, что происходит, но сейчас я промолчала... Опять. Прикрываю глаза, думая, что если бы она меня все-таки четвертовала, как грозилась раньше, то это было бы справедливо.

– Что произошло? – она отстраняется. Не могу смотреть ей в глаза.

– Давай не здесь? Тебе нужно присесть. – провожу ее в свободную процедурную комнату,.

Удивительно, что нас туда пустили, но я благодарна той медсестре, которая помогала Вейв. Усаживаю мать на мягкую кушетку, присаживаясь рядом. Понятия не имею, что нужно сказать. А нужно ли вообще? Мне кажется, что ей уже рассказали.

– Ты же знаешь, что могла бы рассказать мне.

– Знаю.

– Думаешь, если бы я не знала, то волновалась бы меньше? – мама смотрит так пронзительно, что я просто не могу выдержать ее взгляд. Она непривычно серьезна, но взгляд такой... теплый. Поверить не могу, что возможно так смотреть на человека, который заставил тебя волноваться.

Не говорю ничего в ответ. Хотя, что там скрывать, я понятия не имею, что говорить дальше. Что мне жаль? Нет, я не жалела, просто не могла жалеть.

– Что тебя гложет, дорогая? – вдруг спрашивает мама.

Вскидываю бровь. Что она имеет в виду? потираю перевязанные ладони, хмурясь. Почему мне кажется, что она уже поняла? Все-таки, я могу душу Дьяволу отдать, если она знала. Или понимала, что я до безумия влюблена. Я надеялась, что смогу побороть это чувство, но... Вы сами видите результат.

Чем больше я сопротивляюсь, тем сильнее эта влюбленность.

– Ты о чем? – отвожу взгляд. Не могу просто вынести этого ее взгляда. Идея сбежать уже не кажется мне такой уж и плохой.

– Это связано с мальчиком, который тебе нравится? – с удивлением слышу в ее голосе тепло и привычную нотку лукавости.

– Нет. – сглатываю ком в горле. Нет, я должна ей сказать. Она должна знать. —

С... ней. Она заставляет меня посмотреть ей в глаза. И после она просто мягко улыбнулась. Она это все поняла по одному моему взгляду? Хотя, я на все сто уверена, что любой, кто увидит мой взгляд, может сказать это. Я никогда не умела прятать свои чувства, и именно поэтому меня едва не отчислили из школы за многочисленные драки. – Дорогая... Почему ты раньше не сказала?

– Не знала, как ты отреагируешь. – честно признаюсь.

– И кто она? – она улыбается шире. Дразниться.

Молчу. Что мне сказать? Уже в который раз в тупике. Сказать, что мне нравится дочь ее лучшей подруги, которая, к тому же, занята? Не хотелось, чтобы было еще более неловко с ними, как раньше. Хотя, куда уж неловко?

– Оу... – она, кажется, поняла. Меня что, так легко прочитать?

Она ничего не говорит, и просто обнимает. Зарываюсь носом в ее шею, наконец, чувствуя себя более свободно. Осталось только вернуться домой и привычно засесть с ней, как мы делали раньше на выходных, набрать чего-то вредного и смотреть фильмы.

Улыбаюсь своим мыслям. Да, все стало на свои места.

====== Свобода ======

POV Вейверли

Ты видишь, что не вижу я

Я вижу, что не видишь ты

И изменить всё это слишком сложно

Мы спорим, слыша лишь себя

И вновь кричим до хрипоты

Но нам понять друг друга невозможно...

С того события прошло уже два дня. Аж не верится: мне кажется, что прошло всего несколько часов. Все это настолько живо в моей памяти, что я буквально пару раз за ночь подскакивала с кровати в холодном поту.

Пережить это оказалось сложнее, чем я думала. Мне кажется, что со всем этим я словно потерялась. Точнее, потерялась еще больше.

В своих чувствах, мыслях. Они словно воронка, которая затягивает и не отпускает. Я не могу прекратить думать о том, что же было бы, если бы не Николь, которая так вовремя оказалась рядом. Мне не стоило уходить. Не стоило поддаваться своим чувствам, но разве нужно говорить так после того, как я это уже сделала? И чуть не поплатилась за это своей жизнью?

Да еще и тот факт, что машина задела ее, заставлял меня чувствовать себя

виноватой. Я не заметила, как ее зацепило, от чего еще сильнее прикусывала губу от бурящего у меня чувства вины. Никогда не ощущала его так сильно.

Мы вообще никак не контактировали эти два дня. Вайнона и Уилла вместе с мамой буквально заперли меня дома на эти два дня, да еще и грозились оставить меня дома и завтра. Я, конечно, очень люблю их, но разве запирать меня дома тогда, когда я могу сама отсидеть здесь положенный больничный– это выход? Хотя, сейчас я признаю, что они поступили правильно: мне становиться скучно сидеть дома и я бы раньше все отдала за то, чтобы оказаться на улице.

Если раньше я могла бы полностью посвятить себя рисованию, то сейчас мне просто ничего в голову не приходило. Я только как-то глупо, как-будто в первый раз, замирала перед холстом или альбомом и просто... стояла. Не могу вообще понять, что со мной произошло, но желание что-то нарисовать словно отшибло.

И какова была моя радость, когда аноним отвечал на мои сообщения. Нет, серьезно, я просто летала и порхала в меру моих возможностей.

Я не могла просто так игнорировать то, какую радость я испытала от этого. И тогда я даже с радостью засела дома, нисколько не сопротивляясь и только улыбаясь. Их недоуменные взгляды меня немного забавляли, но и то, что они не стали спрашивать, меня порадовало.

И вот, сегодня уже будний день, а я все еще сижу дома. Ходить уже не так больно, как раньше, я даже могла пробежать парочку метров, но я больше не пробовала. Мама пошла в магазин, поэтому я осталась одна дома... Да, впервые одна. Никогда не прогуливала школу даже по болезни просто из принципа.

Но сейчас я даже этому рада, хотя оставаться одной мне никогда не хотелось. Мне всегда хотелось поговорить с кем-нибудь, просто “почесать языками”, а если собеседник приятный и начитанный, то говорить хотелось еще больше. И просто ощущать присутствие человека рядом с собой. Нет, не так, как в фильмах ужасов, а просто человеческое тепло рядом с собой.

Это меня успокаивало, серьезно. Хотя я понимала, что есть очень даже разные между собой близости с человеком: когда он с вами только телесно, или когда он вместе с вами еще и духовно. Никогда не была поклонницей чего-то подобного, но разница между эти я ощущала очень остро. Ведь есть ли смысл присутствия человека, если он вас даже не слушает? Точнее, не хочет слышать? Я думаю, что нет.

Плюхаюсь на свою кровать и обнимаю подушку. Действительно, подобная мысль заставляла меня задуматься над моими отношениями с людьми. Точнее, с Чемпом.

Когда я не видела его целую неделю, а сейчас он даже не позвонил мне за целых почти два с половиной дня, я действительно задумалась: а был ли он со мной духовно? Вслушивался ли в мои слова, пытался меня понять и как-то утешить когда-то? Хотел ли он от меня чего-то большего, чем... эм... плотские желания? Удивительно, что задуматься над этим меня заставил тот случай в парке.