Текст книги "Бедржих Сметана"

Автор книги: Зоя Гулинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Но враги Сметаны не унимались и, судя по тем злобным выступлениям, которые они позволяли себе, было видно, что они твердо решили добиться своего.

Сметана не хотел больше отвечать на эту брань. Какой смысл? Лучше было последовать совету Листа и перестать хотя бы внешне обращать на них внимание.

Лист знал по себе, сколько огорчений может причинить человеческая злоба. Немало горя пришлось ему испытать во время борьбы за ту новую музыку что он сочинял сам и которую пропагандировал. Поэтому он вполне сочувствовал своему другу, о советовал не унывать. Когда Сметана пожаловался ему на то, что на втором спектакле «Далибора» было мало зрителей, Лист, в свою очередь, рассказал, как он в Веймаре в совершенно пустом зале дирижировал симфонией Берлиоза. С этим нужно примириться. А главное, необходимо воспитать в себе некоторую невозмутимость, иначе не хватит сил для дальнейшей работы. Лист, смеясь, сравнивал себя с «гиппопотамом, про которого рассказывают, что он преспокойно продолжает идти вперед, нисколько не обращая внимания на стрелы, которые на него сыплются».

Сметана понимал, что и ему следовало бы превратиться в такого же «гиппопотама». Только хватит ли выдержки и терпения? Во всяком случае, нужно попробовать.

Как ни уговаривал пылкий Неруда снова написать статью и ответить на все гнусные выпады, Сметана продолжал молчать. Он считал, что работа будет лучшим ответом его обвинителям.

Тогда Неруда сам выступил в защиту композитора. Со всей силой своего таланта он высмеивал противников Сметаны, вскрывал истинные причины поднявшейся шумихи, называл настоящие имена ее организаторов. В своих статьях он старался дать читателям правильное представление о музыке Сметаны. 8 сентября 1872 года он писал в «Народной газете»:

«Говорят, что Сметана – вагнерианец. Если речь идет о принципах, то это правда, что Сметана всегда неуклонно стремится к тому, чтобы звук соответствовал слову. Встретишь Сметану на набережной, идешь возле него и замечаешь, как он почти вслух декламирует, – он поглощен новой оперной композицией, декламирует текст, повторяет его сто раз, пока из слов не расцветет мелодия с наиболее естественной для нее гармонией. Именно поэтому его музыка, наперекор всякому вагнерианству, такая чешская. А если чешская, то поэтому она такая лирическая. Вероятно, эта лирическая основа и есть причиной того, что Сметана как пианист является гениальным исполнителем Шопена. Слышали ли вы когда-нибудь, как Сметана играл его произведения? А мы слышали, как он в дружеском кругу играл поздней ночью. Лунное серебро разливалось через окно по всей комнате, всюду царила глубокая тишина, мы затаили дыхание, а из-под рук мастера, подобно жемчугу, рождались бессмертные грезы Шопена.

Сметана считает себя вторым исполнителем Шопена, указывая, что научился играть его сочинения у Листа, который их слышал в исполнении самого Шопена».

Вслед за Нерудой со статьями выступили Прохазка и многие другие пражские критики. В борьбу за Сметану смело включился и вернувшийся из Мюнхена Отакар Гостинский. Но каждое их выступление вызывало новую волну ругани и клеветы, причем анонимные авторы теперь поносили не только Сметану, но и его сторонников. На страницах пражских газет и журналов разгоралась все более и более ожесточенная полемика. С каждым днем в нее включались новые люди, появлялись новые имена как в лагере защитников Сметаны, так и среди его противников. Углублялось и значение ее. Первоначальное сражение за Сметану и его музыку постепенно начало превращаться в битву за национальное чешское искусство и чешскую культуру в целом. Произошло довольно четкое разделение. На стороне Сметаны были все прогрессивные деятели, против него выступали реакционные буржуазные круги.

Среди противников Сметаны самой значительной фигурой продолжал оставаться Пивода. Не отставал от него по вполне понятным причинам и Майер. Что касается других имен, то сейчас они ничего нам не говорят. Кроме своих позорных выступлений против национального гения, эти господа ничем не отличились, ничем не увековечили свои имена. Однако тогда они представляли значительную силу. С помощью денег они утверждали свою власть, подкупали одних, чтобы предать других. С помощью денег возносилась бездарность, которая становилась покорной игрушкой в их руках, и уничтожался талант, если он не хотел служить их низменным интересам; открывались газеты, выражавшие их точку зрения, и закрывались те, которые выступали против них. Эти люди считали себя всесильными, и то, что так долго им не удавалось расправиться со Сметаной, раздражало их. Новые попытки следовали одна за другой.

Осенью 1872 года Ригер и его единомышленники оказали большой нажим на Театральное общество, с тем чтобы заставить дирекцию театра лишить Сметану занимаемой им должности.

На одном из собраний Театрального общества, среди членов которого были как недруги Сметаны, так и сторонники его, выступил Ригер. Он считал, что пришла пора и ему действовать. Зная прекрасно психологию буржуазии, для которой деньги и доход превыше всего, он в соответствии с этим построил свою речь. Точно прокурор на суде, степенно и важно обвинял Ригер Сметану в якобы умышленно совершенных злодеяних.

Сущность их сводилась к тому, что композитор отказывался ставить те оперы, которые могли бы дать большие сборы, а предпринимал постановки неизвестных и малодоступных публике произведений. В результате театр, а следовательно, и все члены Театрального общества, финансировавшие его, терпели убытки.

Ригер умолчал о том, что рекомендуемые дирекцией театра оперы не отличались особыми художественными достоинствами. Не сказал он и о том, что еще до Сметаны чешский театр временам «переживал материальные затруднения, хотя Майер не был так принципиально разборчив в подборе репертуара. Просто помещение театра было слишком мало, чтобы приносить большие доходы. Даже в дни аншлагов выручка была относительно невелика. Об этом Ригеру напомнили те, кто ценил деятельность композитора. Началась бурная перепалка. Сторонники Ригера не жалели черных красок, не щадили своих глоток, стараясь хотя бы криком одержать победу.

Но не так просто было убрать Сметану из театра. Ригер даже не ожидал, что у композитора найдется столько защитников. Как только стало известно, какой вопрос разбирался на заседании Театрального общества, вся передовая чешская общественность всполошилась.

15 октября 1872 года в помещении «Умелецкой беседы» состоялось собрание. Здесь были рассудительные старики и восторженные юноши. Пришли музыканты и композиторы, руководители школ и журналисты, писатели и актеры – все, кому было дорого родное искусство, кто был заинтересован в его расцвете. Повсюду слышалось имя Сметаны. Говорили о том, какую роль он играет в развитии отечественной культуры, какое значение имеет его творчество. И все соглашались с тем, что общими усилиями нужно отстоять Сметану.

При участии Отакара Гостинского, который взялся отредактировать текст, был составлен меморандум. В нем, в частности, говорилось:

«…Для нашей драматической (то есть театральной. – З. Г.) музыки Бедржих Сметана сделал вдвое больше, чем для нашей музыки вообще, и важнейшей задачей нашего оперного театра следует считать тесную связь с композитором, которому принадлежит главная заслуга в деле создания нашей оперной литературы, успешно развивающейся, несмотря на всевозможные затруднения, существующие в нашу эпоху. Господин Сметана отказался от того блестящего положения, которое он занимал на чужбине, и поспешил в Прагу, чтобы здесь заложить фундамент будущего национального музыкально-драматического искусства, и единодушно признано, что сделал он это с большим успехом. Своей «Проданной невестой» он указал пути развития чешской комической оперы, и можно даже прямо сказать, что он является создателем этого жанра, что же касается серьезной оперы, то своими «Бранденбуржцами в Чехии» и «Далибором» он доказал, что сознательно и решительно стремится к достижению поставленной себе возвышенной цели. А теперь, когда «Проданная невеста» стала уже произведением подлинно народным, когда близится уже время, которое ознаменуется свободным и смелым развитием нашего драматического искусства в большом национальном театре, когда этот человек на протяжении нескольких лет находился в положении, которому никак нельзя было завидовать, и терпел его, чтобы дождаться условий, более счастливых для развития искусства, а теперь уже, можно сказать, видит перед собою возможность утолить жажду артистической деятельности достойным образом, – то как же можно допустить, чтобы этот человек расстался с чешским театром и вынужден был уехать на чужбину и прекратить на время, а возможно и навсегда, свою творческую деятельность, от которой наш национальный оперный театр вправе ожидать еще создания множества драгоценных произведений искусства?..»

Десятки людей подписали этот меморандум. Среди них свои имена поставили Антонин Дворжак, Зденек Фибих и Карел Бендль, которые впоследствии своим творчеством прославили чешскую музыку; один из самых авторитетных музыкантов Праги, Франтишек Зденек Скугерский, автор опер, пользовавшихся большой популярностью, ректор Органной школы; крупнейший чешский теоретик и педагог Йозеф Ферстер (отец композитора Йозефа Богуслава Ферстера, дарование которого очень ценил Чайковский); Людевит Прохазка; знаменитый скрипач Антонин Бенневиц; Отакар Гостинский; оперный композитор Йозеф Рихард Розкошный; Фердинанд Геллер; Войтех Гржимали и многие другие.

А Сметана в этот самый день, 15 октября 1872 года, открыл вокальную школу при чешском оперном театре. Еще одно его начинание было воплощено в жизнь, несмотря на все препятствия, чинимые Пиводой и его высокопоставленными покровителями. Руководить школой было поручено– композитору, а первым преподавателем ее стал друг Сметаны, замечательный тенор «Временного театра» Ян Людевит Лукес. В свое время он принимал участие в создании «Глагола Пражского» и долгое время им руководил.

Открытие оперной школы привело врагов Сметаны в совершенную ярость. Пивода не хотел, не мог примириться с мыслью, что отныне его школа перестала быть единственным вокальным учебным заведением в Праге. Путем интриг и махинаций ему удалось ввести своих людей в состав редакции «Музыкальной газеты», которую редактировал Прохазка, и фактически сделаться ее хозяином. Через некоторое время Прохазка вынужден был уйти оттуда. «Музыкальная газета», которая раньше выступала в защиту Сметаны, стала рупором злобной клеветы.

Все благородные поступки великого мастера недруги извращали, все, что делал Сметана для развития чешской музыкальной культуры, они объясняли корыстными побуждениями композитора. Ослепленные ненавистью, газетные писаки оскорбляли Сметану, называли его неучем, основываясь лишь на том, что он не закончил никакого музыкального учебного заведения. В их глазах ничего не стоил тот колоссальный труд, благодаря которому Сметана достиг вершины искусства. Родной народ был его подлинный учитель. И те сокровища, которые нашел Сметана в народном творчестве, обогатили его музыку. А своим профессиональным мастерством Сметана был обязан главным образом самому себе, своему громадному дарованию и художественному чутью. Враги композитора не могли не чувствовать его превосходства. Они видели, что он ушел своим путем далеко вперед, но именно этого и не хотели ему простить.

С новой силой возобновились требования убрать Сметану из театра.

«Мои враги (Ригер во главе) хотят настоять в Театральном обществе, чтобы я был уволен, а на мое место назначен Майер, – писал Сметана в своем дневнике 6 декабря 1872 года. – Пол-Праги говорит об этом, а певцы оперы, оркестр, журналисты, референты и часть завсегдатаев стремятся к тому, чтобы это не удалось, пишут на эту тему в журналах и т. д.».

Трудно было в эти дни найти в Праге человека, который не интересовался бы всеми этими событиями, не переживал их по-своему. Везде говорили о Сметане, страницы газет пестрели его именем.

Переживания композитора, связанные с новой волной газетной травли, усугублялись домашней обстановкой. Беттине нравилось то положение в обществе, которое она занимала как жена первого капельмейстера. Она ценила материальный достаток, который давал семье заработок Сметаны, и считала, что ради всего этого можно пойти на некоторые уступки. Почему бы не ставить те оперы, которые предлагает дирекция? Почему бы Сметане не писать и дальше веселые комические оперы и оперетты? Тем более, что у Бедржиха так хорошо получаются танцы. Зачем было открывать школу? Раньше ведь без нее обходились. Тщетно пытался Сметана объяснить ей, что он не может вступать в сделки со своей совестью, не имет права ради своей выгоды поступаться интересами дела, которому он твердо решил посвятить свою жизнь. Беттина придерживалась другого мнения. Единственным утешением Сметаны была Софинька, которая с чуткостью, унаследованной от покойной матери, понимала страдания отца и, как могла, старалась облегчить их. Но в начале 1874 года она вышла замуж за молодого лесничего Йозефа Шварца и уехала с мужем из Праги. С тех пор дома Сметана стал чувствовать себя одиноким.

Все труднее было переносить издевательства недругов. Временами ему казалось, что нервы больше не выдержат такого длительного напряжения (уже больше двух лет продолжалась травля!). Может быть, отказаться от борьбы и добровольно уступить дирижерское кресло Майеру? Сметане все чаще и чаще приходила в голову мысль, что, возможно, в недалеком будущем придется зарабатывать на жизнь для себя и семьи концертными выступлениями, как в былые годы. И композитор лишал себя прогулок, отдыха и по нескольку часов в день упражнялся на фортепьяно, чтобы восстановить пианистическую технику.

Но время шло. Певцы и музыканты просили Сметану не уходить, говорили, что без него чешский театр потеряет свое значение очага национальной культуры, что Майер в угоду Ригеру и всей возглавляемой им буржуазной консервативной партии превратит театр в балаган. На улицах подходили незнакомые люди и, пожимая руку, выражали мастеру свое уважение. В кафе, где на протяжении многих лет за чашкой кофе Сметана просматривал газеты, теперь часто поджидал его кто-нибудь, чтобы от себя и близких своих выразить симпатию, сказать слово поддержки.

12 декабря 1872 года, когда Сметана появился в театре за дирижерским пультом, его встретили овациями. Это не был его бенефис, но на пульте лежали лавровые венки, и зал сотрясался от приветственных возгласов. «Слава Сметане! Не отдадим Сметану! Сметана должен остаться!» Растроганный до слез Сметана раскланивался, а зал скандировал: «Слава! Слава! Слава!» Так длилось больше десяти минут. Аплодисменты не смолкали и тогда, когда, покорный воле дирижера, оркестр заиграл увертюру к «Немой из Портичи», ставившейся в тот вечер.

Радостно было Сметане, тепло делалось у него на душе от этих проявлений любви и внимания. Он чувствовал, что народ ценит его усилия, что он нужен родному искусству, и отказывался от мысли покинуть театр.

Друзья делали все, что было в их силах, чтобы поддержать Сметану. На свои скромные средства они открыли новую газету и назвали ее в честь оперы Сметаны «Далибор». Видные чешские музыканты и ученые печатали там свои статьи, продолжая бороться за чешское национальное искусство, за Сметану.

«Далибор»! – кричали газетчики на улицах, и толстые пачки газет расхватывались прохожими. «Далибор»! – требовали посетители кафе и ресторанов. «Далибор» постоянно напоминал о себе, отбивая нападки врагов Сметаны.

А в театре публика устраивала новые овации. Цветы и венки украшали пульт Сметаны.

В такой обстановке, доведенный до предельного нервного напряжения, переходя от отчаяния к искренней радости, постоянно ожидая новых неприятностей от пиводовцев, Сметана не прекращал работы.

Объединив оркестры чешской и немецкой оперы, Сметана в свободные от спектаклей вечера начал устраивать филармонические концерты. Но какие бы он ни исполнял произведения, враждебные газеты находили, за что бранить его. Все, что делал Сметана, на их взгляд, было теперь плохо.

Однако двухлетние усилия Ригера и Пиводы убрать Сметану с поста главного капельмейстера чешского оперного театра не увенчались успехом. С композитором не только продлили контракт на занимаемую должность, но предложили ему стать и художественным руководителем чешской оперы. По настоянию доктора Чижка, юриста и крупного политического деятеля, который был тогда председателем земского королевского Театрального общества, при поддержке сторонников Сметаны его оклад был увеличен до двух тысяч золотых в год.

– Это недопустимый проступок Театрального общества, – говорили пиводовцы.

Но все их атаки были отбиты.

Сметана немного успокоился. На время отпала необходимость думать о заработке. Пока враги не начали нового наступления, можно было больше внимания уделить творчеству. Партитура «Либуше» была окончена. И Сметана ожидал завершения постройки Национального театра, чтобы показать эту оперу пражанам.

Осенью 1872 года в чешской прессе появилось сообщение о новом творческом замысле Сметаны – о симфонических поэмах «Вышеград» и «Влтава». Но то был только замысел. А работал композитор в это время над своей пятой оперой «Две вдовы».

КАТАСТРОФА

Поиски нового оперного либретто побудили Сметану обратиться к Эмануэлю Цюнглю. Композитор давно был знаком с этим веселым, беззаботным молодым человеком. Цюнгля тянуло к обществу артистов. Театр был его страстью с детства. Еще мальчиком, не имея денег на билет, он пробирался за кулисы и оттуда смотрел на сцену, замирая от восторга. Чтобы его не прогоняли, он старался оказывать мелкие услуги рабочим сцены, актерам. Выросший в семье бедного портного, отца тринадцати детей, из которых Эмануэль был вторым, он рано привык к труду и не отказывался ни от какой работы. Трудолюбие помогло Цюнглю стать образованным человеком, а веселый беспечный нрав открывал ему многие двери. Одно время он работал суфлером в театре, потом занимал административные должности. Всегда с большой готовностью он брался за любую литературную работу. Писал легко и быстро, но глубиной произведения его не отличались. Часто появлялись его стихи на какую-нибудь злободневную тему, но вскоре забывались. Это Цюнгля не огорчало, и он продолжал сыпать рифмами. Больше всего он любил работать для театра: делал инсценировки, дописывал новые эпизоды.

Зная быстроту и легкость, с которой работал Цюнгль, Сметана и обратился к нему с просьбой написать либретто комической оперы. Цюнгль сделал это в очень короткий срок. Он взял основные положения комедии Малефиля, с большим успехом шедшей в Праге в немецком театре, и перенес их в обстановку чешской усадьбы. Несложный сюжет этот можно передать в нескольких словах.

Молодые кузины Каролина и Анежка, рано лишившись мужей, вместе коротают свою вдовью жизнь в имении Каролины. Бдительный лесничий Мумлал приводит браконьера. Анежка узнает в нем молодого помещика Ладислава Подгайского, уже давно влюбленного в нее. Она догадывается, что Ладислав прикинулся браконьером, чтобы повидать ее, но ничего не говорит об этом Каролине. Однако проказница Каролина, наблюдая за молодыми людьми, сама обо всем догадывается и решает подшутить над скрытной Анежкой. Она начинает кокетничать с Ладиславом, уводит его в деревню на праздник, танцует с ним, притворяется влюбленной до тех пор, пока измученная ревностью Анежка не признается ей в своих нежных чувствах к Ладиславу. Каролина соединяет руки влюбленных, и все поздравляют молодых.

По идейному замыслу опера «Две вдовы» уступает первым четырем операм Бедржиха Сметаны, кроме того, в либретто оперы первоначально было только четыре действующих лица, что очень ограничивало музыкальные возможности. Впоследствии, по настоянию Сметаны, Цюнгль ввел еще два персонажа – племянника лесничего Тоника и его невесту Лидунку. Это дало возможность композитору дописать новые арии, расширить ансамбли. Таким образом, к новой постановке «Двух вдов», которая состоялась лишь 15 марта 1878 года, опера значительно разрослась. Однако и в окончательной редакции она уступает первым четырем операм Сметаны.

Появление «Двух вдов» в истории развития чешской музыкальной культуры не было значительным событием. Но и в этой маленькой, как некоторые критики писали, «камерной», опере Сметана сумел показать, что чешским композиторам «незачем говорить языком чужим», что можно и жизненно необходимо создать национально-своеобразный музыкальный язык. Создание и развитие такого языка является огромной заслугой Сметаны.

Музыка «Двух вдов» во многом близка к музыке «Проданной невесты». Чисто славянская напевность пронизывает всю оперу. Через все произведение проходит тема «верной любви» – столь характерная для поэзии всех славянских народов. Рукой настоящего мастера создал Сметана поэтически увлекательную картину. В многообразии музыкальных красок оперы запечатлелись живые человеческие чувства. Привлекательны в своей простоте образы задумчивой Анежки и веселой, шаловливой Каролины. Яркими музыкальными характеристиками наделены и лирически обаятельный Ладислав и усердный служака Мумлал. Как и в «Проданной», композитору очень удались жанровые сцены с танцевальными эпизодами и хорами.

«Две вдовы» были написаны в очень короткий срок – с 16 июня 1873 года по 15 января 1874 года.

Почти шесть лет прошло со дня премьеры «Далибора». В эти годы, кроме «Проданной невесты», не сходившей с репертуара, в театре крайне редко ставились оперы Сметаны. Но, несмотря на это, враги композитора постоянно заявляли, что его музыка звучит слишком часто, что Сметана-дирижер покровительствует Сметане-композитору. Чтобы избежать лишнего злословия, Сметана счел самым благоразумным приурочить премьеру «Двух вдов» ко дню своего бенефиса, для которого он волен был выбирать любое произведение. Кроме того, в этот день все вырученные деньги шли в его пользу, а следовательно, в случае неуспеха страдал только он один.

До бенефиса оставалось немногим больше двух месяцев. Срок был слишком маленький для того, чтобы расписать и разучить партии. И если бы не помощь Адольфа Чеха, второго капельмейстера театра, постановку не успели бы подготовить. Чех целые дни проводил в театре, используя малейшую возможность для репетиций с певцами и оркестром. К счастью, главных ролей было мало. С Марией Ситтовой, исполнявшей роль Каролины, почти не пришлось работать. Талантливая артистка, прозванная за свой чудесный голос и сценическое мастерство «первой чешской примадонной», умела самые трудные партии разучивать в несколько дней. Эма Сакова, которой была поручена роль Анежки, несмотря на свою молодость, была также достаточно опытной певицей. Мастерство солистов – Антонина Вавры и Карла Чеха, брата Адольфа, – было хорошо известно. Кроме того, артисты так любили Сметану, что будь партии Ладислава и Мумлала во много раз труднее и больше, они бы их разучили только для того, чтобы доставить удовольствие композитору.

Молодой режиссер Эдмунд Хваловский, для которого постановка «Двух вдов» была первой работой, трудился с энтузиазмом. Не выходя из театра, он делал десятки набросков, разрабатывал мизансцены, тут же их сам браковал и начинал снова. Вот в такой спешке, но с большой радостью и любовью готовилась премьера «Двух вдов».

А Неруда тем временем старался оповестить общественность. 8 марта 1874 года он писал в одной из статей:

«Я рад, что по крайней мере об одной вещи могу сегодня говорить с наслаждением. Новую комическую оперу Сметаны «Две вдовы» мы услышим примерно через четырнадцать дней. Ноты уже все переписаны, солисты имеют свои партии, хоры старательно разучиваются. Знатоки, которые имели возможность посмотреть партитуру, восхищены красотами этого нового произведения. «Две вдовы», по-видимому, являются достойным продолжением «Проданной невесты»; хотя эта опера имеет камерный характер, за исключением, разумеется, народных хоров, опять производящих сильное впечатление, – все же это вновь та дорогая нам музыка Сметаны, которая как будто льется из певучей души самого народа. В этом отношении мы можем действительно говорить о безмерном счастье: с самого зарождения чешской оперы иметь такого гения, который своими несколькими великими творениями указал пути ее развития на вечные времена. Что бы мы делали без Сметаны?»

С волнением ожидал Сметана премьеры. Последнее время нервы его совсем расшатались. Постоянные нападки врагов лишили его душевного спокойствия и вывели из равновесия. Сказывалось еще и большое утомление от напряженной работы. Уже не раз он жаловался Срб-Дебрнову и Прохазке на плохое самочувствие, и друзья уговаривали его после премьеры поехать отдыхать.

27 марта 1874 года каждый входивший в зал театра сразу чувствовал, что в этот вечер будет не просто очередная премьера, а большое торжество чешского искусства. Национальные цвета лент ярко выделялись на темной зелени двух лавровых венков, возвышавшихся на дирижерском пульте. «Нашему знаменитому маэстро Бедржиху Сметане коллектив оркестра», – гласила надпись на одном из венков. «Нашему любимому капельмейстеру Бедржиху Сметане от коллектива хора», – можно было прочитать на другом. На венках лежала серебряная дирижерская палочка – дар друзей и почитателей композитора, на которой было выгравировано: «27 марта 1874 – «Две вдовы». Громкими криками «Слава!» встретили зрители появление композитора.

Корреспондент, опубликовавший в «Народной газете» подробный отчет о премьере, закончил свою заметку словами: «Это был знаменательный день в истории чешского искусства».

Да, это был действительно знаменательный день. Не потому, конечно, что на сцене пражского театра появилась маленькая, веселая опера Сметаны. Она не открывала новых горизонтов. По существу, это было развитием уже достигнутого. Недаром Неруда писал, что «Две вдовы» «являются достойным продолжением «Проданной». Это хорошо понимали музыканты и зрители. Но разве утрачивает жемчужина свою ценность оттого, что похожа на ту, которая раньше попала в сокровищницу? Конечно, нет! Опера «Две вдовы» – это та же любимая чехами жизнерадостная музыка Сметаны. А день премьеры этой оперы был знаменателен тем, что пражане красноречиво выразили свое отношение и к музыке и к ее автору. Недаром обозреватель журнала «Люмир» писал: «Первое исполнение новой оперы явилось вместе с тем большой и заслуженной триумфальной победой композитора над врагами… – высший суд общественности во всеуслышание провозгласил свое желание, чтобы Сметану уважали и почитали как нашего первого музыканта, как гордость чешского искусства».

Враги Сметаны впоследствии старались представить дело так, будто бы вся эта демонстрация была организована друзьями композитора. Да, это были друзья. Но их делалось все больше и больше. Надписи на многочисленных венках, полученных в этот вечер композитором, красноречиво говорили о том, как широк круг его почитателей, как велика его популярность. Здесь были венки от «Общества чешских журналистов», от членов «Академического читательского общества», от «Почетного комитета академического хора», наконец просто от «Почитателей возвышенной музы Сметаны».

Но композитор помнил, сколько горьких минут ему пришлось пережить из-за «Далибора», хотя первое исполнение его было успешным. И теперь он боялся радоваться успеху «Двух вдов». Лучше, когда премьера проходит без особого шума, как было с «Проданной», говорил он, и популярность произведения возрастает постепенно. С тревогой ждал композитор высказываний враждебной прессы. Друзья считали, что беспокоиться нечего. Музыка оперы настолько пронизана национальными традициями, что к. ней невозможно придраться. Но Сметана хорошо знал беспринципность некоторых критиков из «штаба» Пиводы. И он не ошибся в своих опасениях.

Вопреки здравому смыслу «Музыкальная газета» и в этой новой опере Сметаны усмотрела «вагнерианство». Пивода не рискнул целиком опорочить оперу. С многословными оговорками он признавал, что чешская стихия чувствуется в хорах оперы, но только в хорах, спешил он подчеркнуть, – слушая их, вдруг вспоминаешь, что «Две вдовы» написал автор «Проданной». Но как бы спохватившись, он тут же критиковал музыку Сметаны за то, что якобы слишком мощное звучание оркестра и здесь, мешает певцам. Поистине злоба врагов Сметаны была безгранична!

Во второй статье, помещенной в «Музыкальной газете» 16 апреля и подписанной лишь буквами «TT», автор в совершенно недопустимых выражениях издевался над Сметаной и его друзьями. Искажая слова Неруды, он писал, что вместо Гималайских гор, якобы обещанных писателем, он увидел только маленький холмик. И если бы не газетная шумиха, продолжал рецензент, то все бы сразу поняли, что нужно «выбросить этих двух вдов вместе с музыкой Сметаны».

Выступления «Музыкальной газеты» резко выделялись среди положительных отзывов остальной прессы. В «Народной газете» Прохазка давал высокую оценку опере, хвалил гармонию и оркестровые краски сочинения, поэтичность и живописность музыки. Журнал «Просвещение» поместил статью молодого музыканта Вацлава Иуды Новотного, в которой автор подчеркивал национальный характер творчества Сметаны и проводил параллель между ним и Глинкой. Сделав ряд критических замечаний по поводу либретто, он указал, что успех премьеры объясняется «прежде всего блестящей, насыщенной чисто чешским духом партитурой».

Даже такие органы печати, как, например, «Светозор», которые не питали особенных симпатий к Сметане, не отрицали ценность его музыки и хвалили композитора за высокое мастерство.

Тем больнее показались сейчас композитору несправедливые нападки пиводовцев. Сметана устал от ядовитых уколов, сохранять равновесие становилось все труднее. Каждая новая рана причиняла большие душевные мучения. Однако внешне он старался, как и прежде, сохранять спокойствие. И, предоставляя «Далибору» и друзьям в других газетах продолжать полемику с пиводовцами, работал.

Уже через три дня после премьеры, 30 марта, на Жофине в филармоническом концерте Сметана впервые исполнил ми-бемоль-мажорную симфонию Дворжака. Пропагандировать произведения молодых композиторов он считал своим долгом. Затем Сметана организовал большой торжественный концерт в ознаменование столетия со дня рождения выдающегося чешского композитора Вацлава Яна Томашка. В этот вечер Сметана дирижировал увертюрой Томашка, а в заключение, концерта сыграл его фортепьянные сочинения. Томашек придавал большое значение не столько виртуозности, сколько задушевной выразительности инструментальной музыки. Он образно сравнивал руки своего знаменитого соотечественника Яна Ладислава Дусика с «ансамблем десяти певцов». Томашек сам стремился к тому, чтобы его игра была напевной, и учил этому молодых чешских музыкантов. Напевность в высокой степени была присуща и Сметане. И сейчас, отдавая дань уважения памяти своего предшественника, Сметана играл с особенным подъемом его патетически выразительные пьесы.