Текст книги "Господин Дик, или Десятая книга"

Автор книги: Жан-Пьер Оль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

XIII

Натали ждала моего ответа.

По существу, у меня в первый раз была какая-то идея. Я хочу сказать, идеяв собственном смысле этого слова, а не в смысле idée fixe. [37]37
  Навязчивая идея (фр.)


[Закрыть]Идея, которая принадлежала только мне. Которая требовала для своего воплощения ряда последовательных действий, организованных по закону причинности. И которая, будучи надлежащим образом реализована, материализовалась бы вне моего мозгав достаточно новой для меня форме последствий.Что очень смущало.

– Э-э… это замечательно, Натали. Спасибо… большое спасибо. – Однако эти благодарности тут же показались мне слишком мизерными по сравнению с оказанной мне услугой. Растягивая свой ресурс мартини, я лихорадочно искал, что бы еще сказать. – У тебя очень симпатичное… это платье.

– Это не платье, это юбка. – Она резко поднялась и вырвала у меня из рук счет бара. – Я это сделала не ради тебя, – холодно бросила она. – Меня унизили, и я этого не забыла, вот и все.

Я смотрел, как она идет к своему «Рено-16». «Хм, – подумалось мне, – она унаследовала и машину». И я вновь увидел мадемуазель Борель, терпеливо ожидающую на заднем сиденье, в день, когда я увиделся с Натали перед аптекой. Но «ожидающую» – это неточное слово, как, впрочем, и «терпеливо»: чтобы ожидать, надо различать прошлое и будущее, а чтобы быть терпеливым, надо замечать проходящее время. Мадемуазель Борель не имела ни точек отсчета, ни мерительных инструментов; мадемуазель Борель была выставлена связанной по рукам и ногам под палящее солнце настоящего, как те осужденные, которых некогда приковывали нагими в самый полдень к добела раскаленному солнцем жертвенному камню. Ни памяти, ни забвения. И ни пятнышка тени вокруг.

Но настала ночь: кровь Эвариста перестала бежать в ее жилах. Такую вот странную конечную станцию выбрали воспоминания Эвариста для того, чтобы умереть.

Господин Дик поднялся из-за соседнего столика почти одновременно со мной. Я решил не обращать на него внимания.

* * *

Госпожа Консьянс была в отъезде; она оставила мне ключи, чтобы время от времени я забегал к ней поливать ее растения. Так что, прячась среди фикусов на ее веранде, я мог в то же время присутствовать при переезде.

Первыми прибыли родители Матильды. Они три раза обошли вокруг дома. Я видел, как они морщили носы и хватались за голову в ужасе от мысли, что их дочь могла жить в этом.Затем появился грузовик, отец Матильды достал из-под коврика ключ, и все принялись за работу. Грузчики входили и выходили. Мать, стоя у них на дороге между домом и грузовиком, провожала каждый предмет мебели ласковым прикосновением или нежным словом, будто школьная учительница, встречающая своих учеников после долгих летних каникул. А отец, стоя рядом с ней с маленьким блокнотом в руках, помечал каждый предмет в своем инвентарном списке.

В десять часов старая черная «четверка» притарахтела из города и остановилась в проезде между домами. Из нее, осторожно вытягивая длинную шею, выбрался невысокий человек лет шестидесяти. Он постоял, наблюдая за мебельным дефиле, затем повернулся в мою сторону и заметил меня.

– Простите, месье, Франсуа Домаль – это в соседнем доме?

– Да.

– Он что, переезжает?

– Не он. Только мебель.

– А… мебель…

Он смотрел на меня снизу вверх, пытаясь понять. На его старом двубортном пиджаке оставалась только одна пуговица; на изношенном воротнике рубашки пот и грязь образовывали муар. Он осмотрелся, периодически поглядывая то на часы, то на машину.

– Значит, тут он и живет… С виду не так уж плохо…

В это утро – как и всегда в безветрие – фабрика воняла на полную мощность. Машины на перекрестке, убегая от зловония, рванулись по зеленому свету, как оторвавшийся тромб.

– Во всяком случае, здесь спокойно, да? – Не получив ответа, он сконцентрировал свое внимание на грузчиках. – Смотрите-ка, круглая кровать… Чудн о … никогда такого не видал… А тот высокий лысый господин – он кто?

– Судебный исполнитель.

При этих словах он выпал в осадок. Разочарование его было столь рельефно, что я с трудом удерживал смех.

– Судебный исполнитель! – процедил он сквозь зубы. – Боже!.. Такой конец проделать – и все зря!

Он прокашлялся, попытался застегнуть на брюхе вторую – воображаемую – пуговицу и затем обратил ко мне свою самую широкую улыбку:

– Со мной тут такая глупейшая случайность приключилась! Я близкий друг господина Домаля и… представьте, на станции техобслуживания у меня украли и сумку, и деньги… По правде говоря, я твердо рассчитывал на него, чтобы хотя бы заправиться.

– А вы подождите его. Он, наверное, скоро появится.

– Вообще-то… видите ли, я здесь проездом… У меня буквально сейчас очень важная деловая встреча в Байонне… Знаете, современная жизнь… весь этот круговорот! Так мало времени остается для друзей…

Чтобы продлить удовольствие, я очень медленно вылил половину лейки.

– Как видите, мне в самом деле чрезвычайно неловко обращаться к вам с такой просьбой, но… может быть, вы смогли бы одолжить мне эту сумму? Скажете ему, что Робер заезжал его повидать… Он непременно возместит вам. Благодарю, месье, вы очень любезны… И пожалуйста, передайте от меня большой привет Франсуа Домалю!

Слегка оттянув пальцем воротник своей рубашки, мой отец церемонно поклонился мне и исчез в такси. Одно из двух: или он не узнал меня, или сделал вид, что не узнал. Не знаю, какая из этих гипотез более печальна.

После отъезда перевозчиков я вернулся в свой дом. Пусто. В самом деле, немногие принадлежавшие мне предметы меблировки давно уже закончили свой век на помойке, чтобы освободить место для уюта, а все остальное было увезено по списку из маленького блокнота. Но каждый предмет оставил в доме свой особенный след. Галоген – очень аккуратное черное пятно в том месте, где баллон лампы слишком близко подходил к потолку. Другое пятно, куда большее, хотя и не такое ровное, очерчивало исчезнувшие контуры дивана – наподобие отпечатка какого-то ископаемого… Для уюта как-то маловато.

Однако же был телефон; совсем одинокий, он стоял на полу под окном. Нормально: телефон – собственность государства. И теперь, в пустоте, он царил и властвовал, обретя наконец свой подлинный масштаб «наседки», подсаженной Большим Братом.

– Агентство «Дик», добрый день.

Тот же голос, что и в прошлый раз, но усталый, почти хриплый: Глория Грэхем, проходящая курс дезинтоксикации. В окно мне видно, как двое рабочих в спецовках обновляют покраску фабричных труб.

– Добрый день. Господина Дика, пожалуйста.

– Я его компаньонка. Чем могу быть полезна?

– Я… предпочел бы говорить с господином Диком, если вас не затруднит…

Молчание.

– Простите, ваше имя…

– Консьянс.

Я слышу шорох картотеки клиентов: она ищет имя.

– Господин Дик умер в прошлом году, месье… Консьянс. Я продолжаю дело и могу вас заверить, что наши методы не изменились. Так что если вам угодно изложить мне вашу проблему…

Это объясняло перемену в ее голосе: аренда слишком высокая, клиентов слишком мало – тревога и усталость маленького предпринимателя. Я видел морщинки на ее лице и заколотые шпильками светлые волосы, которые господин Дик уже никогда не распустит… И в надписи на стекле отвалились две буквы: «ки» овтстнеА.

– Видите ли… извините, но это деликатный вопрос, и я предпочел бы говорить с каким-нибудь…

– С каким-нибудь мужчиной, не так ли? – Уныние в ее голосе было почти осязаемо. Сколько раз ей уже бросали в лицо этот специфический упрек? – Сожалею, месье, но в агентстве «Дик» нет мужчин. Фактически я сама обеспечиваю расследования. К тому же в «деликатных», как вы говорите, делах женщины часто быва…

Я положил трубку, но остался стоять на том же месте у окна.

Два живописца продвигались на хорошей скорости. Их гигантские валики просто пожирали копоть. У меня складывалось впечатление, что в конце они не смогут остановиться: увлеченные порывом, они перекрасят дорогу, машины, небо – и в итоге укроют все слоем тусклой побелки, словно забвением. Я собирался подняться на чердак, когда позвонил Большой Брат. Агентство «Дик». Агентство «Дик» напоминает мне о себе. Женщина с шиньоном хочет, чтобы я все понял.

– Добрый день, Франсуа.

Это Матильда.

– Да.

– Мишель попросил меня позвонить тебе. Он… он хочет, чтобы мы развелись.

– А. Я не знал, что вы были женаты.

– Чтобы мыразвелись, ты и я!

– Извини, не сообразил. Сколько сейчас времени?

Живописцы медленно спускались с лесов. Небо, казалось, стало еще более серым.

– Франсуа, ты себя хорошо чувствуешь?

– Очень хорошо. Ладно, договорились.

– То есть… ты не видишь никаких препятствий?

Я чувствовал, что она сбита с толку, может быть даже немного разочарована.

– Нет, ни малейших.

– Тебе… тебе понадобится адвокат. Ты кого-нибудь знаешь?

– Нет, но я как-нибудь прогуляюсь ко Дворцу юстиции… Там их полно… Как продавцов хот-догов на стадионе… или цветочниц у кладбища…

– Можно взять одного, если хочешь… Моего зовут Дюкло-Лаказ…

– Угу. Дюкло-Лаказ. Хорошая фамилия для адвоката.

– Ты уверен, что все в порядке?

– Абсолютно. Все в порядке.

* * *

«Юго-Запад» за 9 июня 198* года:

Об этом говорят все

Светские и культурные новости

Рубрику ведет Стивен Лерой-Трант

Свершилось! Это будет великий вечер! Великий вечер для наших смокингов, галстуков-бабочек, шелестящих юбок, английских костюмов и декольте… Сегодня вечером впервые распахнет свои двери удивительный неовикторианский мавзолей, который вырос, как шампиньон, в окружении наших богатых вилл и который злые языки уже окрестили «Манжманией»… Манжматен… Славное имя, неразрывно связанное с историей наших краев… Тем не менее кое-кто удивится тому, что последний отпрыск известной фамилии, к тому же не устающий подчеркивать свои «местные корни», решил восславить английского писателя, умершего более ста лет тому назад и никогда не ступавшего на землю Аркашона…

Однако мы, со своей стороны, не встанем на сторону этих завистников! У нас хватит мужества констатировать, что наш молодой земляк поймал в свои паруса попутный ветер: его университетская и министерская карьера – это длинная анфилада залов, устланная красной ковровой дорожкой. И уже поговаривают о том, что в будущем году он может занять кресло мэра, подхватив тот факел, который в былые времена несли его прадед и двоюродный дед… А его книга «Раскрытая тайна Эдвина Друда» завтра окажется во всех библиотеках.

И, как будто всего этого еще мало, ходят слухи насчет предстоящего бракосочетания с… но тсс! Не будем опережать события! Оставим повисшей в воздухе хотя бы эту тайну…

– Ну, что новенького, Бельфегор?

Прошло уже несколько месяцев… Разумеется, после того, как меня выставили из коллежа «Нотр-Дам» за систематическое непоявление, Антуан перешел со мной на «ты», но он не забыл, что я целый год волок его сына по горам реализма и символизма среди коварных ловушек, расставленных парнасскими аборигенами… Такое не забывается! Так что, несмотря на отрешение от власти, я сохранил и его уважение, и свою неизменную бутылку виски под стойкой.

Он тяжело опустился на стул у моего столика и бросил взгляд на заметку:

– Диккенс, Чарльз? Не знаю такого!

– Фигура… Больше двадцати пяти тысяч страниц в «Библиотеке Плеяды»…

Антуан уважительно присвистнул, наверное, так же он приветствовал казарменные рекорды по очистке картошки; я залпом выпил свой третий стакан.

– Знаете, что самое странное, Антуан? В нашем мире полно…

Нас осветила вспышка молнии. Затем последовал удар грома, и тут же поливший частый дождь, сносимый ветром, превратил витрину бара в стенку аквариума. А за ней возникло лицо господина Дика.

– В этом мире полно людей, которые никогда в жизни не слыхали о Диккенсе и очень хорошо себя чувствуют… Это немного похоже на то, как если бы я провел всю свою жизнь, проковыривая маленькой ложечкой дырку в бетонной стене, – и вдруг целые толпы людей начинают входить и выходить через дверь… через обычную дверь, которой я не заметил… как если бы… Плесните-ка мне еще, я вернусь…

Когда я вышел, улица была пуста, но мне некуда было спешить. Я направился к мосту и вскоре увидел его на набережной. Стоя на песке, нанесенном ветром на асфальт, он смотрел на море. Он не обернулся при моем приближении, а я не стремился увидеть его лицо. Мы и так уже знали друг друга лучше, чем нужно. И тем не менее мне захотелось прикоснуться к нему. Я положил руку на его плечо, потом медленно опустил ее вдоль его руки, пока не ощутил под пальцами его пальцы, податливые, словно они были из глины.

XIV

– Извините, месье, но это костюмированный бал… Могу я взглянуть на ваше приглашение?

Охранник был вежлив, но смокинг сидел на нем, как болонья на бульдоге, и он загораживал вход всей шириной своих плеч. Газовый фонарь, подвешенный под козырьком портала, скупо освещал безупречный газон, разбитые под эркерами клумбы герани, источавшей едкий запах, и пришпиленную на воротах мраморную плитку с надписью: «Гэдсхилл-плейс-2». Я опустил стекло и слушал Сару Вон. Я был волшебно спокоен; в кармане у меня была десятая книга, а в животе – янтарное озеро – виски Антуана.

Я нацарапал несколько слов на листке, вырванном из записной книжки.

– Не могли бы вы передать это господину Манжматену? Уверен, после этого он захочет меня принять…

«Бульдог» просунул морду в дверь, гавкнул официанту в белой ливрее и положил «поноску» на его поднос. И в то время как я прослеживал в уме траекторию этой живой торпеды до момента ее попадания в мишень, у меня за спиной раздался хорошо знакомый голос:

– Что, мой юный друг, проблемы с таможней?

Крук утратил большую часть своих рыжих волос и как-то странно ссутулился. Лицо его стало одутловатым, глаза налились кровью; пожимая его руку, я почувствовал, что она дрожит. В его наряде выделялись длинная серая блуза – любой мешок не мог бы сидеть элегантнее, – старые грубые башмаки и какая-то смешная черная ермолка на голове.

– Это все Скимпол! – сказал он, прочитав мой взгляд. – Этот дурак потерял мой перстень! А как вы хотите, чтобы я останавливался, когда у меня больше нет моего перстня?

– А… этот нелепый наряд? Кого вы тут изображаете?

Шотландец мрачно хохотнул:

– А! Конечно, я предпочел бы Пиквика или Микобера, но они уже были разобраны… И тогда я удовлетворился тем персонажем, которого я играю лучше всего. Крук. Старьевщик из «Холодного дома»… тот, который превратился в кучку золы, помните? Хотя у меня в последнее время такое ощущение, что я превращаюсь скорее в лаву…

В этот момент в дверях нарисовался Мишель. Куртка прямого покроя с петлицами обтягивала его плечи и брюхо; навощенная каскетка плохо прикрывала плешь. Я предположил, что он решил представить молодого Копперфилда, попавшего в пользующийся дурной славой район Блекфраерс. Отстранив раздраженным жестом охранника, он едва удостоил взглядом старого книготорговца и долго разглядывал меня.

– Это ты, разумеется, – пробормотал он. – Ну и что это за история с…

– Если позволишь, Мишель, то не прямо с порога… Я хочу сперва посетить твой музей, выпить стаканчик… Глупо было бы испортить твой маленький праздник скандалом, как ты полагаешь?

– Ты пьян.

– Так точно!

Он колебался всего лишь мгновение, затем кивнул охраннику и исчез. А двери остались широко распахнуты.

– Сезам! – гоготнул Крук. – Что вы ему там написали в вашей записочке? У него был какой-то странный вид…

– Почти что ничего. Я спросил у него, смотрел ли господин Дик регистрационную книгу Британских железных дорог за седьмое июня одна тысяча восемьсот семидесятого года…

Шотландец пожал плечами и вошел в дом передо мной.

Мне понадобилось некоторое время на то, чтобы мои глаза привыкли к колеблющемуся свету свечей, отражавшемуся в навощенном паркете, дрожавшему на дубовых стенных панелях и заставлявшему дверные ручки вспыхивать воспоминаниями о каком-то пожаре. Довольно просторная гостиная, в которую мы сразу попали, была полна народу: мужчины и женщины сидели на диванчиках, облокачивались на каминную доску или, сбившись в маленькие группки, прохаживались осторожными шажками в пространстве между столом и креслами, как киноактеры, придерживающиеся прочерченной на полу меловой линии, чтобы не вывалиться из кадра. В эту комнату набилось, наверное, человек тридцать. Все, или почти все, важно беседовали, но я их почти не слышал. Возможно, по причине виски. И этого гула у меня в ушах. Их голоса, смешиваясь, производили уже не больше шума, чем шепоточки в исповедальне; слова улетали в открытые окна, чтобы, кружась, как опавшая листва, замереть в цветниках или на траве.

Вместе с ними улетучивалось и мое хорошее настроение.

Пексниф. Боффин. Мардстон. Бетси Тротвуд и господин Дик. Билл Сайкс. Феджин. Пиквик и пиквикисты. Там были все. Все, кроме Эстеллы.

– Впечатляюще, – пробормотал я.

– И это еще не все! Вон за той дальней дверью – коридор, в который выходят ряд комнат. В каждой из них Мишель хочет создать интерьер, описанный в одном из романов Диккенса, с восковыми фигурами, представляющими персонажей… Чистый музей Тюссо…

Жилеты, белые манишки, рединготы. Крахмальные воротнички. Большие шелковые галстуки. Шиньоны, витые шнурки. Корсажи с бесконечными рядами пуговиц, увенчанные камеей или брошью. Кружевные чепчики. На столике с выгнутыми ножками приветствовали друг друга с дюжину пар кремовых перчаток. В стойке для зонтов трости с набалдашниками и омбрельки сплетничали так же чинно, как и их владельцы. А наверху на вешалке дремали капоры, котелки, цилиндры – плоды, отяготившие древо элегантности. Я поднес руку ко лбу.

– Что мы здесь делаем, Крук?

Шотландец странно посмотрел на меня.

– Вы имеете в виду – конкретно здесь или вообще в этом мире?

– Кто все эти люди?

– Вы. Я. Члены, друг мой. Члены Диккенсовского клуба.

Он уже нашел дорогу к бару и теперь тащил меня за локоть.

– Вот, к примеру, Сэм Уэллер, вон там, в своем полосатом жилете и в шляпе форейтора… Он делает вид, что не узнает меня, но я имел с ним дело в больнице, когда пытался лечиться от запоев: он – гастроэнтеролог и пьет как свинья…

– Но какое отношение имеют к Диккенсу все эти куклы?

– Очевидно, прямое, хоть и не по своей воле. Сегодня они ряженые и поэтому чувствуют себя большими ловкачами, но они не знают, что те штаны, рубашки, платья и пиджаки, которые они носят каждый день, – еще более смешные маскарадные костюмы! Карикатурные. Гротескные. Ничтожные. Типично диккенсовские, на мой взгляд… только менее живописные и веселые. Они – персонажи. Как вы. Как я… Виски?

– Да. А эти? По-моему, я их знаю…

– Конечно вы их знаете! Пуссены… иначе – Микоберы… в жизни – брат и сестра, на сцене – супруги. Она здесь хранительница английского отдела, он – библиотеки… ему я и производил мои поставки… Ну-ну, малыш, никакого льда! Не заставляй нас запивать его! – И он вырвал стаканы из рук слуги в тот момент, когда Пуссен-самец проходил мимо, подчеркнуто отворачиваясь от нас.

–  Go to hell! [38]38
  Пошел ты к черту! (англ.)


[Закрыть] —проворчал Крук ровно настолько громко, чтобы тот мог его услышать. – Смотри лучше, как твоя сестрица сметает закуски… Аппетит акулы и мозги инфузории… и этот – какое убожество! Уверен, он даже не знает, что такое пунш! Да что там, ему же для красноты рожи гримироваться пришлось… Я был бы куда лучше… Но вообще-то нет. Ни за что на свете не хотел бы я конкурировать с Даблъю Си Филдсом – самым великим Микобером всех времен, в версии Кьюкора… Этот человек, Даблъю Си, вошел в мое сердце… Вы помните его поговорку? «Всегда надо иметь при себе маленькую бутылочку виски – на случай укуса змеи. И всегда надо иметь при себе маленькую змею!»

Хохот книготорговца заставил подняться много голов. Все их шушуканье смолкло, как мышь, прихлопнутая кошачьей лапой.

– Но что вы подразумеваете под «поставками»?

– Эта роль официального поставщика мне не подходила… Какое-то время я играл ее, чтобы доставить удовольствие Мишелю, – до тех пор, пока Пуссену не пришло в голову заказать мне Валери! Я выполнял безупречные заказы: Бальзак, Нодье, Флобер, Пруст, Рикарду, Бахтин, Женетт – все, кроме Валери… Ну, и после двух повторных заказов, которые я выкинул в мусорную корзину, меня отставили… И я вздохнул свободно! Теперь я смогу наконец обанкротиться с высоко поднятой головой, упорядоченно и дисциплинированно! Я просто дождусь момента, когда каждая книга найдет достойного ее владельца, и закрою лавочку – если достаточно долго протяну!

С минуту он обдумывал свои слова, которые мы неоднократно освятили достойными глотками.

– А вон тот, там, – это кто? – Я указал подбородком на приветливого маленького старичка с круглым брюшком, в какой-то мере убедительно носившего очки, белый жилет и карманные часы мистера Пиквика. Вокруг старичка собралась стайка восхищенных.

– Тот? Ну, это украшение клуба. Мишель вытащил его из берлоги в глухом лесу… Вейссингер, великий немецкий философ…

– Это тот изобретатель парадокса Педжаха?

– Он самый. Забавная история…

– Я ее знаю…

– Ну и что! Я хочу ее рассказать, доставьте мне удовольствие… В тридцатых годах наш герой слушал в Кембридже лекции Витгенштейна и Поппера. Как-то летом он заскучал и отправился в Уимблдон на турнир. Это был конец великой эпохи Тилдена, американского чемпиона, который выиграл турнир в предыдущем году. И в первом круге против него вышел никому не известный индиец Сордж Педжах. «Человек в тюрбане» – называли его в газетах, потому что он и на корт выходил в этом их традиционном головном уборе… В течение полутора часов Тилден просто разминался: он выигрывал шесть – ноль, шесть – ноль, пять – ноль – и впереди была его подача… Никаких сомнений в его победе уже не оставалось, и все зрители покинули корт – все, кроме Вейссингера, который один остался на трибунах под влиянием, как он потом рассказывал, некой «онтологической интуиции».

Краем глаза я все так же тщетно ловил момент выхода на сцену Эстеллы. Что до Копперфилда, то он разыгрывал роль амфитриона. Имея хороший хронометр, я мог бы с высокой точностью оценить важность каждого из приглашенных, измеряя время, на которое радушный хозяин задерживался возле гостя. К примеру, Пуссены тянули на какие-нибудь двадцать секунд, не больше, тогда как Вейссингеру было уделено целых шесть минут. Проходя мимо меня, Мишель уже открыл было рот, собираясь что-то сказать, но передумал.

– И случилось невероятное! Педжах спас три матчбола, воспрянул духом непреклонным, выиграл третий сет, четвертый… и матч! Был знаменитый фотоснимок окончания этого матча: оцепеневший от изумления Тилден и судья на вышке, смотрящий круглыми глазами в свой протокол, чтобы убедиться, что это не сон… А Педжах уже нет, он уже ушел… Вейссингер вернулся в Кембридж, и, как повествует легенда, ночью на него снизошло озарение… он сформулировал свою знаменитую теорию «wirklicher-als-das-Wirkliche» – «более реального, чем реальное», согласно которой мир, который мы познаем, – всего лишь некая выродившаяся форма «истинно» реального мира, некий компромисс между возможным и нашей способностью представления, что-то вроде асимптоты, бесконечно приближающейся в координатах Свободы по оси абсцисс и Разума по оси ординат к «Великому Реальному» – «Grosse-Wirkliche», никогда его не достигая… за исключением отдельных особых моментов «прорыва» истины, когда «Великое Реальное» «переизбирает» себя и когда «невозможное но более чем истинное» оспаривает «примат возможного»… короче, когда Педжах бьет Тилдена… Для одних – гениальное открытие, для других – пародирование общих мест платонизма… Полемика была яростной – отнюдь не такая создает славу философа… но в тридцать третьем Вейссингер еще и совершил одну маленькую ошибку…

– Эта его скандальная речь в Гейдельберге…

– Проникновенный панегирик Гитлеру, который «переизбрал Германию», который «возвысил рейх на уровень более чем реального и снес валами беспредельности Великого Реального жалкие запруды возможного»! Наш герой вляпался… даже нацисты были вынуждены признать, что он слегка тронулся… И тихо сплавили его в глухой провинциальный лицей… В сорок пятом его оттуда выкинули… И тогда он нашел убежище в Диккенсе, к которому питал великую страсть, и дальше публиковался уже только за его счет. «Сверхроманист», тот, кто «писал истиннее самой истины»… Это был великий поворотВейссингера…

Заметив, что я на него уставился, философ улыбнулся и чуть заметно наклонил голову. А гул в моей голове постепенно нарастал.

– Вы бы только почитали его диккенсиану… Бред чистой воды… «Мир Диккенса – это единственный мир»… «Стены романов Диккенса крепче каменных, их скрижали тяжелее дубовых»… Всего не вспомнишь, – там есть и получше… Подумать только, что уже больше тысячи диссертаций выросло из этого сора!.. Вам что, нехорошо?

Мне казалось, что размеры моих стоп уменьшились до размеров стопок и что естественным следствием любого моего движения будет падение. На дальней границе моего поля зрения перчатки, лежавшие на столике, обнаружили странную – хотя и естественную – склонность сцепляться друг с другом и сердечно друг друга трясти, в то время как шляпы на вешалке перескакивали с крючка на крючок, как пузатые обезьяны. Мне еще показалось, что мимо прошло платье с кринолином, но внезапно меня ослепило что-то вроде вспышки молнии, и я вынужден был ухватиться за стол. Крук участливо смотрел на меня. Сам он находился на той победительной стадии, которая открывается в просвете между опьянением и отупением.

– Все из-за этого вонючего болотного виски… этой пресвитерианской мочи! Объявляют на этикетке: «pure malt», [39]39
  Чистый солод (англ.).


[Закрыть]a на самом деле он именно blended, [40]40
  Смешанный (англ.).


[Закрыть]да еще и фальсифицированный! Гарсон! Вы уверены, что у вас нет ничего другого?

– Сейчас пройдет… Просто… не ел ничего с утра…

В туалете я наткнулся еще на одного Пиквика. Преньяк не только нарушил регламент, но даже не нашел в себе сил полностью прикрыть свою регалию: из его жилетного кармана свисала красная лента Почетного легиона. Насколько удачна была композиция Вейссингера, настолько его была жалка. Как этот старый эгоист мог изобразить неутомимую доброту и трогательную наивность? Он дипломатично – или просто потому, что забыл, – ни разу не упомянул о нашей встрече в Мериадеке.

– Но это же… это… Макдуф, готов поклясться! Счастлив встретить вас здесь, молодой человек… Я очень рад, что ваша маленькая ссора с нашим дорогим Мишелем, так сказать, испустила дух… Но скажите мне, кого вы, собственно, представляете?

– Структуралиста. Структуралиста, специалиста по Диккенсу.

– Структу… Ха-ха! Очень забавно… в самом деле, очень забавно! Кстати, дорогой мой, по поводу чтений… Мы, естественно, на вас рассчитываем!

Когда он убрался, я побрызгал в лицо водой и долго стоял, согнувшись над раковиной, приходя в себя после перехода через большую залу. Ведь мои ноги все еще не восстановили своих нормальных размеров, и каждый шаг оставлял впечатление прыжка через пропасть. Через какое-то время кровь уже не так сильно стучала у меня в висках, но платье с кринолином по-прежнему плыло перед моими закрытыми глазами.

Уже собравшись выходить, я заметил в углу маленькую дверку с табличкой «Служебные помещения». Я открыл ее и оказался на изломе коридора со множеством дверей – и запахами обойного клея и непросохшей краски. На каждой двери была медная табличка со старательно выгравированной надписью курсивом: «Холодный дом», «Лавка древностей», «Оливер Твист»…Я выбрал «Большие надежды».

На открывание двери сработала какая-то электрическая система, потому что я остановился на пороге, а комната, лишенная окон, постепенно освещалась последовательно включавшимися лампами подсветки. Сперва в самой глубине появились старинные стенные часы с неподвижно застывшим маятником, затем, у левой стены, – длинный сервировочный столик, на котором стояли блюда со сгнившими фруктами и маленькие настольные часы, показывавшие то же застывшее время, что и стенные. Наконец свет медленно добрался до центра комнаты, где вдруг возник большой стол, накрытый для торжества. Пауки растянули свои сети между рюмками и тарелками. В самом центре возвышался гигантский трехэтажный торт, но последний этаж наполовину обвалился, подточенный трудолюбием тараканов, ползавших среди меренговых аркад и кремовых гирлянд, украшенных черными шампиньонами. И надо всем витал запах плесени и перестоявшего молока.

Но еще оставалась темная зона справа. Там с трудом можно было различить только какие-то металлические блики. Что-то смутно напоминавшее колесо.

И вдруг, как в театре, вспыхнул последний прожектор, и я увидел инвалидную коляску и лежащий в ней древний скелет – в абсурдном подвенечном платье, с торчащими во все стороны седыми космами.

Неподвижная молча смотрела на меня с обычной своей полуулыбкой, прятавшейся в уголках губ. Потом она пошевелила пальцами:

– Подойди, чтобы я могла тебя рассмотреть. Вплотную подойди.

По мере моего продвижения вглубь комнаты прожектор угасал, погружая ее лицо в полутьму.

– Значит, так она закончилась, твоя история… Эта шлюха все-таки заставила тебя полезть на стену, а? Но подойди же! Я-то тебя не съем!

Я подумал, что мне следовало бы удивиться и что удивление в сложившихся обстоятельствах было бы хорошей отправной точкой, неким обнадеживающим знаком – чем-то вроде еле заметного дрожания ресниц прооперированного, лежащего в реанимационной палате. Две или три минуты я представлял себе, что могло произойти.

«Внутри, ночь.Его вздымает волна вдохновения, он закрывает глаза; когда он их открывает, – нет торта, нет коляски, нет старухи: комната пуста. Он вспоминает, зачем он пришел. Он ощущает спокойствие и решимость… Снаружи, ночь.Он идет, вслушиваясь в музыку. В его руках погруженная в истому Матильда. Вскоре в ночи вспыхнут фабричные башни». Сценарий эллиптический, монтаж минималистский. И совсем маленький бюджет. Но все это еще слишком сложно для моих нейронов, слишком затратно для моих мускулов. А переменчивый спонсор, моя воля, в последний момент устраняется от производства, оставляя у меня на руках материалы, костюмы, декорации и статистов, которых я никогда не смогу оплатить.

– Что же мне делать?

Эти слова вылетели у меня изо рта, как резинка, которую слишком долго жевал; вылетев, она прилипает где-нибудь в углу, и потом, много позже, ее с отвращением находишь, делая уборку.

Я услышал скрип коляски, прочертившей две отчетливые борозды на мутоновом слое пыли, – вот и весь ответ. Не обращая внимания на тараканов, Неподвижная отломила кусок высохшего торта, взяла бокал вина, содержимое которого превратилось в фиолетовый порошок, и протянула мне эту бутафорию:

– По чуть-чуть?

– Да, спасибо.

Гарсон смерил меня подозрительным взглядом и, пока я пил, оставался рядом со мной, видимо дожидаясь, чтобы я вернул стакан. Идея с этим коктейлем была неудачной: у меня снова закружилась голова. Надо было бы что-нибудь съесть, но птифуры уже все исчезли, причем добрая их часть – в чреве самки Пуссенов, которая теперь восседала на козетке с подчеркнуто меланхолическим видом уставшей от наслаждений этой жизни. Да я уже и не хотел есть. Мое нёбо забыло даже вкус какой-то существенной еды; я ощущал себя совершенно полым, пустым и таким легким, словно с самого рождения должен был кормиться своей собственной плотью. И только это ощущение легкости еще позволяло мне сохранять вертикальное положение, стоя спиной к залу перед большим трюмо, которое я постепенно затуманивал своим дыханием.