Текст книги "Французы и русские в Крыму. Письма французского офицера к своей семье во время Восточной войны 1853–1855 гг."

Автор книги: Жан Эрбе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

33

Под Севастополем 16/4 декабря 1854 г.

Император недавним декретом упразднил название легкой пехоты и с 1 января будут только пехотные полки.

Хорошо понимаю, что между полками линейными и полками легкой пехоты была лишь одна разница в форме обмундирования. Обе части войска набирались одинаково, имели одно и то же оружие, исполняли одинаковую роль и таким образом ничто не объясняло различных названий, но, судя по недовольству офицеров, унтер-офицеров и солдат, время для такого сравнения избрано неудачно. 20-й легкий полк составил себе репутацию в осадном отряде, его имя было известно начальникам и каждый солдат гордился, когда генерал, проходя по траншеями осведомляясь о названии полка, находящегося в прикрытии в опасном пункте, говорил: «А, здесь стоит 20-ый легкий, я спокоен, можно спать крепким сном». Теперь же, когда мы называемся 95-м пехотным полком, у нас не будет того мелкого, но приятного удовлетворения самолюбия, хотя обстоятельства не замедлят дать возможность завоевать нам славу; несмотря на это, я также недоволен, как и другие, потому что всегда как то тяжело менять свое знамя!

Другим декретом, впрочем не неприятным, назначается лишнее содержание в 400–500 франков отправляющимся в кампанию поручикам и подпоручикам и от 600–750 франков капитанам.

Эта прибавка будет уплачиваться нам с жалованьем с 1 января и полезна всем, а особенно тем, кто употребит ее на обеспечение себя против суровости зимы, для лучшей своей обстановки, в видах сохранения сил и здоровья, двух качеств без которых воин теряет всю свою цену.

Я также по принципу расходую наибольшую сумму на возможное доставление себе удобств, для того, чтоб во всякое время быть в состоянии исполнять свои обязанности. Одинаково действую и в командовании своей ротой, за что мне люди очень благодарны и исполняют всё беспрекословно, зная, что если я и требую от них многого, то иначе не могу поступать.

Новое внимание императора заключается в том, что он прислал каждому офицеру восточной армии, без сомнения в качестве новогоднего подарка, три бутылки коньяку и 15 бутылок вина, что можно назвать очень находчивым, тем более, что становилось весьма затруднительным доставать коньяк и вино даже в самом «Friponville».

Мы с нетерпением ожидаем, когда мороз сделает удобными дороги из нашего лагеря в Камыш, так как эти пути, проложенные по мокрой почве шириной более километра, имеют такие глубокие колеи, от проезда тысячи артиллерийского обоза и фур, что по ним двигаться невозможно, а потому хлеб и мясо нам доставляются редко! До сих последних дней скот, назначенный для убоя, вслед за его выгрузкой, пригонялся на бойню, находящуюся позади лагерей, но теперь он не может туда пройти. Вероятно волы и не сердятся на это, но нам то каково!..

Траншейные работы продолжаются с прежними затруднениями, так как часто встречается каменистая почва, поддающаяся только взрывам мин. Неприятель, предуведомленный громом взрыва, всегда направляет на эти пункты массу гранат и бомб, и мы теряем несколько человек.

Во избежание такого важного неудобства, устраивают бруствера из мешков, наполняемых в «Clocheton» землею и каждый рабочий приносит с собою один такой мешок. Вот еще одна из тяжелых работ.

Как бы то ни было, но мы достигли сооружения до сегодня 24-х батарей, вооруженных 150-ю орудиями, взятых частью с наших военных судов. Если вы пожелаете иметь понятие о весе орудия, его лафета, сплошных и полых снарядов, необходимых для всякого орудия, о состоянии дорог, возможности производить перевозку только ночью, часто по дождю, и, наконец, о затруднениях, которые вносят в эти действия неприятельские выстрелы, если вы хотите также иметь сведения о случаях, происходящих во время похода, о людях, убитых или раненых, – то представляя себе все эти картины, вы можете составить идею о сумме работы и усилий и о мере самопожертвования и мужества, которые были необходимы чтоб поставить на батареи 150 орудий, готовых выпускать ежедневно по 500 снарядов.

Англичане далеко отстали от нас, хотя и сделали всё, что от них зависело; но организация их ошибочна и несмотря на всё желание, они ничего не могут сделать более! Генерал Канробер объяснялся с лордом Рагланом и условился, что наблюдательный корпус генерала Боске будет оказывать нашим союзникам возможную помощь.

Вследствие этого уже берут из наблюдательного отряда достаточное число людей, для перевозки английских снарядов и для поддержания в исправности английской дороги из Балаклавы.

Видя наших союзников в таком несчастном положении, с изнуренными фигурами, страдающих и больных, я искренно их жалею.

Расскажу Вам небольшое происшествие, которому не дают огласки, для того чтоб оно не достигло до наших главных начальников, которые будут поставлены в обязанность, хотя и против воли, преследовать наказанием главное действующее лицо.

Мы стояли в качестве прикрытия в траншее. Было 10 часов утра, небо пасмурно, сильный и густой туман расстилался над нами. Вдруг мы услышали горячую ружейную пальбу, из более удаленных от нашего правого фланга русских ложементов. Эта перестрелка постепенно возникала по линии, от левого русского крыла к правому и, когда мы стали доискиваться причин её, то заметили пролет большего стада диких гусей, подвигающихся от востока к западу, которые мимо русских ложементов, направлялись вкось в нашу сторону. Эта-то жирная дичь и была приветствуема русскими пулями, не задев впрочем ни одной из птиц!

Как скоро они достигли сферы наших выстрелов, поручик Кюлле взял ружье… Уже русские перестали стрелять… Паф!.. гусь падает, распластав крылья… Из русских ближайших к нам ложементов кричат: «Боно француз, боно француз! ура! ура!»

Гусь был убит на лету, но упал в 15 шагах по другую сторону откоса бруствера и идти за ним было опасно, так как неблагоразумного, рискнувшего на это, ожидала верная смерть.

Рота поручика, счастливого стрелка, находилась отдельно в конце третьей параллели, заворачивавшей вовнутрь, а потому подверженной только огню ложементов, защитники которых так сильно аплодировали по адресу офицера.

Поручик Кюлле испросил у своего капитана позволение пойти поднять свою дичь: «Вас убьют» «О! нет капитан, вы хорошо видели, что русские пули не попали в гусей: впрочем найдется средство воспользоваться взаимным соглашением». – «Ничего не знаю, делайте как хотите». Кюлле взял свой белый платок, привязал его к концу шомпола и подняв как знамя над бруствером закричал русским: «Bono Moscoves, Bono Moscoves!».

Спустя несколько времени, белый платок начальника неприятеля в свою очередь взвился над ложементами, и мы услышали явственно следующие слова: «Боно француз, перемирие заключено».

Поручик Кюлле велел поставить все ружья к брустверу, приказав не делать ни одного выстрела, чтобы ни случилось, и доверяя словам своего противника, высунулся в полкорпуса над парапетом.

Затем русский офицер взошел на скат ровика и, вытянувшись во весь рост, геройски представил собою цель для выстрелов как бы в обеспечение принятых обязательств.

Тогда поручик приблизившись к своей птице, поднял ее, поклонился русскому офицеру и закричал: «благодарю», а затем возвратился с дичью в руках в траншею. В свою очередь ушел назад и русский офицер, одновременно с нами снявши парламентерский флаг. Вслед за этим раздались несколько ружейных выстрелов, как бы указывавшие, что вражда так рыцарски прекращенная, должна вновь войти в силу!

Этот небольшой случай, значение которого представитель власти, пожалуй, легко бы мог преувеличить перед военным советом, как уверяют, не единственный в подобном роде в продолжение этой войны. Называют капитана из наблюдательного корпуса, хорошо известного за свое прямодушие и храбрость, который находил через каждые 3–4 дня, в извилине одной скалы небольшой белый хлеб, которого у нас не было и заменял его несколькими кусками сахара, которого лишены были русские.

Говорят, что 5 ноября этот капитан нал раненый около русского офицера тоже раненого, и что они взаимно дали слово сообщать друг другу сведения, обменявшись своими карточками в том месте, где оба лежали раненые. Этих рассказов нельзя проверить; но они ходят по лагерям, и никто им не удивляется.

34

Под Севастополем 26/14 декабря 1854 г.

Вы мне пишете, что подробности которые, я сообщаю вам о наших осадных работах и вообще об армии, интересуют вас и что вам иногда приходит желание прочесть мои письма некоторым своим друзьям, прибавляя, что подпрефект, которому вы их читали, предложил послать их в газету в Реймс для напечатания.

О! Умоляю вас не уступайте никогда таким советам. Не могу понять необдуманность подпрефекта, не сознающего, что напечатание секретных разъяснений будет иметь серьезные последствия; данные в таких сообщениях обыкновенно не точны или преувеличиваются, и тогда они обманывают общественное мнение, если же случайно они оказываются правдивыми, то дают неприятелю указания, которые могут нанести нам большой вред.

Мы читаем многие газеты и часто встречаем там выдержки из писем, имеющие все только что указанные мною недостатки, и чем мы очень недовольны. Что касается рассказов о личных случаях, то мы смеемся над ними, так как они рассказываются наивными офицерами, воображающими, что только они спасли армию, и были причиной победы, или что только им одним предстоит взять Севастополь, при условии если их рвение не будет сдерживаться. Это косвенно приносит только вред рассказчику, но, к счастью, во французской армии мало офицеров, которые так смешны.

Мы находим также в газетах официальные рапорты военного начальства и уверяю вас, что они совершенно верны; в них нет всего, так как часто весьма важно оставлять неприятеля в неведении о некоторых фактах, особенно ему интересных. Думаете ли вы, например, что было бы удобно, если б он знал, что наши солдаты гибнут вследствие дурной пищи, что число больных равняется половине наличного числа армии, что почва до того промокла, что нельзя снабжать батареи снарядами в достаточном количестве, что солдаты настолько слабы, что не в состоянии сопротивляться немного более серьезному нападению? и проч.

Официальные донесения, непечатаемые, содержат все эти подробности, для того, чтоб правительство знало и могло исправить недостатки, и тысячу раз оно право, не предавая их гласности. Если в моих письмах я говорю о всех этих вещах смело, то потому только, что уверен, что вы их не отдадите на суд публике и что они не будут напечатаны ни в одной из газет.

Вы меня спрашиваете, часто ли я подвергаюсь опасностям? Я в этом отношении рискую не более и не менее, как все остальные люди моей роты, всегда бывая вместе с ними. Подобно им я оставался до сих пор невредимым и не желаю увеличивать ваши беспокойства. Наконец один раз, куда ни шло против воли расскажу, что случилось со мной недавно.

21-го декабря я командовал отрядом в 250 рядовых и мы находились в траншее в 130 метрах от крепости. Бомбы, ядра, гранаты падали на нас дождем, ни на секунду, впрочем, не останавливая нашей работы. Принесли суп. Восемь солдат спокойно уселись кругом котла, как вдруг совершенно неожиданно падает на контр-эскарп бомба, не далее как в 1¹/₂ метрах от обедающих и в 8–10 метрах от меня. Снаряд разрывает, люди бросаются, как попало на землю, затем встают, считают друг друга… никого не тронуло, но котел с супом исчез и сгорела одна солдатская шинель. В момент, когда я смеялся над моими бедными рабочими, лишавшимися обеда, если соседи не поделятся с ними своим, приходит мой вестовой с обедом дли меня. Один из пощажённых бомбой обратился ко мне и сказал, смеясь: «Берегитесь, господин капитан, чтоб не случилось то же, что и с нами, у вас не будет того, кто мог бы предложить разделить его порцию». Вестовой поставил котелок на открытом месте контрэскарпа. Открываю его… О, удивление! Кроме супа, нахожу салат из подорожника! первый раз в продолжении двух месяцев! У меня потекли слюнки!.. Как вдруг ядро пробивает бруствер, не имевший еще должной толщины, вырывает тарелку из моих рук и смешивает мой аппетитный салат с землей, не опрокинувши, к счастью, моего котелка!

Другой и последний случай:

На следующий день, 21-го я был в охране траншеи. Было 6¹/₂ часов утра. Ночь прошла довольно спокойно и я мог заснуть, сидя на ранце. Мимо проходил артиллерийский капитан и мы разговорились с ним, как вдруг падает бомба и попадает аккуратно в середину тура, о который я облокотился. Делаю прыжок вперед… бомбу разрывает и валит обоих нас на землю, но мы оба встаем не тронутые, между тем как сержант и двое людей, стоявших в 6 метрах от нас, были убиты наповал!

Такие происшествия бывают ежедневно и со всеми, об них даже и не сообщается друзьям, с которыми случается то же самое.

Я был до сих пор счастлив и надеюсь вперед на тоже. Горячие молитвы моей матушки должны принести мне благополучие и божественное покровительство, так благочестиво испрашиваемое, распространяется не только на меня, но чувствуется всей моей ротой.

И действительно, эта единственная из всех рот полка и даже бригады, у которой не было еще ни одного раненого или убитого в траншеях. И она не составляла какое-либо исключение, а исполняла всю службу других рот, производила одинаковые работы и стояла также в прикрытии… Люди мои считают, что я им приношу счастье. Увы! будущие события послужат им доказательством, что я не имею никакого значения в их судьбе. В конце концов мы подвергаемся лишь огню артиллерии, которая более страшит своим громом, нежели причиняет вред. Достаточно привыкнуть, чтоб считать этот гром за ружейную пальбу и уверяю вас, что все солдаты Восточной армии, даже самые трусливые, не обращают более внимания на свист ядра, чем на визг пули и более на взрыв бомбы и гранаты, нежели на гром ружейного выстрела. Мы привыкли.

24/12 декабря я был в прикрытии траншей. В полночь мой приятель лейтенант Жандр пришел пригласить меня отпраздновать канун Рождества с несколькими другими товарищами, на что я охотно и согласился. Придя в назначенное место, мы нашли там 8–10 офицеров, собравшихся за столом с хорошим солдатским хлебным пайком и прекраснейшей лионской колбасой. Три бутылки крепкого английского пива завершали пир. Через час уже ничего не оставалось… точно мы имели прекрасно сервированный стол, пулярдку с труфелями, политую Кортоном (de Corton)!

Мы были гораздо веселее, чем те, которые в такие же часы, восседали в сладострастных салонах Вефура или Rocher de Cancale и вероятно не менее их имели прекрасный аппетит, доказывая еще раз, что благополучие есть понятие относительное и что напрасно сожалеют о тех, которые для праздника имеют только колбасу, если по обстоятельствам их жизни эта колбаса является для них роскошью кутежа.

Несколько дней тому назад впервые появился снег, который ещё нас не беспокоит, разве только одних, посылаемых за дровами. Холод также приударил и наши солдаты всегда искусные, нашли хороший способ уберегаться от него под своими палатками, вырывая землю на глубину 30–40 сантиметров и делая из этой земли валик кругом палатки, который защищает снаружи против ветра и снега. Офицеры поступают, как и солдаты с прибавлением в палатке в виде усовершенствования, рода глинобитной печки, с вытяжной трубой, сделанной из сухарного ящика. К несчастью, редкие дрова не позволяют топить эти печи так часто, как бы хотелось. У меня же всё еще существует моя варненская палатка и мне нечего изменять в ней. Она двойная, и когда идет дождь, вода не проходит через нее; чувствую себя в ней хорошо, а так как приучился не греться около огня, то едва испытываю холод.

35

Под Севастополем 31/19 декабря 1854 г.

Работы продолжаются: догадка, что цель их состоит в приближении к укреплениям крепости, а в подробностях, в уширении траншей, утолщении брустверов, устройстве ровиков для охотников и проч., – перешла в уверенность, и, кажется, даже можно считать собственно, так называемые, осадные работы законченными.

Англичане почти также подвинулись значительно вперед к 3-му бастиону (Grand Redan), который они должны взять приступом, тогда как нам предстоит брать 4-й (du Mât).

Все английские и французские батареи снабжены снарядами в такой степени, чтоб могли открыть огонь по первому сигналу и продолжать его безостановочно, в продолжении трех суток.

Почему же не испытать приступа?.

Русские со своей стороны, исправили существующие укрепления и возвели новые, которые совершенствуют на наших глазах, ставя преграды за преградой.

Говорят даже, что позади их работ они строят другие с таким расчетом, что если мы овладеем первой линией укреплений, то встретим за ними вторую линию сопротивления.

Почему бы не попытаться сделать приступ?

Наконец мы получили очень сильные подкрепления. Мой полк был переформирован, как и другие полки армии и наличность его увеличилась постепенным прибытием 850 человек, приехавших из Франции и в настоящее время он считает с лишком 1600 человек.

Армия, состоявшая в начале из 4-х дивизий имеет теперь 7 дивизий: 5-го (Левайлан), прибывшую в октябре; 6-ю (Пате) – в ноябре и 7-ю (Дюлака) – около средины декабря.

Почему же не испробовать штурма?

Вот вопрос, который возникает у инженеров, артиллеристов, в пехоте, но никто не может разрешить его!

Третьего дня я близко видел русских, командуя постом в 200 человек, расположенным в лощине называемой «Английской», и составляющим соединительную цепь между английскими и французскими отрядами.

Эта лощина не более 40–50 метров ширины, имеет очень крутые отлогости. Путь по ней приводит в южный порт, составляющий бухту большого Севастопольского рейда.

Небольшой русский пост в 15–20 человек стоит в здании, имеющем вид четырёхугольного редута почти посредине лощины и я полагаю, что они воспользовались кладбищенскою часовнею.

Днем я произвел все наблюдения, которые казались полезными, ввиду возможности захватить в плен этот пост. Когда дежурный генерал Пиерсон посетил нас днем, я представил ему свои планы и испросил разрешение исполнить их. «Предоставляю вам сделать, как вы хотите, – сказал он мне, – но не даю вам никакого приказа, а рекомендую быть очень осторожным и избегать дела, которого генерал Канробер не желает ни при каких условиях, тем более, что результат, который вы надеетесь получить, не представляет особой важности».

Около 10 часов вечера, предупредив начальников прикрытий, стоявших у меня по сторонам, я разделил моих 200 человек на три отряда, из которых 100 человек оставил на месте поста, 60 человек выдвинул вперед на 250 метров, поставив их за стеной из наваленного камня, сам же продолжал подвигаться вперед с остальными 40 человеками, с целью обойти квадратный дом и, захватив его в тыл, разрушить и быстро возвратиться к месту поста.

Ночь была очень темна, и я с трудом распознавал местность, которую изучил днем. Остановив своих 40 человек и расположившись приблизительно в 150–200 метрах от неприятеля, я решил, прежде чем продолжать движение дальше, произвести новую рекогносцировку, чтоб с уверенностью подвести мой небольшой отряд в тыл русского поста. Для этого я взял с собою сержанта и трех солдат охотников и стал подвигаться с предосторожностью, ползя по каменистому пути, имевшему с правой стороны почти разрушенную стенку из сложенного камня, а с левой плетень. Я подвигался, останавливаясь, прислушиваясь и наблюдая, но за темнотою не мог отдать себе отчета о пройденном пространстве.

Вдруг мне показалось, что лощина уширяется, что передо мной стояла большая крепость и что я нахожусь совсем близко к Южному порту. Я был отделен от него только укреплениями, которые загораживали лощину, в чём и не было сомнений.

Обошедши квадратный дом, находившийся за 300 метров с лишком от моего места, я не встретил часового, и сам не был замечен.

В ту же минуту я услышал перед собою шум шагов приближающейся команды, между тем, как сзади стук оружия указывал мне на присутствие другого довольно значительного отряда, которого я и не предполагал здесь встретить. Мы находились между двух отрядов неприятеля… я был уверен, что мы попадемся… «Ложись, не стрелять без моего приказания» сказал я тихо своим людям.

Мы легли на землю, за плетнем у пути и в таком закрытии, соблюдая самую строгую тишину, ожидали…

18 русских солдат с ружьями в левой руке, прошли в расстоянии метра от нас… Не хвастаясь скажу… я имел наготове пистолет, и если бы мы были замечены, то выстрелил бы, что сделали бы и мои люди. Затем мы воспользовались бы внезапностью этого неожиданного нападения, чтоб возможно скорее достичь нашего поста. Хотя русские прошли, но мы еще не были вне опасности, так как необходимо было возвращаться по той же дороге, и мы бы наверно должны были попасть в руки сменившегося и возвращающегося из квадратного дома поста.

«Встать» сказал я опять вполголоса… Русские были тогда, недалеко впереди нас, и вот мы пошли по пятам их, стараясь слить шум своих шагов с их ходом. Когда же они повернули возле квадратного дома налево, мы продолжали свой путь прямо, но в эту минуту справа раздался русский крик «Кто идет!..» Мы прибавили шагу, но не бегом… выстрел из ружья… сигнал… шум оружия.

Но вот наконец мы соединились с моим постом в 40 человек. Я узнал немного позже, что батальон русских ночью пришел в лощину в качестве резерва. Мы совсем близко проходили мимо него, и только при возвращении были замечены часовым. Мой проект не был выполнен.

Однако я не желал, чтоб моя попытка была вполне бесполезна. Недалеко впереди моего поста в 60 человек, который я свел с другим постом в 40 человек, на половине косогора, находилась прекрасная, почти разграбленная русскими вилла, так как до сего времени ни одного француза еще там не было. Я послал 25 человек взять оттуда всё, что можно. Устроилась цепь людей, идущих и возвращающихся от этого дома к моему посту и с часу пополуночи до 4 часов утра, дрова, мебель вполовину разбитая французскими и английскими снарядами, комнатные двери и прочие принадлежности были принесены на пост. Около 4 часов русские батареи заметя суматоху в вилле и около неё, послали нам достаточно снарядов, но оказалось, что даром, так как никого не задели. Однако я отдал приказание отступать, боясь, чтоб батальон, стоявший в резерве у русских, заметя наше присутствие, не отрезал бы нам путь.

Мой отряд поднялся, обремененный дровами и ломанной мебелью, и прошел мимо англичан, которые аплодировали, крича во всё горло: «Браво французы, Севастополь браво». Я сохранил для себя из этой добычи зальную двухстворчатую дверь, остальное же было употреблено на дрова при варке супа для моей роты. Дверь оказывает мне большую услугу, так как одна половина её служила постелью, другая же – потолком в палатке.

Я сообщил полковнику траншей Раулю что видел, но он мне не поверил! Потребовалось, чтоб другой капитан из егерей Клиншан, командующий ротой охотников, уверил его, что всё сказанное мною – правда. Иногда необходимо иметь характер, чтоб не ослабеть в решимости исполнять свою обязанность, несмотря ни на какие обстоятельства!

Сегодня последний день в году и генерал Канробер делал смотр всем осадным войскам. Погода была прекрасная, снег почти исчез, а войска полны гордости и рвения идти вперед. Амуниция не блестела, может быть, как на смотру на Марсовом поле, но оружие было в отличном состоянии, вещи достаточно вычищены, выправка правильная. Проехав по фронту войск, генерал Канробер роздал кресты и медали, назначенные для Восточной армии. Наш 20-й легкий, завтра 95-й пехотный, получил пять кавалерских крестов. Избранные; капитан Луазель, лейтенант Пиерон, лейтенант Рибокур, все трое за выслугу лет, представленные ранее выхода из Марселя: подпоручик Шварц, блестящий офицер, тяжко, раненый и наконец раненый также сержант Гурбейт: капралы Пуеч и Турне, назначенные сержантами после взрыва, о котором я вам писал, получили медали.

У нас новый бригадный генерал де-Фальи еще молодой, но с видом, внушающим доверие.

Завтра первый день нового года!..