Текст книги "Гуманная пуля"

Автор книги: Захар Оскотский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

А потом – взялись за научную литературу, сами разработали методику определения химической совместимости взрывчатых веществ с полимерами, такую наглядную, что даже капризные военные с ней согласились почти сразу. Сами скомпоновали необходимые установки и приборы. У себя в НПО и у знакомых на других предприятиях, – где за спасибо, где за ла– бораторный спирт, – изготовили недостающие приспособления. Изо дня в день в течение нескольких месяцев кто-то из нашей группы, по очереди, трудился за этими установками по 12 часов подряд, таков был цикл ис– следований. И, наконец, необходимые результаты были наработаны, и за– ключения о совместимости, подписанные военпредами, разосланы всем, кто их ожидал.

(Ни благодарностей, ни премий мы, конечно, не получили. Только вы– говоры за сорванные сроки. Но все мы, участники той работы, были еще молоды. Мы гордились тем, что сделали. И в дурном сне нам тогда не могло привидеться, что через 15-20 лет нашими изделиями наши же со– отечественники – азербайджанцы и армяне, абхазы и грузины, молдава– не, русские, чеченцы – станут разрывать друг друга в кровавые клочья. Впрочем, это уже другая тема.)

И до самого моего ухода из НПО в конце 1987 года, сколько ни при– ходилось под нажимом начальства вступать в контакты с вузовскими ка– федрами и институтами Академии Наук, практически всегда повторялось, пусть в менее безобразной форме, одно и то же. Другое дело, что под– вести себя мы им уже не давали, просто потому, что никакой пользы от них заранее и не ожидали.

Типична в этом отношении судьба одного моего приятеля-однокурсни– ка, назовем его В. Когда-то, в студенческую пору, он был талантлив и искренне влюблен в науку. Я вспоминаю его двадцатилетнего, году в 1967-м. Он держал в руках наш первый учебник по специальности – «Курс взрывчатых веществ» Будникова и Шехтера – и, сам удивляясь, востор– женно говорил мне: «Ну, надо же! Читаешь, как роман!»

В. оставили в аспирантуре, ему прочили большое научное будущее, и он, окрыленный, с готовностью принял все правила игры вузовского за– зеркалья, главным из которых была преданность покровителю.

Что ж, после защиты кандидатской диссертации у него, действитель– но, пошла довольно успешная, по тем меркам, карьера. Ее кульминацией в начале 80-х стало решающее событие в жизни В.: покровительствовав– ший ему профессор получил повышение – был назначен на другую кафедру заведующим. Он перетащил за собою и В., также с повышением: на преж– нем месте тот был старшим преподавателем, на новом – стал доцентом. "Ну и какую научную работу будете вести? – поинтересовался я тогда. – Какую тематику возьмете?" – Мой приятель отвечал: "Мы с Сергеем Яков– левичем (профессором) решили пока никакой тематики не брать. Годик отдохне-ом!" – он похлопывал себя по животу, в голосе его звучало блаженство.

Мне стало не по себе. Нет, вовсе не потому, что я, в ту пору веду– щий инженер, тянувший с небольшой своей группой сразу несколько науч– но-исследовательских и технологических тем, да еще то и дело вылетав– ший в качестве скорой помощи на разбросанные по стране заводы – спа– сать застрявшие в цехах или на испытаниях партии изделий, получал де– нег вдвое-втрое меньше новоиспеченного доцента. Нет, я не только не завидовал ему, но, в силу тогдашних обстоятельств, даже не восприни– мал наше неравенство как несправедливость. Мне стало не по себе отто– го, что я остро ощутил, с какой скоростью, с какой необратимостью Система работает на саморазрушение.

А ведь эта Система вовсе не желала, чтобы В. бездельничал! Напро– тив, она платила ему огромные, по советским меркам, деньги именно за то, чтобы он трудился изо всех сил и служил ей опорой. Но так уж Си– стема была устроена, что тех, кого покупала, она уничтожала гораздо вернее, чем тех, кого преследовала.

А потом по нашей жизни прокатилось колесо "перестройки" и "ре– форм". В конце 90-х В. по-прежнему служит доцентом на той же кафедре, только теперь его зарплата не дотягивает до прожиточного минимума. Внезапная утрата престижа и навалившаяся бедность стали для В. ка– тастрофой, его психика не выдержала. Сейчас он просто не может гово– рить ни о чем, кроме своего потерянного статуса, своих потерянных до– ходов и своей ненависти к "демократам" (а "демократы" в его нынешнем понимании все, кроме сталинистов и фашистов). Он уже дошел, отчасти сам, отчасти с помощью фашистской прессы, до того, что его личный крах – результат всемирного заговора, не меньше…

Когда я думаю о нем, мне становится грустно. Да, его случай – ти– пичен, мне известно немало подобных историй. Но именно с ним мы были приятелями. И я помню его, двадцатилетнего, с раскрытым учебником, по которому мы начинали узнавать будущую специальность, я слышу сквозь время его удивленный, восторженный голос: "Ну, надо же! Читаешь, как роман!"

Но вернемся в застойные времена. Выше я не случайно упомянул про нажим начальства. Руководство предприятий всячески стремилось к свя– зям с теми организациями, где были ученые советы. Начальникам самим надо было защищать диссертации, кандидатские и докторские. Ради ук– репления дружеских отношений, они заключали с вузами договоры, по ко– торым те заведомо почти ничего (а то и вовсе ничего) не делали. Средств на это не жалели. Что жалеть казенные безналичные, если они нужны друзьям на кафедрах – для подтверждения их востребованности, для увеличения штатного расписания, для получения премий! И, что там наши жалкие сорок тысяч, – в масштабах всей страны сотни миллионов, миллиарды рублей перекачивались таким образом в пустоту.

Мало того, метастазы диссертационной системы, чем дальше, тем глубже, проникали и в собственно отраслевую науку. Любой инженер, собравшийся защитить диссертацию, делал это в ущерб основной работе. Не только потому, что вынужден был потратить уйму времени и сил на сдачу "кандидатских минимумов", сбор необходимых справок и прочие оформительские хлопоты. Главный урон заключался в том, что, попадая на вузовскую кафедру в роли заочного аспиранта или соискателя, он не– избежно втягивался во все противоестественные сложности внутренних отношений и внутренней борьбы этого зазеркалья.

А если ему удавалось успешно защититься и получить из ВАКа завет– ные "корочки", для него начиналась вторая серия такой же схватки на собственном предприятии. Дело в том, что кандидатская степень давала и н ж е н е р у автоматическую фиксированную прибавку к зарплате всего в 50 рублей. Ему следовало теперь добиться у своего начальства п е р е и м е н о в а н и я своей должности на научный лад. Вот вку– пе с переименованием, – то бишь, изменением штатного расписания, – кандидатская степень сразу увеличивала доходы, по меньшей мере, вдвое. Так, у защитившегося старшего инженера, которому удалось пере– именоваться в старшего научного сотрудника, заработок – с учетом пре– мий – скачком возрастал с двухсот рублей до четырехсот.

Повторимся: речь шла о пожизненной ренте, не зависящей от резуль– татов дальнейшей работы, судьба решалась раз и навсегда. И уж какие для этих "переименований" плелись многоходовые интриги, какие претер– певались унижения, какие разыгрывались шекспировские страсти! До ин– фарктов доходило. До смертных случаев.

Но мало и этого. Вузовские кафедры производили столько кандидатов наук, что в самих вузах должностей с хорошими окладами для них уже не хватало. И они перетекали оттуда в отраслевую науку. Руководители предприятий – по тем же мотивам взаимовыгодной дружбы – принимали пришельцев, не считаясь с интересами дела. При хорошей протекции, случалось, молодой человек, служивший на кафедре младшим научным со– трудником, переходил в НПО или в отраслевой НИИ на должность началь– ника лаборатории. То есть, сразу начинал вершить научно-техническую политику в отрасли, о которой почти не имел представления.

Порой такие пришельцы оказывались людьми добросовестными, учились и со временем вырастали в профессионалов. Но чаще они приносили с со– бой психологию своего зазеркалья. С защитой диссертации и занятием высокооплачиваемой должности цель жизни представлялась им достигну– той. Теперь они хотели спокойно получать свои дивиденды. А для этого надо было уклоняться от любых действий, связанных с ответственностью. Какие при этом возникали психологические напряжения в коллективах, с какой беспощадностью, на уничтожение, действовал вечный российский принцип "я – начальник, ты – дурак", как страдало (и гибло, в конеч– ном счете) государственное дело, хорошо помнит всякий, кто работал в те годы в сфере прикладной науки и техники.

Распаду сопротивлялась основная масса наших инженеров, талантливых и добросовестных тружеников, тех, кому государство, действительно, злостно недоплачивало, тех, над кем безнаказанно и всласть издевалась подцензурная советская юмористика, выставляя лентяями и дармоедами. Я не идеализирую своих собратьев-специалистов. Мы не были ни дисси– дентами, ни провидцами. Как все, были встроены в ту систему. Как у всех, у нас была в ней своя функция. И свелась наша функция к тому, что мы на несколько лишних десятилетий продлили агонию.

Выше мы показали: одной только системы ученых степеней с пожизнен– ной оплатой хватило бы для того, чтобы постепенно все обрушилось. Но она функционировала не сама по себе. Ее сравнительно медленное разла– гающее действие ускоряли факторы, уже откровенно губительные. Систе– ма, в которой реальный результат (научное открытие, изобретение, тех– ническое решение) подменялся формальным (ученая степень, должность), а достижение формального результата означало допуск к кормушке и даже приобретение некоторой доли власти (за тем и другим правители всегда надзирали с особой бдительностью), – такая система оказывалась иде– альной для бюрократического и полицейского контроля, да, собственно, и была для него создана.

Математик А.М.Вершик в статье "Наука и тоталитаризм" ("Звезда, N8, 1998) называет ситуацию, сложившуюся в 70-х – 80-х годах в фундамен– тальной, академической науке, "кадровым террором":

"Все уровни подготовки и работы научных кадров, – пишет

он, – прием в университеты, аспирантуру, защита диссерта-

ций, прием на работу, присуждение степеней и званий, поезд-

ки за рубеж, контакты с мировой наукой – были под жесточай-

шим контролем власти (т.е. сросшихся друг с другом партий-

ных и гэбэшных органов). В сталинские времена были еще воз-

можны – по личному соизволению Сталина – назначения явно

(или внешне) неортодоксальных, например, беспартийных, но

весьма компетентных специалистов на важные научные посты

(вплоть до президента Академии Наук). В брежневские времена

и такого быть не могло: анкетные критерии стали почти един ственными".

Политика была прежде всего антисемитской, но отнюдь не только ан– тисемитской. Режим старался отбраковывать всех, в ком обнаруживалась или хотя бы подозревалась неуправляемость, – то есть, таланты, неза– висимо от их «пятого пункта». Система анкет и характеристик (открытых и закрытых, сохраняемых в тайне от того, на кого они составляются) вела к моральному разложению научных коллективов, потому что ее можно было использовать в борьбе с оппонентом, претендентом на должность и т.д.

"Хорошо бы взять какой-либо солидный университет, – пи-

шет А.М.Вершик, – скажем, ленинградский, или академический

институт, и внимательно проследить, как в результате подоб-

ной деятельности постепенно изгонялись таланты, хирели и

умирали прекрасные научные школы, как пролезали в админист-

раторы проходимцы и ставленники партаппатата и КГБ, как де-

лались липовые научные репутации и торжествовала серость,

и, самое главное, – как уродовалась молодежь, приучаемая к

прислужничеству, двоемыслию, как тысячи, может быть, десят-

ки тысяч абитуриентов наткнулись на хорошо организованные

издевательские приемные экзамены, цель которых – не пустить

неугодных".

А.М.Вершик пишет о науке фундаментальной. В сфере науки прикладной жестокость и глупость кадрового отбора были ничуть не меньшими, но порой допускались некоторые послабления, поскольку чаще требовался конкретный результат, хотя бы создание новых образцов оружия. А в об– щем, и здесь шестеренка блата и кумовства, вращавшаяся на оси диссер– тационной системы, идеально сработалась с ведущей шестерней партий– но-гэбэшного контроля в едином механизме, который разрушал научную основу страны.

О государственном антисемитизме все же стоит сказать отдельно. Притихший немного при Хрущеве, он с воцарением Брежнева немедленно стал разрастаться и, на первый взгляд, производил впечатление полного абсурда. Евреев и полуевреев (во многих случаях в анкетах требовалось указывать национальность каждого из родителей, так что и благополуч– ный "пятый пункт" в паспорте полукровкам не помогал) не принимали на учебу в престижные вузы, особенно в университеты, а в остальные – брали с ограничениями. После же завершения учебы их практически нику– да не принимали на работу. Как им вообще удавалось, в конце концов, хоть куда-то устраиваться, одна из загадок тех лет. (Характерный анекдот: "Что такое чудо-юдо? Еврей, устроившийся на работу".) На тех же, кто не мог вынести издевательств и пытался эмигрировать, набрасы– вались с яростью, как на предателей. Было совершенно очевидно: если людей не мучить, никто не станет уезжать, а большинство просто поза– будет о своем еврействе. Но власть – с каким-то сладострастным садиз– мом – сама выдавливала людей из страны и сама обвиняла в измене.

Это было не рассчитанной политикой, а именно абсурдом, хотя бы по– тому, что вершители его органически были неспособны просчитать и на один ход вперед, руководствовались чисто животным позывом – давить! Но в безумной машине сталинского социализма каждая, самая нелепая на первый взгляд шестеренка сразу прирабатывалась так, что становилась неотделимой и необходимой, служа общей цели: укреплять господство до– рвавшейся до власти группировки, разрушая под нею страну.

Антисемитизм оказался просто идеальным способом в о с п и т а – н и я всей нашей интеллигенции, в первую очередь – научно-техничес– кой, где евреев было больше всего. Не стоит удивляться, за что их преследовали. Самым главным, смысловым оказывалось как раз то, что преследуют н и з а ч т о. Доставшаяся по случайности рождения за– пись в метрике, паспорте, анкете калечила всю жизнь. Единственно из-за нее – не принимали, не позволяли, выгоняли. Это приводило не только к дроблению интеллигенции и запугиванию большинства приме– ром истязаемого меньшинства. Еще важней оказывалось то, что открыто сказать о происходившем было нельзя, т а б у. Все всё видели, все всё понимали, но вслух должны были твердить только прямо противопо– ложное. Это было даже не воспитание, а натаскиванье на рефлекторное поведение в Системе. Для всех – от абитуриентов до академиков. Как для тех самых павловских собачек.

Пожалуй, самым ярким примером того, к какому вырождению вела пар– тийно-гэбэшная, диссертационно-кумовская система, вырождению не толь– ко профессиональному и нравственному, но и психическому, служит судь– ба Новосибирского Академгородка. Того самого, который в конце 50-х – начале 60-х был символом научного прогресса, молодости, устремленнос– ти в будущее.

Наверное, многие еще помнят, как в марте-апреле 1985 года, сразу после воцарения Горбачева, пошло гулять по предприятиям некое подмет– ное письмо против пьянства, подписанное безымянными "учеными Новоси– бирского Академгородка". (Готовилась печально знаменитая горбачевская антиалкогольная кампания. Та, что вызвала многочасовые, километровые очереди в винные магазины, где озлобленные люди насмерть давили друг друга. Та, что породила отечественную мафию и принесла ей начальный капитал.) Откуда взялось это письмо – несколько скверно отпечатанных машинописных листков, по экземпляру на каждый цех и отдел, – не гово– рилось. Зачитывать его ни администрация, ни партком будто бы не обязывали. Но везде собирались и зачитывали. В инженерных коллекти– вах, как правило, под общий смех.

Национал-патриотические откровения были еще в диковинку и немало потешали собравшихся. Оказывается, американцы после Второй Мировой войны не нападали на нас только потому, что боялись Сталина. Когда же он умер, совсем было собрались, да передумали: чем воевать, лучше подначить Россию спиваться. (А до этого мы не пили! А без американ– ской подсказки мы бы дальше пить не догадались!) Оказывается, спаива– ют русский народ сионисты. (Кто же у нас тогда цены на водку повыша– ет?) И в коварстве своем сионисты дошли до того, что даже Ленина в одном из фильмов изобразили с бокалом шампанского. (Ну, это шло уже вовсе под общий хохот: сионисты снимают фильмы о Ленине!)

То, что ноги странного письма растут из ЦК и КГБ, было несомненно. Вот только раздражало, что партийно-гэбэшные затейники подписались именем новосибирских ученых. Весь этот бред никак не ассоциировался с Академгородком. Академическую науку в целом мы давно не жаловали, но марка новосибирцев стояла в нашем сознании по-прежнему высоко. (По работе нам с ними сталкиваться не приходилось.)

Однако, время "перестройки" пошло, информация потекла, и то, что представлялось абсурдной выдумкой, оказалось абсурдной реальностью. Стало известно, что в Академгородке заправляет фашистское общество "Память", что оттуда изгоняются ученые, неугодные фашистам своим на– циональным происхождением или политическими взглядами. Завершилось все той самой "конференцией о компьютеризации", на которой нацио– нал-патриоты Академгородка с докторскими и кандидатскими учеными сте– пенями требовали уничтожить компьютеры – "жидомасонские орудия зака– баления России". Наверное, "завершилось" – не совсем подходящее сло– во. Наверное, Академгородок и теперь существует. Просто с тех пор ни– чего не доводилось о нем слышать. Да как-то и интереса не возникало.

А вообще, пример Новосибирского Академгородка, созданного когда-то на чистом месте и собравшего талантливую научную молодежь со всей страны, позволяет дать к о л и ч е с т в е н н у ю характеристику системы, разлагавшей советскую науку. Весь процесс одичания, вплоть до состояния законченного безумия, занял чуть больше четверти века.

На пике горбачевской «перестройки», в мае 1989 года, физик В.Сер– геев писал в популярнейшем тогда журнале «Знание – Сила»:

"Тоскливое ощущение, что наша наука тяжело больна, нача-

ло распространяться в среде людей, связывавших с нею свои

профессиональные интересы, еще в начале семидесятых годов.

Внешние признаки такого положения дел – резкое отставание в

области наукоемких технологий, падение престижа нашей науки

за рубежом, практическое отсутствие крупных, международно

признанных достижений в фундаментальных областях. Понизился

и статус ученого внутри страны, подорванный осознанием на-

шего технологического отставания и непродуманными экологи-

ческими решениями…"

Говоря о падении статуса ученого в застойные годы, В.Сергеев, ко– нечно, имел в виду не материальное положение ученых, – с этим, как мы видели, все было в полном порядке, – а скептическое отношение к раз– жиревшей и обюрократившейся академической науке со стороны безгласной общественности. Попросту, кухонные разговоры в среде интеллигентов (и прежде всего – инженеров), на которых власть плевать хотела.

Но чем-то все же власть была озабочена. Чего-то хотела от науки, – помимо международного престижа, – если так щедро платила за степени и звания, содержала громадную систему Академии Наук и бесчисленные от– раслевые НПО, НИИ, КБ, где трудились те самые недовольные инженеры. Ответ всем известен: главной заботой сталинистской власти в последние советские десятилетия была гонка вооружений. Причем, размеры поистине чудовищные она приняла как раз с начала 70-х годов.

Похоже, когда американцы обогнали нас в космосе и в 1969 году пер– выми высадились на Луне, правители наши, наконец, осознали, что, не– смотря на громадные оклады ученых мужей, несмотря на неусыпные заботы партии и госбезопасности об идеологической и этнической чистоте науч– ных кадров, сам научно-технический прогресс в Советском Союзе поче– му-то забуксовал. Опередить потенциального противника в качественном отношении больше не удается. Что придумать? Додумались, в силу интел– лектуальных возможностей задействованных мыслителей, только до одно– го: в з я т ь к о л и ч е с т в о м! Это роковое решение стало од– ним из важнейших в той цепи ошибок и преступлений, которые погубили страну.

Сошлемся на посвященные этой проблематике содержательные статьи Ю.П.Петрова, опубликованные в питерских журналах в середине 90-х го– дов ("Когда слепой ведет слепого", "Нева", N12, 1994 и др.). Ю.П.Пет– ров отмечает: с 1975 по 1989 год правительство СССР утверждало, будто расходует на военные цели всего по 20 млрд. руб в год, примерно 2% валового продукта страны, и тем поддерживает паритет с США, которые, например, в 1988 году имели военные расходы почти 300 млрд. долларов. Только в 1991 году было вскрыто (и не правительством, а учеными – С.И.Роговым из Института США и Канады), что истинные военные расходы СССР превышали 300 млрд. руб в год, что составляло свыше 30% валового продукта страны.

Для сравнения Ю.П.Петров приводит показатели военных расходов того периода основных развитых стран: Япония – 1% валового продукта; Ан– глия, Франция, ФРГ – 3-4%. Богатые США расходовали 6,1% и считали эту цифру для себя предельной. Расходы в размере 30% от валового продукта были совершенно безумными. Они с неизбежностью вели (и привели) к упадку экономики и развалу Союза.

В качестве примера обуявшего власть маразма можно привести хотя бы производство танков. На 1 января 1991 года в Советской Армии – в час– тях и на складском хранении – было свыше 69 тысяч танков, больше, чем во всех остальных армиях мира вместе взятых. Невероятная цифра, кото– рая разумному объяснению не поддается. (Фактически произвели танков гораздо больше, ведь многие тысячи их поставили "дружественным" режи– мам в развивающихся странах.)

Мало того, публикации последних лет раскрыли уже совершенно фан– тастические подробности танковой вакханалии. Если в 50-х – 60-х годах развитие танков шло планомерно, от типа к типу – Т-54 – Т-55 – Т-62 – с максимальным использованием в каждой последующей модели агрегатов и узлов предыдущей, то в 70-х – 80-х годах выпускались о д н о в р е – м е н н о три типа танков – Т-64, Т-72 и Т-80, одинаковые по воору– жению и назначению, но разные по конструкции. Разные настолько, что практически все их основные детали и узлы были не взаимозаменяемы. Для сравнения: в богатейших США за 30 лет сменились только 2 типа ос– новных танков, и в каждый период в производстве находился, естествен– но, только один тип.

Разношерстность наших танков требовала уже поистине немыслимых затрат на их производство, освоение в войсках, эксплуатацию, ремонт. А ведь предприятия "девятки", – так именовали девять отраслевых ми– нистерств, создававших военную технику, – выпускали не только танки, и та же вакханалия разнотипности и безумной гонки за количеством ца– рила в производстве всех видов вооружений. Даже теперь, десятилетия спустя, вспоминая то время, вновь поражаешься хотя бы тому, что в конце мирных 70-х, когда еще гремело слово "разрядка" ("детант"), а об Афганистане никто и не думал, мы производили патронов стрелкового оружия больше, чем в разгар Великой Отечественной.

Сбылась мечта генерала Маниковского: вся власть в России принадле– жала, образно говоря, Главному Артиллерийскому управлению. Но счастья стране это не принесло.

Немецкий социалист Эдуард Бернштейн, который первым, в далеком 1893 году назвал гонку вооружений "холодной войной", писал, что в ней "выстрелов нет, а кровь льется". И наш народ еще до Афганистана, ко– гда загремели настоящие выстрелы и полилась настоящая кровь, бессмыс– ленно терял в этой "войне" жизненные силы. Не хватало жилья и качест– венных товаров, в переполненных грязных больницах люди лежали в кори– дорах на раскладушках. На большей части Союза, – прежде всего в рос– сийских областях Поволжья, Урала, Сибири, – в магазинах не было ниче– го, кроме макаронных изделий, люди, как в настоящую войну, жили по карточкам, стыдливо именуемым талонами или заказами (килограмм мяса или колбасы и двести граммов сливочного масла в месяц на человека).

Правящая номенклатура не понимала, что абсурдная для конца ХХ века погоня за к о л и ч е с т в о м вооружений не усиливает, а подрыва– ет военную мощь страны. Потому что губит научно-технический прогресс прежде всего в самих оборонных отраслях и ведет к еще большей потере к а ч е с т в а. Для нормального развития необходимо примерно 2/3 ва– лового продукта тратить на восстановление и обновление износившихся средств производства. Но, поскольку деньги пожирал валовый выпуск се– рийной боевой техники, оборудование на наших заводах не заменялось десятилетиями, безнадежно устаревало, изнашивалось. И это в то время, когда в Японии оборудование полностью обновлялось за 3 – 4 года, а в Соединенных Штатах – за 5 – 7 лет. В создании "высоких технологий", даже в самых ключевых для обороны отраслях, мы уже в начале 70-х от– стали, как горько шутили между собою инженеры, н а в с е г д а.

Вспоминаю, как летом 1972 года мне, в ту пору молодому специалис– ту, довелось побывать в Москве на выставке научно-технических дости– жений "девятки". По сравнению с открытой для всех, помпезной и пустой Выставкой достижений народного хозяйства, наша закрытая выставка про– изводила куда более серьезное впечатление. Уж здесь-то было собрано, действительно, все передовое, все самое лучшее, что могли показать советская наука и техника. Но дух уныния ощутимо витал и в этих за– лах, где среди сверкающих стендов прохаживались неулыбчивые дежурные, основной обязанностью которых было следить, чтобы посетители записы– вали сведения о приглянувшихся экспонатах только в пронумерованные и прошнурованные тетради "первого отдела".

Каждый день на выставке проходили тематические семинары. Моей целью был семинар по технологии печатных плат (мы хотели кое-что ис– пользовать в наших взрывающихся изделиях). Зал на несколько сотен мест был переполнен – собрались специалисты со всех советских пред– приятий, разрабатывавших электронику, от бытовых радиоприемников до бортовых компьютеров. Все агрессивно нападали на докладчика из голов– ного НИИ по печатным платам. Тот вяло и однообразно оправдывался: "Этот вопрос пока не можем решить – нет оборудования. Этот не можем, нет оборудования…" И вдруг – радостно воспрял: "А вот эту проблему надеемся решить! Мы должны скоро получить японский станок!"

Да, в 1972 году наши главные, наши засекреченные разработчики ос– новной для всей электроники технологии бурно радовались тому, что скоро получат серийный японский станок. Зал по-прежнему гудел, как улей, всех волновали свои вопросы, но, видно, радостное восклицание докладчика резануло не одного меня. Кто-то из сидевших рядом презри– тельно просвистел: "Цусима!…"

А в 1984 году, уже битым-перебитым ведущим инженером, я участвовал в совещании "девятки" и Министерства химической промышленности по но– вым полимерным материалам. Опять был переполненный зал, опять разра– ботчики из множества оборонных научно-исследовательских институтов наскакивали на докладчика, на этот раз – представителя Минхимпрома: "Почему до сих пор не выпускаются созданные пять, семь, десять лет назад новые клеи, герметики, компаунды? Их включали в планы очередных пятилеток, в постановления ВПК (Военно-промышленной комиссии – счи– тавшегося секретным, но широко известного правительственного органа, руководившего работой "девятки", а фактически – наукой и экономикой всей страны). Где же они?! Мы вынуждены создавать новые образцы воен– ной техники из старых материалов, это становится просто невозможным!"

Минхимпромовский начальник так же вяло и однообразно оправдывался: "Нет оборудования… Для выпуска этого полимера нет специальных сме– сителей, для этого – дозаторов, для этого – автоматизированной ли– нии…"

Правительственные постановления срывали не от злокозненности, а от невозможности их выполнить. Гонка за количеством вооружений, чудовищ– ные планы выпуска не давали отвлечься на разработку и изготовление, как тогда говорили, "нестандартного оборудования". И если постановле– ния по новой технике можно было не выполнять, на это смотрели сквозь пальцы, то за срыв планов серийного производства пощады не было.

В абсурдной системе действовала своя абсурдная логика. Так, необъ– яснимый на первый взгляд выпуск сразу трех типов танков объяснялся просто и естественно: в военно-промышленном комплексе под покровом секретности шла борьба ведомств, каждое проталкивало свою модель. Картинка, знакомая по нацистской Германии. Так же, как и там, бюро– кратическая сверхцентрализация вместо порядка с неизбежностью поро– ждала хаос.

Вообще, в военном научно-техническом состязании с Западом Совет– ский Союз, чем дальше, тем все точнее, повторял путь третьего рейха – путь "механический". Когда осенью 1976 года американские и японские специалисты исследовали сверхскоростной советский истребитель МиГ-25, угнанный летчиком-изменником в Японию, они восхищались конструкцией его планера, одобрительно отзывались о двигателях и посмеивались над примитивностью электронного оборудования. Один из экспертов высказал– ся в отношении элементной базы электроники американского "Фантома" и советского МиГ-25: "Это все равно, что сравнивать транзисторный при– емник с граммофоном". (При этом, на удивление американцам и японцам, топорная электроника МиГа была скомпонована так, что все же обеспечи– вала его боевую эффективность. Так действовала отчаянная – от безыс– ходности – изобретательность наших инженеров.)

Да, мы нажимали и нажимали на создание "механики" – танков, ору– дий, снарядов. И гордились количественным, а иногда и качественным превосходством в этих видах вооружений, не замечая, что так же, как когда-то в борьбе с нацистской Германией, Запад парирует наши "меха– нические" достижения своими высокими технологиями. Например, страны НАТО, производя гораздо меньше танков, чем Советский Союз, выпускали больше противотанковых управляемых ракет с высокоточным лазерным на– ведением.

Нет сомнений: вне зависимости от политических просчетов, сама по себе количественная гонка вооружений, на путь которой ступили наши правители, когда оказались неспособны обеспечить научно-техническое равенство с Западом, и явилась одной из главных причин, породивших в 1979-м афганскую войну. Английский историк Д.Джолл в "Истоках Первой Мировой войны" пишет: в результате подобной гонки экономическое на– пряжение достигает такого уровня, что только война, при которой от– брасываются все правила ортодоксального финансирования, спасает госу– дарство от банкротства.