Текст книги "Проситель"

Автор книги: Юрий Козлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 35 страниц)

– Чью чашу? – уточнил Берендеев.

– Чашу смертных, – ответил Рыбоконь, – зачем тогда Бог, если он не справляется со своими обязанностями?

– Но невинных смертных в мире нет. – Берендеев сейчас уже не помнил, возразил или не возразил он Нестору Рыбоконю. – Господь подстраховался посредством неизбывности первородного греха.

– Что ж, – ответил или не ответил ему Рыбоконь, – тем хуже для Господа.

Берендеев, впрочем, сомневался, что это так.

Дела Господа были вне категорий «лучше» и «хуже».

К примеру, для человечества не существовало ничего более нетерпимого и непереносимого, нежели истина. Во все века люди с ненавистью и предубеждением относились к пророкам, в лучшем случае не веря им, в худшем – побивая каменьями. Во все века люди с болезненным вниманием внимали всякой лжи и галиматье, беспрепятственно (в отличие от истины) впуская их в свою душу. Ну а ложь и галиматья, войдя в душу, превращались в повседневную жизнь.

Принцип отторжения истины, таким образом, был универсален и годился на все случаи жизни. Выходило, что самое истинное-переистинное переживание, то самое, приводящее человека к крушению (в случае писателя-фантаста Руслана Берендеева – его ненормальная любовь к жене), в то же время на неких высших весах представало наиболее ложным, то есть неистинным. Иначе зачем крушение? Стало быть, неистинными были попытки людей самостоятельно (в меру своих чувств) устроить жизнь, но истинным было их наказание за это. Сверхидея, следовательно, являлась ретрансляцией наказания с помощью одного на многих так сказать, истиной в геометрической прогрессии. Бог наказывал за гордыню избранных, отнимая у них самое дорогое в жизни (у Берендеева – Дарью), избранные же потом наказывали остальных (неизбранных), отнимая у них… что?

Все?

Пока Бог не отменял очередную сверхидею, полагая наказание достаточным, не возвращал человечество на круги своя.

Которые каждый раз последовательно сужались в диаметре, чтобы в конечном итоге предстать точкой, с которой сдвигаться будет некуда. Эта точка, полагал писатель-фантаст Руслан Берендеев, и будет конечной истиной. Вот только сколько рабов Божьих сможет на ней разместиться? Он не мог отделаться от ощущения, что Господь не намерен излишне перегружать последнюю в истории человечества точку.

…Вернувшись в смятенных чувствах из «Сет-банка», Берендеев повесил в шкаф дрянной, пахнущий смертной тоской мышино-шагреневый плащ, поставил на письменный стол под лампу крылатого золотого осла. Осел вулканически рубиново – заблистал в ее свете. Земная твердь под его копытами определенно начала прогибаться. Берендеев смотрел на осла неотрывно, и спустя некоторое время ему показалось, что земная твердь под копытами ублюдка уподобилась доске на роликах, сам же осел, как это принято у скейтбордистов, присел на земной тверди-доске на полусогнутых в преддверии суперлихого виража.

Берендеев сидел как парализованный, не в силах ни перестать смотреть на вулканического осла, ни просто прикоснуться рукой к статуэтке, чтобы выйти из маразматического ступора, вернуться в материальный мир, где у живого, владеющего конечностями Берендеева имелись преимущества над крылатым ослом, пусть даже отлитым из золота. Он мог взять осла за длинные уши да выбросить к чертовой матери в форточку или в мусоропровод. Не больно-то оно и ценное, это вулканическое золото, припомнил Берендеев.

Он почти протянул тяжелую (как будто тоже из вулканического золота) руку к статуэтке, как вдруг совершенно неожиданно ощутил себя в центре столкновения двух электромагнитных полей, стихий, идей, или, если угодно, двух сторон, измерений одного и того же явления. Первое можно было сравнить с обогревающим дом огнем в камине, возле которого так сладко сидеть вечером в кресле-качалке, потягивая коньяк или вишневую настойку, второе – с пожаром, в мгновение ока пожирающим и дом, и камин, и все вокруг то ли во имя того, чтобы потом на этом месте было построено нечто новое, возможно, более современное, то ли чтобы здесь навсегда воцарилась мерзость запустения. Берендеев как бы мгновенно – в невозможном в реальной жизни химически чистом виде – пережил тихую бестревожную радость мелкого трудового накопления, замены суетной страсти от немедленного исполнения желания спокойным удовлетворением от ощущения, что у него достаточно средств, чтобы исполнить это желание, когда он посчитает нужным. Берендеев почувствовал смирное, ласковое прикосновение к купюрам, как будто отогревал над камином замерзшие в праведных трудах ладони. Внутренним зрением он увидел себя, неспешно идущего по засаженной пальмами и кипарисами он был готов поклясться, что это Ялта! – набережной с другой (не Дарьей) женщиной, и будто бы ребенок (определенно мальчик) бежал впереди. Берендеев увидел себя чистым, ухоженным стариком за небогатым, но достойным ужином в приятной – чувствовалась крепкая и уверенная (в смысле ведения хозяйства) женская рука – комнате с цветами на подоконнике и картинами на стенах. И одновременно он был в водовороте, смерче, вихре, недвижном оке тайфуна, в столбе огня, уничтожающем малые радости миллионов тихих благосостояний. В кошмарном свете выверенно прорезавшей его отчаяние и неведение молнии Берендеев увидел, что мир как безумный подросток (в белых расклеивающихся кроссовках) взлетает и падает на темных качелях спроса и предложения. В следующее мгновение темные качели вознесли писателя-фантаста Руслана Берендеева на невозможную высоту, с которой ему открылось, что в мире нет ничего более иллюзорного и попираемого, нежели малые благосостояния, и одновременно нет ничего более основательного, прочного, накрепко пришивающего человека к жизни. Мир, однако, летел на темных качелях ввысь, прочь от земли, полагая, что разреженный, непригодный для дыхания воздух и есть та самая истинная земная твердь, которую, смеясь, попирал копытами крылатый осел. Берендеев понял, почему смеялся осел. В тот самый момент, когда человечество осознает, что деньги – ничто, что вокруг не земная твердь, а непригодный для дыхания, пьянящий воздух, качели рухнут, мир в свободном падении погибнет от разрыва сердца, осел же снимется с качелей, взмахнув саранчиными крылами. И места на его спине для избранных будет едва ли больше, чем на последней в истории человечества точке.

Куда ни кинь, подумал писатель-фантаст Руслан Берендеев, везде клин.

Неясно было, над чем будет парить крылатый осел и где он приземлится.

Над землей, подумал Берендеев, и приземлится он на землю – новую, быть может, очищенную от скверны. Хотя, в сущности, очищение от скверны есть всего лишь переход ее количества в качество. То, что вчера считалось нескверной, сегодня превращается в скверну. Чтобы завтра мир вновь очистился, то есть назначил себе новую скверну.

Берендеев почувствовал, как два чужих (но уже как бы и его) потока восприятия сошлись в его бедном сознании. Они стояли друг напротив друга, как два войска на реке Угре, ждали команды. Исход битвы отнюдь не был предопределен. За тихой благочестивой радостью накопления стояло то, на чем во все времена держался мир, что сообщало ему относительную стабильность, а населяющим его людям – относительную радость существования: здравый смысл, логично оплачиваемый труд, социальная справедливость, умеренное потребление. За темными, метущимися качелями спроса и предложения, как за траченными молью театральными портьерами, блистал золотой сон человечества о богатстве без труда. Деньги, как ракета от ступени с топливом, отрывались от производства, овеществлялись в бумажки, а бумажки в свою очередь – в игру, в которую играют отнюдь не те, кто создает и приумножает деньги в поте лица своего. Берендееву вдруг открылось, что денег в мире значительно больше, чем труда. Они сгущались в атмосфере над головами людей подобно черным, рождающим смерчи облакам. Берендеев даже успел подумать, что все это сильно напоминает ему спор ужа и сокола из стихотворения классика пролетарской литературы, как вдруг догадался (увидел внутренним зрением?), кто (что?) оппонирует взлетающим темным качелям, крылатому ослу.

Он резко выдвинул ящик письменного стола.

Стодолларовая банкнота медленно, наверное, поймав, как крохотный плоский зеленый парус, невидимый ветер из форточки, прямоугольным НЛО зависла над ненужными, захламляющими письменный стол писателя-фантаста Руслана Берендеева бумажками. Здесь в беспорядке хранились визитные карточки людей, которых Берендеев не помнил, извещения о пленумах правления Союза писателей, квитанция об уплате членских взносов в Литфонд за… 1991 год, безнадежно устаревшая медицинская справка о прохождении водительской комиссии. На месте года была круглая, как от пули, дырка – так часто (каждые пять лет) Берендеев счищал бритвой, обновлял цифры. Он с грустью подумал, что в этом году с этой справкой технический осмотр ему не пройти. Зачем-то хранилось в столе и письмо сумасшедшего читателя, заканчивающееся словами: «Да отвернется от вас великое животворящее солнце, да сгинете вы в каменной пене – пене камней!» Какое-то этому странному читателю не понравилось берендеевское произведение. Письмо было с непонятным обратным адресом: «СССР, село Тараканово, ул. Рассвет, Бекбулатову», но Берендеев его не выбрасывал, выстраивая сомнительные аналогии между собой и… бессмертной богиней любви Афродитой. Та, помнится, вышла из пены у камня, ему же, как предрекал сумасшедший читатель, предстояло сгинуть в «каменной пене – пене камней». Приходило на память название иностранного романа «Пена дней», и еще почему-то о пивной пене думал писатель-фантаст Руслан Берендеев, о том, как хорошо прорваться губами сквозь пену к свежему холодному пиву. Воистину ящики его письменного стола были замусорены сверх всякой меры.

Берендеев обратил внимание, что по краям зависшей над столом НЛО стодолларовой купюрой – возник потрескивающий электрический абрис, словно в тогу римского патриция с пурпурной каймой обрядилась купюра. Она неестественно засветилась в свете дня, генерируя в себе некое силовое или электромагнитное поле. У крылатого осла – или это только показалось Берендееву? – отвисла челюсть. Он как-то неуверенно пошатнулся на столе, из чего Берендеев сделал вывод, что осел не честный борец, а вор и хам. Бумажка определенно брала Берендеева под свою защиту, звала в союзники, простирала над ним свое поле, хотя тот ни о чем таком не просил и не думал. Ему показалось, что осел возвращается в вулкан, из которого вышел, истекает вспять (задним числом?) раскаленной лавой, застывая бессмысленным памятником былого могущества. Берендеев понял, что бумажка определенно берет верх. И еще: его ожидают достаток, покой и опрятная, честная старость, если он присоединится, «примкнет», как неведомый и забытый Шепилов к антипартийной группе Молотова Маленкова – Кагановича, к победительнице.

Не об этом ли Берендеев мечтал?

Не это ли казалось ему единственно возможным, примиряющим с новой действительностью выходом из положения?

«Бог любит меня», – вдруг подумал писатель-фантаст Руслан Берендеев.

Он знал, что делать.

Затормозив в мыслях – он был уверен, что его мысли прочитываются, или, как сейчас модно говорить, сканируются, – сунул дрожащую от напряжения руку в глубь письменного стола, выхватил из темных его, замусоренных недр (как только нащупал?) электронную зажигалку, поднес хрустнувший, как сухая ветка, скальпельный язычок пламени к электрически шуршащему краю банкноты. Раздался хлопок, точнее, маленький взрыв или тихий выстрел. Бумажка исчезла. На письменный стол упали хлопья черного снега, как если бы в воздухе над столом случился микроэффект «ядерной зимы».

Берендеев перевел взгляд на осла. Осел как будто подрос, сановно распрямил сутулые плечи, земная твердь под ним податливо прогнулась, как разогретый в пламени пластилин.

– Это не выбор, – произнес Берендеев, хотя в комнате никого не было, – и не предательство. Это жертвоприношение! Какое жертвоприношение невозможно отвергнуть? Когда человек приносит в жертву… все!

Вне (без) Дарьи беспечальная, тихая, обеспеченная жизнь не представляла для писателя-фантаста Руслана Берендеева ни малейшего интереса.

В принципе он был готов умереть хоть сейчас.

В шею Берендеева как будто впилась оса. Он смахнул рукой последнюю черную раскаленную снежинку – частичку «ядерной зимы». Берендеев понял, что то, что он предал, принес в жертву, будет не то чтобы мстить, но скорбеть о его потерянной душе. В то же время у него не было ни малейшей уверенности, что комбинированная его (сто долларов плюс все), неотвергаемая, как он себя уверял, жертва будет надлежащим образом оприходована и принята. «Любовь Господа, – утешил себя Берендеев, – выше логики и, следовательно, выше так называемого предательства. Что такое предательство? В сущности, всего лишь прорыв из логической цепи. Человек – вечный пролетарий, которому нечего терять, кроме… логических цепей!»

…Минул первый день из отведенных Рыбоконем семи.

В отличие от Бога, как известно, отделившего в первый день сушу от воды, Берендеев, напротив, объединил в понятии «сверхидея» все, что Бог с величайшим трудом некогда разделил, распределил в виде звеньев по логическим цепям. Берендеев решил, что имеет на это право, потому что в немом диалоге с Господом дошел до вопроса, на который не было ответа внутри логических цепей. Если Господь создал (а он, как известно, создал) все сущее, то кто создал самого Господа? Берендеев смотрел в небеса, ощущая себя муравьем, отбившимся от муравейника, потерявшимся в лесу сущностей и смыслов. «Ищи ответ в себе!» пришел с небес краткий, как если бы Господь отправлял телеграмму и не хотел переплачивать за лишние слова, ответ. Берендеев понял, что Господь создал себя сам. И еще понял, что это главный принцип подобия человека и Господа, но человек сознательно от него отступил, загнав тем самым божественный промысл в тупик. «Значит, и мне позволительно задним числом создать нечто, что в свою очередь когда-то поучаствовало в создании того, что называется Берендеевым», мысль была дикой, путаной, но в то мгновение она казалась писателю-фантасту Руслану Берендееву ясной и близкой, как звездное небо в чистую ночь.

Он не сомневался, что сверхидея, как Афродита из пены морской («каменной пены – пены камней»), рождается из страдания, живет страданием, в страдании же растворяется, когда истекает ее время. Берендеев спокойно относился к страданию, как к составной части категории бытия, ибо, как полагал, свое уже отстрадал. Более того, ему казалось несправедливым, каким-то фальшиво-лотерейным само понятие счастья. Берендеев отлично понимал внутреннюю суть механизма страдания, но совершенно не понимал внутреннюю суть механизма счастья. Да, живя с Дарьей, он был счастлив, но это, как выяснилось, был сбой, нарушение в логической цепи. По прошествии времени цепь выпрямилась, счастье, как ненужное самопроизвольное электричество, ушло в никуда, в землю.

Тем не менее сей призрачный компонент присутствовал в искомой формуле сверхидеи, и не просто присутствовал, но занимал в ней достаточно важное место. Страдание и счастье, как Х-лучи, пронизывали все три (в настоящем, прошлом и будущем) жизни человека, давая в результате что-то вроде рентгеновского снимка. Предполагаемый снимок, видимо, и был той самой таинственной душой, которую Бог рассматривал на свет на так называемом Страшном суде, где ангел-хранитель выступал в роли адвоката, а бес-искуситель – прокурора. Берендеев подумал, что то, что хорошо для Господа, не всегда хорошо для писателя-фантаста Руслана Берендеева. В сверхидее страдание и счастье, логическая цепь и сбой в логической цепи, ангел-хранитель и бес-искуситель должны были существовать слитно, потому что только в этом случае человеческое сознание приобретало необходимую мобильность, ртутную подвижность, уподоблялось мифическому плавящемуся пластилину, на котором стоял крылатый, из вулканического золота осел.

Нечего и говорить, что в сверхидее, как водка, вермут и лимонный сок в коктейле, должны были сливаться в некое единое время прошлое, настоящее и будущее. Берендеев долго размышлял над цветом и вкусом единого времени и пришел к выводу, что каждый должен находить в нем свое, а именно то, чему отдает предпочтение. Люди прошлого должны были видеть в нем накатывающее, как конная лава драгун и кирасир, прошлое во всей его мнимой красоте, мощи и очищенности от зла. Люди настоящего, люди воли, – шанс покомандовать, поуправлять массами, пощелкать бичом (Божьим?) над головами быдла. Наконец, люди будущего, мечтатели и идиоты, – надежду, что будущее будет лучше прошлого и настоящего, для чего им следовало предоставить возможность поработать над образом этого самого, существующего исключительно в их воображении, будущего.

Берендеев долго думал над тем, что еще проходит сквозь три жизни, как привидение сквозь стену? Таких вещей было множество, но он остановился (сковал логическую цепь) на (из) нескольких: вера – деньги – порок – вино.

Вера, пожалуй, была наиболее провисающим, хотя и необходимым ритуальным компонентом. Она дробилась, смещалась, дрожала, как отражение готического собора на воде. Человечество чем дальше, тем меньше стремилось к единому Богу. Проходя сквозь время, вера теряла количество (верующих), но не приобретала качества (глубины). Вера угасала, как длинный рекламный слоган из светящихся букв. Половина букв уже была темна, половина горела лишь частично – смысл слогана был искажен и непонятен. Берендеев догадывался, что в будущем от веры останутся лишь изношенные мехи, куда, как топливо в ракетные танкеры, будет залито новое термоядерное вино.

Человечество упьется этим вином.

Вера, таким образом, не была надежным фундаментом для нового здания, которое с легкой руки председателя совета директоров «Сет-банка» Нестора Рыбоконя взялся возводить для человечества писатель-фантаст Руслан Берендеев.

Куда более надежным связующим элементом трех жизней, нежели изменчивая и непостоянная вера, являлись деньги. Они, что называется, напрямую – «весомо, грубо, зримо» – олицетворяли связь времен и поколений. Какая, спрашивается, юная красавица согласилась бы возлечь на ложе с древним старцем, если бы не деньги? Деньги были ЛЭП (линией электропередачи) из настоящего в прошлое, будущее и обратно. В истории человечества случались периоды, когда отдельные общества отказывались от веры (исповедовали научный атеизм), пытались ввести сухой закон и строжайше карать пороки, но никогда никто и нигде ни разу не отказывался от использования денег. Если атеизм, сухой закон и юридический максимализм в конечном итоге оборачивались фарисейством, что свидетельствовало об утрате жизненной силы, деньги неизменно были ею полны, как атомы электронами. За деньги на костер взошло неизмеримо большее число людей, чем за веру.

Не очень убедительным звеном между тремя жизнями виделось писателю-фантасту Руслану Берендееву вино. В силу закона больших чисел количество алкоголиков на земле пока превышало количество наркоманов, но на данном направлении – в создании искусственных веселящих химических соединений – прогресс не оставлял человечеству шансов. В конечном итоге человек должен был бы уподобиться лабораторной крысе с вживленным в мозг электродом, без конца нажимающей лапкой на кнопку «наслаждение». Целые армии этих крыс умирали от наслаждения, забывая о еде и даже о продолжении своего крысиного рода.

Что же касается порока, то он, безусловно, был вечной категорией, хотя Берендеев и не очень представлял: откуда порок, если Бог создал человека по образу и подобию своему? Да, конечно, пороки были по части вечного антипода Господа, рожденного по некоторым предположениям внутри заката и обитающего в преисподней, но всякий непредвзятый наблюдатель должен был отметить, что порок на всех фронтах успешно теснил добродетель, загоняя ее на горные вершины, где добродетель было так же трудно встретить, как снежного человека. Тут писатель-фантаст Руслан Берендеев не понимал Господа Бога. Какой был смысл столь рьяно попустительствовать силам зла, чтобы потом усомниться – остался ли на земле хоть один праведник? То, как вел себя Бог по отношению к человечеству, было позволительно по отношению к сильным, думающим, способным сделать выбор людям, но никак не к «малым сим», составляющим едва ли не три четверти человечества и долженствующих понуждаться к добродетели. «Малых сих» ни при каких обстоятельствах нельзя было предоставлять самим себе. Предоставленные самим себе, они неизменно выбирали худшее. Их следовало направлять и вести. И Берендеев был намерен их направлять и вести.

Впрочем, той давней весной все это ему казалось не более чем игрой ума, бесконечным обдумыванием очередного фантастического произведения. Берендеев вообще любил игры. Не азартные, нет. В азартных играх речь шла всего лишь о выигрыше или проигрыше. Это, конечно, было существенно, но Берендеев превыше всего ценил в игре ее скрытое сходство с человеческой жизнью – с незваным появлением на свет, с обучением правилам по ходу дела, с надеждами, временными успехами и окончательными неуспехами, наконец, с неизбежным финалом, когда выигрыш или проигрыш – не играло большой роли. Не только, скажем, рулетка или карточный пасьянс были подобны проживаемой жизни, но (при более пристальном рассмотрении) все на свете: подъем и спуск в подвешенной кабинке по канатной дороге, чтение книги, да просто круговой бег по циферблату тараканьего усика секундной стрелки.

Жизнь (игра) была везде, во всем и всюду, и иной раз Берендееву казалось, что в этом-то и заключается непобедимость Бога, неотвратимость его намерений и планов. Впрочем, ему казалось странным повторяющееся стремление Господа свести жизнь на земле почти что к нулю. Сначала был потоп. В перспективе Апокалипсис с его большими числами по сокращению и уничтожению народонаселения, а также среды обитания Homo sapiens.

Берендеев утешал себя (и человечество) мыслью, что Господь, как автор, всего лишь обдумывает разные варианты сюжета. В сущности, обдумывание произведения было игрой и для писателя-фантаста Руслана Берендеева. За свою жизнь он обдумал неизмеримо больше произведений, нежели написал. На бумаге обдуманные произведения получались далеко не такими совершенными, как в моменты обдумывания. Это давало повод Берендееву полагать, что для каждого человека, в отличие от Господа, определена некая мера игры, которую – в обычных обстоятельствах – преступать не дано.

Берендеев, похоже, свою меру превысил, преступил.

Иначе зачем он тем душным весенним вечером надел на себя плащ бесследно исчезнувшего бизнесмена (плащ оказался велик, бизнесмен, как и положено «новому русскому», был широк в плечах и в пузе), схватил со стола статуэтку крылатого осла из неведомого вулканического золота да и встал странно у окна, уставясь поверх гераней и фикуса в сиреневые, не обещающие ничего, кроме горя, сумерки.

В таком виде застала его припозднившаяся (она каждый день задерживалась на работе) Дарья.

– Репетируешь? – поинтересовалась она, очевидно, приняв плащ за наряд принца датского Гамлета, а крылатого золотого осла – за череп бедного Йорика. Хотя едва ли они были похожи. Что-то, впрочем, в этом было. Берендееву вдруг показалось, что у него на плечах… ослиная голова. Он чувствовал, как саранчовые крылья упираются в уши. Берендеев слышал ослиными крыльями-ушами томные стоны Дарьи, торопливое дыхание ее партнера.

– Репетирую, – поставил он на стол статуэтку, – а ты мне изменяешь.

Страшные слова выговорились легко, почти весело. Берендеев подумал о многозначности, многофункциональности игры в жизни человека. В игре разрушающие жизнь реалии представали в общем-то обыденными и какими-то неконкретными, как будто разрушалась не писателя-фантаста Руслана Берендеева, а чья-то другая – неконкретная – жизнь. В игре свинцовые мерзости жизни приобретали лунную невесомость, когда астронавты в многотонных скафандрах весело прыгают по миллионолетней пыли, как кенгуру.

– Это не смешно, Берендеев, – сказала Дарья. Со дня, когда она вышла на проклятую работу, ей стал изменять (как она мужу) вкус. Вот и сейчас она была в обтягивающих белых штанах в струнку, в белом же пиджаке с нелепыми золотыми, как у Пьеро, пуговицами. «Худо дело, – отстраненно, как о чужом человеке, подумал Берендеев, – когда бабе сильно за тридцать, а она одевается как средней руки б… – любительница». – Я хотела спросить…

– С кем останутся девчонки? – еще веселее перебил Берендеев.

– Что? А… Девчонки? Нет. Те сто долларов, ну, помнишь, ты хотел мне дать. Уже… истратил?

– Не поверишь, – ответил Берендеев, – но я их только что сжег. Да вот он, пепел, смотри… – указал жене на черные хлопья в пластмассовой корзине для бумаг.

– Неслабо. Особенно для такого миллионера, как ты. – нетвердо крутнувшись на высоких каблуках (раньше она такие туфли не носила), Дарья вышла из комнаты.

Берендеев посмотрел на свое отражение в зеркале. В сером плаще с просторного чужого плеча, с нездоровым, пятнистым каким-то румянцем на щеках, с блеском в глазах, он был похож на спившегося нищего безумца. Берендеев подумал, что сходит (если уже не сошел) с ума.

…Он думал об этом и сейчас, спустя долгое время, выходя через выпавшую чугунную секцию ограды из Ботанического сада на невзрачную, немосковскую какую-то улицу, заваленную цветным картонно-пластиковым мусором и осенними листьями. По цветному мусору, по листьям среди малоэтажных кирпичных домов с плоскими крышами медленно ехал, потусторонне светя фарами, совершенно пустой троллейбус.

«Здесь ли это?» – засомневался Берендеев, вглядываясь в табличку на доме.

Выходило, что здесь: «Новоипатьевская улица, дом 16-А».

Он сам назначил. Но при свете дня приглянувшееся Берендееву местечко выглядело иначе.

Писатель-фантаст Руслан Берендеев продолжал размышлять об относительности и неевклидовой растянутости во времени и пространстве словосочетания «сходить с ума» (в сущности, это тоже была игра, только выйти из нее было довольно трудно), когда точно возле телефонной будки почти неслышно притормозила сверкающая и длинная, как лезвие, машина с круглыми фарами, придававшими ей несколько несерьезный, глуповатый, водевильный вид. Из такой машины вполне мог выскочить кто-то вроде Бэтмана, Джокера, инопланетянина или какого другого сказочного персонажа.

Часы на неведомой башне (сколько Берендеев ни гулял по Ботаническому саду и окрестностям, вертя во все стороны головой, он ни разу не видел загадочной башни с бьющими часами) пробили десять.

Да, эти люди были точны, как часы на неведомой башне.

Берендеев вспомнил, что приезжать секунда в секунду считается у них хорошим тоном.

Некоторое время на Новоипатьевской улице около дома 16-А было смертельно тихо. Берендеев услышал, как скребутся об асфальт сухие листья, словно золотые мыши. Но они же были и золотыми летучими мышами, потому что листьями был полон воздух на таинственной – ни единого прохожего! – Новоипатьевской улице около дома 16-А. Некоторые из летучих мышей определенно были из вулканического золота, потому что даже в густейших, пока еще безлунных сумерках ухитрялись светиться красным, точнее, рубиновым светом.

Берендееву показалось, что неестественную тишину Новоипатьевской улицы вот-вот нарушит тонкий крысиный писк пуль. И хотя на нем, естественно, был бронежилет, а в кармане плаща лежал снятый с предохранителя скорострельный «Макаров» последней модели, у Берендеева не было причин сомневаться, что приехавшие на длинной машине люди промахнутся, если будут стрелять ему в голову.

Дверца бесшумно распахнулась, из темных, как в письменном столе Берендеева, глубин салона материализовался крепкий, коротко стриженный малый, отвечающий за правую от машины сторону пространства. За левой – проезжей частью – наблюдала изящная симпатичная девица, натуральная блондинка с хвостом на затылке, не потрудившаяся прикрыть ни наушники, ни дугу микрофона у губ.

– На месте, – произнесла она неожиданно мелодичным голосом, навевающим сладкие воспоминания о давних ночных свиданиях с девушками в южных парках и садах.

Нынешнее свидание, однако, было сугубо деловым. На давних ночных свиданиях в садах писатель-фантаст Руслан Берендеев рисковал в лучшем случае остаться без взаимности, в худшем – схватить триппер. На нынешнем – рисковал превратиться в труп.

– Бронежилет… – с недоумением посмотрел на Берендеева коротко стриженный малый. – Пистолет, пожалуйста, сюда, – протянул руку. – Не спешите, – провел по плащу темным цилиндриком с крохотными, как глазки злых ночных тварей, зелеными огоньками. – Вы отключили телефон?

– Отключил, – ответил Берендеев, – других средств связи при мне нет.

– Пистолет, – повторил парень.

– Если бы вы только знали, – с чувством произнес Берендеев, – сколько разной сволочи шастает по вечерам в Ботаническом саду! Я бы и рад без пистолета, но это совершенно невозможно!

Непредусмотренные протоколом слова Берендеева не то чтобы удивили, но озадачили парня. С таким же успехом Берендеев мог сообщить ему, что в парке, допустим, много бродячих собак и некоторые из них могут оказаться бешеными. Взгляд парня побежал по верхним этажам домов Новоипатьевской улицы, симпатичная же блондинка и вовсе натянула на лоб прибор ночного видения, уставилась в какие-то, ведомые одной ей, пределы. Быть может, она смотрела на звезды?

Берендеев подумал, что с такой тщательностью охраняются (как правило, безуспешно) пропащие (в неком высшем, божественном смысле) жизни. Пропав в божественном, жизнь неизбежно пропадает (иногда одновременно, иногда с опозданием) и в земном смысле. Но это была не та тема, на которую следовало говорить с охранниками.

– Садитесь в машину, – пригласил парень, приняв у Берендеева пистолет, простукав напоследок, как врач-пульманолог, его прикрытые бронежилетом легкие.

Берендеев опустился на обитое темно-желтой, почти оранжевой – в цвет заката (плаценты дьявола) или вулканического золота – кожей бесконечно длинное, как ему показалось, сиденье.

Человек, расположившийся, как догадался Берендеев, напротив, в глубине салона, был почти не виден (салон был освещен скупо, как если бы здесь экономили электроэнергию), точнее, виден, как и положено сверхчеловеку, фрагментами. То из темноты медленно выплывала худая кисть руки в белоснежной манжете со светящейся запонкой, то вишневой (змеиной, не иначе) кожи лаковый ботинок с низом острой, как нож гильотины, брючины. В салоне витал запах коньяка, дорогого табака, стойкого, изысканного одеколона. Однако вместе красивые эти («sweet life») запахи образовывали ауру тлена. Берендеев почувствовал жалость (хотя, вероятно, тот бы очень удивился, если бы об этом узнал) к сидевшему в машине человеку. Он, похоже, не ведал своей… не судьбы, нет (он ее, несомненно, ведал), но стремительного сближения с судьбой. И еще Берендеев подумал, что в богатстве люди столь же схожи, как и в нищете. Универсальный принцип подобия делал в России близнецами-братьями не только партию с Лениным, но и бомжей с миллионерами. Берендеев не без гордости подумал, что на него универсальный принцип подобия не распространяется.