Текст книги "Сага о бескрылых (СИ)"

Автор книги: Юрий Валин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

– Да как же он? – с ужасом пробормотал Зикос. – Ведь грех перед Словом.

– Похлебка, видать, в мозг ударила, – предположил Скат и покосился на десятника. Укс и глазом не повел, потрясенно глядел на мертвеца. Насмешливо поскрипывала веревка, качались сапоги в дыре…

Покойника перекинули через забор, оттащили подальше, раздели и оставили среди могил.

Спали вполглаза. Укс злился на безмятежно посапывающую оборотниху. Все-таки выждать нужно было. Ну куда они денутся, братья-шпионы? Теперь вот Ската как-то убирать – догадливый ублёвок.

Глава 11

В успокаивающей близости кладбища прожили три дня. Гиос дважды водил посмотреть на царя. Первый раз получилось неудачно: боевая колесница и полдюжины всадников пролетели мимо слишком быстро, зато второй раз, на площади смогли рассмотреть царя Трида вполне детально. Лоуд смотрела с любопытством, на Укса царь особого впечатления не произвел: прибавить тысячнику Аннисису с десяток лет, объема брюха и седины – то же самое получится. Что изменится, если Хиссисом станет править растолстевший Аннисис, не очень-то понятно. Ну какая разница? Логос-созидатель прибывал в явном недоумении.

Шпионы шныряли в лагерь Храмового воинства, доносили о событиях в городе. Доносителей, вероятно, хватало: кроме группы Ската, в городе имелись сотни миссионеров и просто истовых почитателей Слова. Похоже, пока царь Трид начинать настоящую войну и не рассчитывал: воины охраняли лишь царский дворец. Ходили слухи о заключении взаимовыгодного мира, пусть Хиссис и потеряет часть власти, но проливать кровь себе дороже.

За десятником и оборотнем все время присматривал кто-то из верных Слову шпионов. Укс не слишком беспокоился: уйти не представляло труда. Иное дело – куда идти и что делать. Десятник все тверже убеждался в мысли, что Логосу-созидателю мир в городе абсолютно не интересен…

…Палочка выходила на загляденье: ровная, длиной с руку, в меру легкая, приятная на ощупь. Укс ласково заглаживал поверхность, часто подтачивая лезвие ножа на камне. Скат, потоптавшись у ворот, подсел. Кивнул в сторону дома:

– Не убежит?

– Мой узел развязать ей ума не хватит. Да и куда ей, ублёвке тупой, бежать?

– Оно конечно, – Скат обстоятельно прочистил нос, вытер пальцы о штаны. – У меня к тебе, десятник, дело есть. Малость щекотливое, но ты парень умный. Сюмболо от нас далеко, Храм уж не тот стал, доброго нэка уже не делают…

– Как не делают? – удивился Укс. – Мы ж без него не живы станем…

– Ну, не то чтоб совсем не делают. Пока хватает, сегодня вечером не обделены будем. Но в целом, послушал бы ты меня. Надо как-то без Храма нам пожить…

– Э, да ты, никак, проверяешь? Я Святому Слову всей душой…

– Все верно! Да и как иначе можно? Думаешь, я иное помыслить могу? Да ни в жизнь. Но Мудрейший нас учил вглубь вещей смотреть. Будет ли Храму худо, если братья чуть богаче станут?

– Братья богатеют – Храм богатеет. Ну, или наоборот. Так учил нас Мудрейший.

– Именно, – Скат вновь вдумчиво занялся носом. – Почему бы нам и не стать теми братьями, что будут чуть богаче? Твой дарк нам поможет и греха в том не будет.

– Ну, если греха не будет, – неуверенно согласился Укс, – то отчего ж не попробовать?

– Вот и я говорю, – коренастый Скат опасливо оглянулся на дом. – Не слышит, тварь-то?

– Да спит она днем. Даркова кровь, ленивая.

– Ну и ладно. Есть в царском дворце комнатки потайные…

Укс слушал и удивлялся. Люди – дрянь известная. Но дерьма в них поистине неисчерпаемые запасы, всегда что-то новенькое придумают.

Десятник выслушал, согласился что дело стоит обдумать, за грядущий успех сделали по глоточку нэка. Укс еще малость пошлифовал палочку и пошел в дом. Оборотень лежала грудой мяса под плащом, сопела носом.

– Слышала? – вполголоса спросил Укс.

Оборотень приоткрыла глаз:

– О серебре-то? А нужно нам столько?

– Вряд ли. Не утащим. Но идея у вора лихая. Вот только краски алой в ней маловато…

– О, да ты, хозяин, прямо в суть зришь, – Лоуд сбавила в объеме, приподнялась – голое плечико выскользнуло из-под плаща. – Что задумался? Иди, отдохни. Нэк был, плоть хочет.

Укс прошелся по земляному полю, буркнул:

– Обойдусь. Подумать нужно.

– Понятно. А если я крылья отращу?

Иногда десятник двигался очень быстро – вскочить оборотень не успела – мощная оплеуха чуть не оторвала ей голову. Лоуд оглоушено тряхнула светловолосой башкой – сама уже стояла на коленях, приготовленный нож блеснул у бедра. Оскалилась:

– Припёрок сраный!

Укс молча указал острием выхваченного кинжала на ее рот. Оборотень опустила нож, утерла окровавленную губу.

– Ладно. Поговорить бы, а, хозяин? Потом забьешь или прирежешь, но поговорить-то пора. Ой как пора.

– Говори. Но лишнее не трожь, – десятник вернул кинжал в ножны.

– Лишнее? – Лоуд задумчиво потрогала кончиком языка вспухающую губу. – А было у нас лишнее, а, дарк? Нет, ошейник я чувствую и он меня бесит. Но кое-что былое я бы вернуть не отказалась. Ты зачем от своего отказываешься, а, Укс? Ну, или как там тебя истинно зовут?

– Твое какое дело? Что было, то прошло.

– Ты зубами не скрипи. Я не из надоедливых, но уж разок одолжение ты мне окажешь, выслушаешь. Мы с тобой кое-что потеряли, и недурно бы то потерянное вернуть.

– Заткнись! – процедил Укс

Оборотень с внезапной яростью отшвырнула в его сторону нож:

– На! Прирежь. Кто еще тебе дело скажет?

Десятник, отбивший нож сапогом, молчал. Лоуд ткнула в его сторону пальчиком со сверкнувшим рубином колечком:

– Ну, снизойдешь?

– Один раз.

– И то счастье.

– Только шмонду убери. Не выношу. Тетку ту давай.

– Эстет, ты, хозяин, однако, – оборотень ухмыльнулась – сидела уже в обличии той бабы без возраста, вполне одетой, коротковолосой.

– Пустое болтать будешь, заскучаю, – предупредил Укс, опускаясь на корточки.

– С тебя станется. В осла упорно рядишься. Суть-то в чем? Не веришь никому, согласна, я тоже не из полных дур. Но в одиночку трудновато. Людей давить мы приловчились, надо бы и о будущем подумать.

– О чем?

– У, взгляд-то какой. Не сверкай. Мир чистить – занятье веселое. Мне нравится. Но найти да вернуть себя я тоже хочу. Любопытно мне, откуда взялась, да кем была. Имею право на такую роскошь? И что тебе интересно найти, я догадываюсь…

– Язык придержи.

– Вон он – нож. Укоротишь ублёвке язык, ты ловкий, справишься. Но все равно скажу: чего заранее от шанса отказываться? Есть такое слово – шанс! – слыхал? Получится – хорошо, не выйдет – что ты теряешь?

– Полным ющецом себя чувствовать? Не будь дурой, кое-что вернуть невозможно.

– А я вот что-то такое пытаюсь вспомнить, – задумчиво прошептала оборотень. – Тебе интересное. Что-то было…

– Что несешь? Не бывает такого.

– Так я точно не помню. Вру, значит? – оборотень глянула в глаза Уксу – зрачки у нее были черные, огромные, истинно дарковские.

– Нет. Не врешь, – неохотно признал Укс. – Но как можешь говорить, если не помнишь?

– А вот так и говорю. Помоги мне себя вспомнить, расскажу. И не сомневайся, жопу медом обмазывать не буду. Без вранья скажу, как есть.

Десятник пожал плечами:

– Соврешь – пожалеешь.

– Значит, договорились?

– Собственно, с памятью твоей кривоногой я и так собирался помочь. Без договора. Любопытно, что там в тебе настоящее.

– Кстати, о чувствах, – Лоуд сунула палец под свой ошейник. – С кого-то клятву сняли, а кто-то украшение таскает? Раздражает ожерелье девушку.

Укс фыркнул:

– Раз дева взмолилась… Если иллюзию создать можешь, хоть завтра снимем. Кузнеца неболтливого найдем, «корону» заплатим.

– Добр хозяин сегодня, – оборотень показала на нож. – Подкинь игрушку…

Укс смотрел, как она возится, словно пытаясь себе голову отрезать – цепляла винт упором рукояти ножа. Застежка неожиданно быстро поддалась – даркша посмотрела на снятый ошейник:

– Дважды снимала. Надеть труднее. Вообще-то, хозяин, у вас тут не особо ловкие мастера.

– Так последнему ловкому мастеру кто-то череп пробил, – напомнил десятник.

Оборотень с удовольствием кивнула:

– Да, это моей дырявой башке еще помнится. Раз уж пошел такой праздник, может, и дальше подумаем? Уж не поменять ли пристанище? И Гиоса-беднягу стесняем, да и неудобно тута жить.

– Хлев, – согласился Укс, оглядывая жуткие стены. – Мысль переселиться есть. Скат как раз намекал. Но уместно ли к приличным людям твою бабищу вести? С нее не только меня тошнит.

– Так контраст острое впечатление дает, – оборотень улыбнулась. – Но парное обличье мне надо бы потщательнее подобрать. Ты, хозяин, город Хиссис получше знаешь. Подумай, что такой скромной девушке, как я, больше пойдет.

– А почему «хозяин»? – с любопытством спросил десятник. – Я же вроде титула не требовал.

– Для простоты и смеха, – охотно пояснила даркша. – Ну, какой у меня хозяин может быть? Забавная ведь мысль, а?

– Забавная, – Укс действительно усмехнулся. – Резанешь ты мне глотку когда-нибудь.

– От судьбы не уйдешь, – согласилась Лоуд. – Ты мне по морде чаще напоминай, чтоб с этим делом особо не затягивала.

– Язык не распускай, морда целей будет.

– Считай, сторговались.

Укс требовал не торопиться – облики мелькали слишком быстро. Лоуд действительно с трудом контролировала свои «формы». Десятник попытался понять, как оборотень себя чувствует в такой неустойчивой мешанине – не получилось. Да и обликов явно прибавилось. То ли к Лоуд возвращались крохи памяти, то ли даркша нахваталась новых «личин» на улицах Хиссиса.

– Вот это, пожалуй. Верни-ка, – десятник пошевелил пальцами.

– Черную, что ли? – недоверчиво уточнила оборотень, замирая в облике черноволосой красавицы. – Не простовато? Здесь таких полно.

Укс молчал, оценивая и размышляя. Лоуд сейчас выглядела не слишком юной и не слишком яркой: вполне зрелая женщина, с густыми, эффектно ниспадающим на округлые плечи, локонами. Преувеличенные формы и непристойно-пухлые губы, коими любила злоупотреблять оборотень, сейчас не выпирали. Небольшой, скорее хищный, чем чувственный пунцовый рот, фигура соблазнительная, но не чрезмерно. Драгоценностей многовато.

– Цацки поубавишь?

Лоуд уполовинила количество браслетов и колец на холеных руках.

– Так?

Укс пожал плечами. Дорогая баба, серьезная. С такой могут и разговаривать, не только барить. Но что-то в облике еще нужно подправить.

– Довольно удобно, – заметила оборотень, прислушиваясь к своим ощущениям. – Волосы хорошие, сами лежат. Правда, двигаться я быстро не смогу: бюст и бедра слишком налитые.

– Ничего, если удирать придется, разом в кривоногость нырнешь, – пробормотал десятник. – Сейчас подходящая госпожа. Вот только платье имеет смысл поменять? Как-то не гармонирует.

– Я не сундук с тряпьем, – хмуро пояснила Лоуд. – Объяснять не стану, но готовый облик подправлять трудно. Побрякушки или воротник убрать еще можно, но на иллюзию крупнее слишком много сил уходит.

– Понятно. Но сейчас кажется что ты с чужого плеча одета. Бросается в глаза. Другой облик подберем?

– Может попроще сделать, а хозяин? – обозлилась оборотень. – Может, мне одежду купить дозволяется или содрать с кого-то? На мне из настоящих тряпок одна рубаха продранная, да вот еще плащ чужой и вонючий. Иногда холодно бывает.

– Так у тебя некоторые облики вполне одетые, – изумился Укс. – Не греют, что ли те тряпки?

– Не то чтоб вообще не греют, но… Я же объясняю: настоящую «я» нужно найти. Все понятнее станет. Э, подзаглотные те мои объяснения, ничего не поймешь, хоть и не человек…

– Не объясняй, не нужно мне понимать. Сейчас-то в чем проблема? – хмыкнул десятник. – И деньги есть, да и так любые тряпки взять можно. Хиссис – город большой.

– Вот и обеспечим достойную женщину, – оборотень томно поправила локоны. – Так-то ничего дама? Мысль согревает?

– Не будь шмондой. Не терплю.

Оборотень приподняла тонкую бровь:

– Почему сразу шмонда? Полагаешь, я от синеглазого моряка так уж ляжками хлюпаю? Просто по-дружески предлагаю. Мне не трудно, а у тебя скоро из носа семя закапает.

– Замолкни. Не хочу. Я тебя кривоногой слишком надежно запомнил.

– Да, мерзкий облик. Не настаиваю. Но бабу тебе все равно нужно. Или мальчика. Смотря к чему ты…

Укс швырнул миской – оборотень ловко увернулась. Стряхивая с волос бобовую подливу, заметила:

– Я-то и промолчать могу. Но кое-что тебе мозг заметно поджимает. Подумай.

– Без тебя, красавица кривоногая.

– Без меня не получится. У нас планы общие.

Укс сплюнул в очаг и вышел во двор. Пора было переговорить со Скатом.

* * *

Комната была удобной, окно выходило в глухой двор. Высокие стены приглушали шум Проездной площади, спать можно было допоздна. Соседских петухов Укс игнорировал, дрых до обеда. Одеяло было чистым, подушка мягкой, но становилось скучно. По сути, единственным кто интересовалсядесятником, был Скат. Приглядывали друг за другом, в кости играли. За оборотнем имелись другие надзиратели, познатнее.

Дом принадлежал господину Игону – одному из старших жрецов Слова в Хиссисе, что, правда, не слишком афишировалось. В городе Игон был известен как хозяин нескольких барок, что ходили на север за тканями, железом и иным дорогим товаром. Уважаемым человеком был господин Игон. И неглупым. Осторожно готовил авантюру, уверенно обманывал Храмовое воинство, своих людей за нос водил, глуповатых Ската с Уксом обмишуливал, ну и, конечно, самой оборотнихе голову дурил. Много ли высокомерной красивой бабе нужно: вкусная еда, мужское восхищение, да побольше ярких тряпок. Лоуд поломалась для убедительности, в постели жреческой лишь на четвертый день оказалась. Вполне естественный ход событий – хваткий жрец Игон даркшу кривоногой не видел, посему никаких колебаний не испытывал. Счастливчик.

Укс спал, ел, думал, болтал со Скатом и понимал, что оборотень большие дела творить может. Если характер выдержит. Являлась партнерша на мгновение, когда свидетелей не имелось, обсуждали только дело, но и этих коротких разговоров хватало чтобы понять – к ножу пустоголовую тянет, весьма изнывает даркша.

…– Затягивает царь переговоры, – Лоуд сидела на широком табурете чуть откинувшись, нога в разрезе длинного платья казалась абсолютно нагой. – Нашего храмового отребья в Хиссисе все же побаиваются, каждый день повозки с зерном и баранами в лагерь посылают. Жрут храмовые братья исправно, но от безделья шалеют.

– Плохо, – Укс старался на гладкую ляжку не смотреть. – Уговорит царь твоего Аннисиса решить дело миром.

– От благородного Аннисиса моими только яйца считаются, – равнодушно заметила оборотень. – Кстати, надо будет не забыть прихватить на память. Мира не будет, потому что нэк у храмовых на исходе. Они, или друг друга порежут, или сюда придут. Паленый нэк в лагере уже вовсю варят. Слух пошел, что если его с городским пивом смешивать да сдабривать гвоздикой – ее в царском дворце много – то совсем настоящий эликсир получается.

– Хороший слух.

– Так стараемся, – Лоуд улыбалась, но нервничала – то трогала тяжелую серьгу в ухе, то расправляла складки платья.

Укс вынул из-под подушки ножны с ножом, кинул – оборотень поймала, немедленно вынула любимый клинок:

– Заметно, что злюсь?

– Ты жреца на ложе не придуши, – посоветовал десятник. – Рано еще.

Лоуд выругалась:

– Кажется, нам еще дней пять, до праздника терпеть. Игон людей готовит. Но что-то мне невтерпеж, хозяин. Закудхал урод этот. К чему дело с постелью путать? Ну, отбарил разок-другой. К чему злоупотреблять-то?

– Отвыкла? Не про тебя:

Прибыли к Хиссису, городу славному…

Жила там Цирцея. В косах прекрасных царица жуткая с речью людскою.

Ликом и станом изменчива, улыбкой лукаво-беспечна,

Умела она, облаченная в темно-синее длинное платье,

Разум отнять, превращая мужей многомудрых пытливых,

В свиней, любострастьем и щетиною стойкою гордых…

[1]

Лоуд слушала, играя ножом.

– Красиво. Но не про меня. Я свиней сроду не видела. Они вообще-то настоящие дарки или придуманные скоты?

– Придуманные, наверное. Когда-то, говорят, на севере эти твари жили.

– Ладно, что нам свиньи. Думай, как меня развлечь.

– Хорошо. Что-нибудь с пользой сотворим.

– Да уж не забудь, – оборотень со вздохом вернула любимую игрушку в ножны. – Пойду, сейчас явится, ублёвок. Да еще служанка «стучит» бесстыже.

– Потерпи. И платье поменяй – смотреть невозможно.

Вставшая Лоуд картинно повернулась, придержала разрезанный подол пальчиками:

– Модно у богатых баб Хиссиса. Дорогое, но того стоит. Кстати, портные этакий покрой в Сарапе берут. Это такой поселок чуть севернее города.

– Слыхал.

– А слыхал ли ты, хозяин, что в том поселке свой царек имеется? Закрыто живет, нешумно: рабы, девки, мастерские. Мельницы во всей округе его – скупил и перестроил, деньги гребет лопатой. Но живет тихо, в городе вроде бы и совсем не бывает. Своя охрана, своя челядь, все сам тот царек делает, во дворец Трида лишь налог исправно платит.

– Неужели он умный? – удивился Укс, ожидая продолжения.

– Скорее, он Пришлый, – усмехнулась Лоуд.

– Надо же, чего только не болтают, – десятник удивленно покрутил головой. – И где ты такое интересное вранье берешь?

– Так для тебя стараюсь, хозяин, – оборотень, грациозно поддерживая подол, выскользнула в дверь.

Укс, повалялся, размышляя. Права пустоголовая – отдохнули, пора и развлечься. Два снадобья готовы. С сильным ядом пока не получается – двузубку просто так на рынке не купишь. Ну, пока обойдемся.

[1]

Укс цитирует поэму легендарного местного автора, создавшего свой шедевр в соавторстве с неким Гомером – поэтом, известным узкому кругу специалистов иного мира. Литературоведческая дискуссия о заимствованиях и точном авторстве шести великих поэм не утихает и в наши дни (примечание поэта и редактора Р. Глорской).

Глава 12

ГРУЗ НАНОСИТ ВИЗИТЫ

Храпел жрец с присвистом. Даже не храпел, а всхрипывал с переходящим в тихое «ср-ср-ср-ср». Лоуд намотала на пальцы симпатичный витой, с серебряными нитями, шнурок, позаимствованный в портняжной мастерской. Если вспрыгнуть на спину, захлестнуть горло, то никуда не денется премудрый Игон. Лоуд уже трижды примеривалась: тут ведь главное правильно коленями упереться и сразу как следует удавку затянуть. Нет, не фрухт, рановато затягивать. А ведь надоел ужасно. Забылся, ведь не наложница, приличный оборотень у него в постели, меру нужно знать. Лоуд со вздохом сбросила петли шнурка с пальцев, вернула украшение на запястье. Может, кому из людишек и простеньким этот браслетик кажется, но душу греет.

– Ср-ср-ср-ср…

Хорошее снотворное выжрал. Пусть спит, сегодня пустоголовая оборотень гулять идет, развлечения будут.

Лоуд приняла облик полусотенника – приятен был покойник, что ни говори. Не женское, конечно, тело, но довольно удобное. Штаны жреческие на нем вполне прилично сидят, рубаха тесновата, да тут идти недалеко.

Галерея, лестница, окно первого этажа, по ночному времени тщательно закрытое ставнями, но сейчас крюк откинут, в тонкую щелку лунный свет щемится, по полу нежится.

– Что так долго?

Грузчик стоял в тени: тонкий, без пуза, сам на лунный луч похож. На темный луч Темной Сестры.

– Так я почти замужем, – оправдалась оборотень. – Здесь его, ублёвка, поцелуй, там сосни, зад почеши, пиво поднеси. Пока заснул, урод.

– Благословило Святое Слово человека, светлым счастьем одарило. И ведь жив до сих пор, – покачал головой Укс.

– Сама удивляюсь. Не поверишь, пальцы кусала, так зацеловать благодетеля хотелось.

– Поверю. Лезь, покусанная, – десятник распахнул ставни.

Лоуд выбралась в лунный свет, соскользнула на камни мощеного двора. Укс уже по двору нес лестницу. Перебрались через стену…

На пустынной улице Лоуд поинтересовалась:

– Ската решил не брать?

– Да что его беспокоить? Пусть спит.

– На стреме бы постоял. Домище там огромный, зашуметь могут.

– Да Скат сам обеспокоится, если сообразит что нам не только серебро нужно. Шпионы, они такие мнительные.

– Ну, тебе, хозяин, виднее. Главное, все снотворное на своего никчемного дружка не изведи, – Лоуд протянула руку.

– Думал, сразу вцепишься, – заметил десятник, передавая ножны с ножом. – Или еще клиночек заимела, успокоилась?

– Не, это любимый, – оборотень повесила оружие на пояс.

Дом купца и правда был велик: два этажа, оба просторные, углом на площадь дом выходит. Зажиточный человек, но неосторожный: приказчиков на ночь отпускает, слуги в малом крыле ночуют, рабы в подвале, во дворе всего-то двое сторожей. Самого купца Лоуд в лавке видела, а Грузчик днем здесь погулял, домом и двором полюбопытствовал. Не должно быть проблем.

Вдали стучала колотушка ночной стражи, спал город Хиссис, словно и войны не было. Обманываются горожане, Логос-созидатель нашептывает – никогда не заканчиваются войны с людишками.

Направились прямо к воротам. Лоуд двинула по массивному брусу кулаком:

– Вы, бараны пьяные, спите что ли? Отворяй!

Укс встал вплотную к стене, а оборотень уже приняла малоприятное купеческое обличие: дородное, если не сказать жирное, с окладистой бородой – и как такую носят? – в момент вся шея зачесалась!

Послышались шаги, изнутри осведомились:

– Кого еще нелегкая принесла?

– Принесло⁈ Меня⁈ Да ты… Морду разобью, дармоед ленивый…

– Хозяин⁈ – стукнуло оконце в калитке.

– Ошалел⁈ – рявкнул купец-оборотень на выглянувшую смутную рожу. – Я и выйти не успел, уже заперлись, бездельники.

– Да как же так? Мы же…

Мелькнул свет фонаря.

– Не узнаешь, что ли? Совсем умишко проспали, – обозлилась Лоуд-купец.

– Да мы ж не видели, – наконец, лязгнул засов, калитка приоткрылась.

Оборотень, свирепо скребя бороду, шагнула во двор, свободной рукой ударила ножом сторожа в живот. Клинок вошел хорошо – над ремнем. Резкое движение вверх, располосовало рубаху и плоть. Глупый ющец только охнул. Лоуд зажала ему рот, глянула в глаза. Мимо бесплотной тенью скользнул Грузчик – метнулся ко второму сторожу – тот перепугано пятился, выставляя перед собой фонарь.

– Во… – крик оборвался, так и не начавшись. Тихо стукнул о камни поставленный десятником фонарь.

…Из взрезанного живота клубком полезли потроха, сторож ухватился за скользкий клубок двумя руками, глаза раскрылись еще шире. Не верит. Оборотень ударила ножом в грудь, повернула клинок – из человека словно кости вынули, на дворовые камни лег.

Трупы посадили на лавку под кривым персиковым деревом, прислонили к стене. Укс поставил под ноги мертвецам фонарь, глянул на кровавую полосу:

– Почище делать нельзя?

– Тепло нынче, сейчас кровь свернется, блестеть не будет, – сказала Лоуд, нежно вытирая нож. – Слушай, хозяин, а почему они не верят? Остриё уж изнутри в хребет уперлось, а он все удивляется, жить хочет.

– Не всегда. Бывает и кого поумнее встретишь. Не болтай, только начали…

Ключи сняли у сторожа с пояса – Укс возился недолго, замок двери дома поддался.

– Хорошие хозяева, засовы смазывают. И дверь красивая, – заметила Лоуд, трогая резьбу на косяке. Напарник молча подтолкнул.

Внутри было душновато, пахло благовониями и чем-то сладким. Дарки поднялись по лестнице: Лоуд чувствовала себя неуклюжей – сапоги шуршали-скрипели, а невесомого Грузчика здесь словно и не было – тусклый блеск кинжала сам собой в полутьме скользит. Умеет синеглазый свои легкие кости двигать…

– Фрррр-фрррр… – доносилось из-за двери. Судя по властному храпу: хозяин. И дверь в завитушках подсказывает – хозяин. Укс опускается на колени перед замочной скважиною. Интимно (да, есть такое красивое слово) к делу приступает. Ключа у ночных гостей нет, но есть отмычка. Десятник, отстраненно глядя в сторону, нащупывает гибкой проволокой хитрую задвижку. Губы беззвучно что-то шепчут – наверное, опять древнюю складную сказку декламируют.

Едва слышный скрип металла – поддается засов…

У, крабье вымя, да как же они спят в такой духоте? На широкой кровати двое: храпит на шелковой подушке лысая башка, в свете ночного светильника видно как раздувается борода от мощного дыхания, поближе к стене сопит супруга хозяина. Иногда женщины спят очень некрасиво – надо запомнить, пригодится такая манера пустоголовому оборотню.

В руке Грузчика короткая дубинка. Десятник примеривается – судя по звуку, с которым дубинка опускается на лысое темя – оружие несоразмерно тяжело. (Залита дубинка свинцом? Бывает так? Да, бывает).

– Мм? – обеспокоенная странным звуком хозяйка вскидывает растрепанную голову – дубинка бьет ее по затылку и баба падает лицом в подушку.

Храпа и сопения нет, но хозяева дышат. Оглушены.

– Осмотрюсь пока? – Лоуд трогает край покрывала – отличное шитье. Может, перебраться в такую спаленку богатую?

Грузчик пожимает плечам:

– Осмотрись.

Он стоял коленями на супружеском ложе, ворочал бесчувственного бородача – вязал тому руки за спиной. Оборотень прогуливалась по спальне, разглядывала столики и кресла – все дорогое, но не слишком удобное. В распахнутой шкатулке украшения: Лоуд попыталась примерить браслет – на крепкую мужскую кисть украшение лезть не пожелало. Ладно, потом облик поменяем. Вертя в пальцах браслет – увесистый, вместо кастета (да, есть такое слово) можно таким играться, – оборотень вышла на галерею. Грузчик недовольно глянул вслед, но останавливать не стал.

Забавляясь серебряной игрушкой, Лоуд прошлась по галерее. Тихо. Жаль, нож совсем заскучает. Оборотень остановилась у двери в торце. Логос-созидатель прав, здесь хозяйская дочь. Девица на выданье, подальше такое сокровище прячут.

Лоуд послушала – а ведь не спит, девица. Легкое шуршание, шепоток. Любовничка под одеяло пригласила, шмонда-бесстыдница?

Дверь была не заперта. Оборотень проскользнула внутрь: юная хозяйка не услышала – занята очень. Склонилась над столиком, стоит коленками на низком табурете, длинные волосы на лист дорогой бумаги потоком текут, от мира отгораживают. Вздрагивает огонек крошечного светильника. Дева одернула подол прямой рубахи, кончиком угольного карандаша почесала висок:

– Направила шаг, отважная сердцем, к герою.

Поцелуем желая наградить бесстрашные губы… нет, наградить те суровые губы… и… и…?

– И зад, вопиюще лохматый? – тихо предположила Лоуд.

Девица ахнула, светильник полетел на пол. Оборотень уже была рядом, придавила мечтательницу за шею к столику, затаптывая огонек светильника на ковре, удивилась:

– Что дергаешься? Поздно, здесь уже я.

Девушка смешно косила глазом, пытаясь разглядеть высокую темную фигуру гостя.

– Кривляться и рот раскрывать глупо, – намекнула Лоуд, прижимая нож к щеке девушки – та зажмурилась. Оборотень рассматривала бледное лицо – клинок хищно вжимался своей плоскостью, но еще не взрезал нежную щеку. Недурна купеческая дочь: ресницы длинные, волосы гладкие. Вот малость худа и нос чересчур тонкий. Но ничего, подойдет.

– Рифмы, значит? – Лоуд забрала свой браслет с покрытого строками листа.

– Вы кто? – с трудом выговорила девица, вновь кося глазом.

– Судьба, – пояснила оборотень и в меру сильно ударила браслетом в спину жертве. (По печени? Да, есть такой удар хороший). Девка от дурной боли обмякла, на стол грудью навалилась.

– Я спрашиваю – ты говоришь. Без спросу пискнешь – язык отрежу, – нож хлопнул по губам пленницы. – Рот открыла. Ну?

Купеческая красавица, тяжело дыша от боли, приоткрыла рот, высунула кончик языка.

– Правильно, – оборотень покачивала браслетом-кастетом упертым в крестец пленницы. – Ты умная или какая?

– Умная, – с трудом выговорила девушка.

– Ладно, тогда пока убивать не буду. Пошли…

Лоуд намотала на кулак длинные волосы – вести жертву было удобно. Девка от боли приподнималась на цыпочки, но верещать не пыталась. Может, и вправду умная. В дверях возник Грузчик:

– Это что?

– Девица. Чистая. Невинная. Поэзиям не чужда. Тебе понравится.

– Не дури. Деньги хозяин в спальне прятал, отпираться не стал, показал. Заканчиваем и уходим.

– До утра полно времени. Постель душистая, дева подходящая, в рубахе шелковой. Еще не шмонда, – оборотень тряхнула голову жертвы. – Эй, чистая невеста? Жизнь вымолить хочешь?

– Да-ааа, – заныла жертва, запрокидывая голову. – Пожалейте!

– Так свой товар предлагай, раз умная, – приказала Лоуд.

Девка потянула вверх подол белой рубашки: открылись ноги, стройные, нежнокожие до полной неестественности – сразу видно и царапинки на них сроду не было. Оборотень сильнее стиснула волосы жертвы – та тянулась вверх всем телом и рубашку тянула. Грузчик молча смотрел, только челюстью двинул.

– Самое то, – заверила Лоуд, поворачивая купеческую дочь из стороны в сторону – девка едва стояла на кончиках пальцев. – Она тебя не хочет, но смотри как хочет. Эй, признайся, красавица.

– Не надо. Пожалуйста. Отец все за меня отдаст. В конторе деньги…

– Торгуется, – улыбнулась оборотень. – Вон как крепка истинно купечья порода. Вот только деньги нам не нужны.

– Не убивайте, я всё… – из глаз девицы сильнее потекли слезы – чистые, красивые – такие Грузчика не отвратят.

– Слезки-то побереги, – на всякий случай предупредила Лоуд. – Или с глазами вырежу. Дальше торгуйся.

– Не убивайте. Я что угодно… – девушка, задрав рубашку уже выше груди, шаталась-танцевала на кончиках пальцев. – Прошу, прошу, прошу…

Укс, наконец, ожил, взял жертву за горло. Оборотень ослабила хватку и будущая шмонда, измученная болью, почти с облегчением повисла в руке синеглазого гостя.

– Выйди, – не глядя, приказал десятник.

Голос его был хрипл от возбуждения, и вообще хорош был хозяин. Заголенная девка в сильной руке тоже выглядела уместно. Укс ослабил хватку, перехватил купеческую красотку за руку, повторил:

– Выйди.

– Да иду, иду, – усмехнулась Лоуд. – Куда спешить? Эй, умная, ты тоже не спеши. Нынче судьба особого ублажения требует, – нож плашмя надавил на девичье плечо, жертва покорно преклонила колени. Лоуд так и хотелось провозгласить усладу во Славу Слова, но хозяина только вспугни – вырвется, пока ему штаны не развязали.

Оборотень выскользнула в галерею, прикрыла дверь. Лунный свет лился со двора – Лоуд вскинула руки, поймала на ладонь и клинок луч вольной ночи. Ветерок ненароком занес в квадрат двора аромат близкого моря. Дремали внизу на лавке покойники, завидовали вольному ветру…

В спальне было тихо. Лоуд подошла к кровати, только здесь расслышала трудное дыхание. Купец с супругой лежали на ковре рядом: тряпичные кляпы (а слово такое, бесспорно, есть) раздували рты, руки и ноги стянуты натуго – вязать десятник умел. Не шевельнуться пленникам, только глаза из орбит пучат.

– Не спится? – оборотень присела на кровать – играл в руке нож, то костяной рукоятью в ладонь ложась-ласкаясь, то прохладной сталью клинка. Лоуд знала – любовно отточенное лезвие плоть пустоголовой хозяйки никогда не тронет. Не вещь нож – друг единственный.

На постели лежал мешок с серебром, четыре тяжелых кошеля, попарно связанных. Неплохая добыча.

– Раз не спим, чего время терять? – улыбнулась Лоуд и сунула руку в кошель. «Корона» попалась новенькая полновесная, здешней хиссийской чеканки. Оборотень поразглядывала царский профиль – Трид выглядел хуже, чем в жизни. Весь угловатый, с носом чаячьим.