Текст книги "Сага о бескрылых (СИ)"

Автор книги: Юрий Валин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Глава 5

Лоуд потрогала кошель, лежащий на столике. Наверное, серебро. Что толку – на окнах решетки, да и высоко.

Оборотень вышла в мастерскую, проверила другую дверь. Здесь было непонятно. Комната небольшая, с возвышением, на нем кресло с кожаным сидением-люком. На стенах ткань (гобелен – слово?). Дорого все. А пахнет, почему-то, парашей. Лоуд принюхалась, – нет, точно парашей. На деревянное ведро, что в камере в углу имелось не похоже, но запах не обманет. Хитро.

Кожаный люк поднялся легко. Запах, конечно, мощный, аж глаза вылазят. Ну, покойник был крупным засранцем, чего уж там. Не пристало пустоголовому оборотню от простых запахов нос воротить.

Лоуд стояла у распахнутой дыры, пытаясь осознать, что ее здесь держит. Всплывало что-то из памяти давно пропавшей, в голове ворочалось. Что толку в дыре? Спрятаться? Найдут. Можно там несколько дней с бутылью нэка просидеть. Нет, сразу найдут. Мастер – вон он, голова красивая, не сам же он башкой бился. Начнут искать. Может решетку на окне выломать, спуститься по веревке? Там ветерок, море учуять можно.

Ветерок. (Сквозняк – есть же такое слово?). Из дыры дует.

Лоуд сходила в мастерскую, сняла один из светильников, прихватила какую-то железку. Кинула в дыру, почти сразу там хлюпнуло. Правильно, дно недалеко, значит вонять должно еще сильнее. Утягивает запах. (Вентиляция?) Опущенный в дыру светильник осветил кладку камней короткого колодца, жижу на дне. И провал, уходящий в стену. Оттуда и дуло – оборотень морщилась – пламя масляного светильника норовило лизнуть-опалить волосы. Неряхой был писарь, мог бы и постричь патлы, небось не безграмотная храмовая ублёвка.

Нужно было лезть.

Оборотень принесла из спальни одеяло, пропихнула в дыру, потом, на всякий случай, накидала подушек. Приняла облик мальчишки (интересно, откуда он, такой рыжий в голове застрял?), и попыталась протиснуться в дыру. Рыжик был узок в плечах, но и дыра неширока. Не могли под такое седалище пошире проем сделать. Ведь зассал все вокруг покойник.

Протиснулась. Ноги нащупали мягкость подушек, Лоуд сгибаясь, сделала два шага. Не такая уж пустоголовая оборотень, сообразила. Тут нога провалилась, увязла по щиколотку. Оборотень обтерла ступню о подушку, продвинулась к дыре в стене. Можно пролезть.

Рыжик-оборотень ползла по неровной шахте, колени опять ободрались, но зато здесь было сухо. Нет, рано обрадовалась. Впереди еще колодец с дерьмом, а подушек уже нет. Лоуд прохлюпала, местами увязая по колено и стараясь не смотреть вниз. И откуда здесь столько бумаги? Она же по два листа за «корону» идет, надзиратели как-то обсуждали эту роскошь никому ненужную…

Снова труба, снова колени обдирались. Зато мутный свет впереди появился…

… Лоуд подержалась за преграждающую путь решетку, подышала – слабый-слабый аромат моря доносился. Во дворе замка еще было темно, горел огонь у ворот, дремал привратник. Оборотень поползла назад.

Обидно. Могло бы и получиться. Под окном карниз шел, довольно широкий. Выбралась бы, а там…

В ближнем колодце, что подушками в спальню превратить не удалось, обнаружилась крыса. Дохлая, огромная, полу-утопшая среди грязных бумажек. Оборотень подняла светильник – опять люк, но здесь он повыше. Надо попробовать – рыжик-оборотень подпрыгнула, не достала. Пришлось обращаться в высокую девицу, что один из надзирателей так жаждал сзади согнуть. Крышка люка подскочила, открылась с неприятным стуком. Лоуд замерла. Нет, тихо. Подпрыгнула, подтянулась, когда выбиралась, бюст застрял. Пришлось опять в мальчишку обращаться – слава богам, это легко шло. Оборотень перевела дух, встала на сиденье. Кожа была хорошей, мягкой. А ведь это его параша – Мудрейшего. И дерьмо внизу особо вонючее, и сам сортир богатейший. Светильник горит, масло душистое, вообще без копоти. У, тот мастер – не фрух, ющец дешевый. Здесь и панели на стенах кожаные, и запах благостный (духи?) и сосуд серебряный, и таз. Лоуд попробовала ногой – точно, не остыла вода. Истинно велик Мудрейший и седалище его свято.

Поболтать ногами пусть и в слегка, но теплой воде, было приятно. В хорошем положении пустоголовая оборотень – тут что не сделай, тебе-то уже хуже не сделают.

Дверь. Запор изящный. Лоуд приоткрыла и тут же услышала тихий разговор. Телохранители. Трое. И зачем по дерьму лазила? Не пройти здесь.

Осторожно прикрыв дверь, оборотень отошла к кожаному трону. Нужно обратно лезть, из мастерской уйти шансов побольше.

Лоуд уже закрывала люк сидения, когда глянула на кувшин. Ух, а почему не попробовать? Терять оборотням сегодня нечего.

Ползла по ходу оборотень теперь весьма торопливо. Вдруг получится?

Заметалась по мастерской. Сразу уйма дел появилась. Сделать и бежать отсюда, пока хоть какой-то шанс остается. Перелить нэк, мешок, деньги… Деньги – важны, даже лучший храмовый эликсир в городе за серебро купить можно. Говорят…

Лоуд понимала, что в город ей не вырваться. Но попробовать-то можно?

На столе бегло упаковала вещи – мешок нашелся добротный, вот только отбиралось туда самое ценное в большой спешке. Да и не утащить много. Инструменты ж, наверное, редкостные. Оборотень глянула на круглую штуковину для «красной» резки металла. Взять? Великовата. Но уж очень необычная, наверняка колдовская. Но не пугает. От инструментов вообще сплошная польза. Вот от молотка, например. Лоуд взяла штуковину (резак? Есть такое слово?). Цилиндр с локоть длиной, довольно легкий, не металл, из светлой… кости, что ли? Гибкая кишка соединяет с наконечником. Утолщение, вроде как под пальцы выточенное. Вот выступ под большой палец, рядом начерчены штришки вроде лесенки и очень мелкие значки. Еще красивый кругляш прибавлен – Лоуд тронула пальцем и выронила резак, поскольку из инструмента с неимоверной легкостью выросла алая нить – тронула брусок на столе – весело пошел дымок. Оторопев, Лоуд смотрела, как нить почти мгновенно пересекла деревяшку, металлическую крышку стола, одну из опор… Дальше нить не двинулась, спокойно алела в полутьме. Оборотень осторожно взяла рукоятку, дотронулась до выступа под палец – нить удлинилась, радостно дотянулась до второй опоры. Пока Лоуд сообразила и двинула «бегучую» костяшку в обратную сторону, веселая нить перерезала опору – стол угрожающе лязгнул и просел. Оборотень в ужасе ухватилась за сосуд с перелитым нэком, и тут луч погас. Ага – на кругляшку случайно нажала. Щелчок – нить появилась. Щелчок – исчезла. Опять включить, большим пальцем «бегучку» тронуть – луч удлиняется, если назад двинуть – короче становится. Очень понятная магия – как раз для пустоголовых оборотней. Надо бы тщательнее проверить – имелась мысль как с решеткой в вонючей трубе справиться.

Лоуд враз перерезала лучиком большие клещи, потом подошла к лежащему мастеру. Ступня с частью голенища отрезалась на удивление легко – оборотень тронула тяжелую чушку – в середине краснело запекшееся мясо и два светлых кружалка костей. Оказывается, там две кости – забавно. Пахло мясо не так уж неприятно – уж получше, чем живой храмовый Мастер. Лоуд присела к руке мертвяка – луч легко отсек запястье, заодно оставив в камне на полу узкую, едва заметную щель. Э, припёротая оборотень, уменьшить же длину нити можно. Лоуд подняла мертвую кисть – тяжелую, подпекшуюся на срезе. Блеснуло что-то под кожей – оборотень ковырнула ногтем – вынула тончайшую пластинку – желтовато-сияющую, красивую с узором. Совсем храмовые с ума сошли – украшения себе под кожу прячут.

Ненужную ладонь Лоуд швырнула на пол, пластинку, пусть и подпорченную лучом резака, кинула в мешок – наверное, тоже денег стоит. Всё, хватит время терять.

Мешок, получившийся довольно тяжелым, кувшин с отравой, оружие, резак – оборотень едва протиснула все это в люк параши. Знакомый путь по дерьму и подушкам… Сейчас вылить отраву в кувшины Мудрейшего, прорезать решетку на вентиляции, потом уйти по крыше…

Она влезла в колодец под покоем и замерла – наверху звякали. Потом зажурчала наливаемая вода… Эх, опоздала оборотень-ублёвка! Что стоило чуть раньше пойти⁈

Лоуд стояла по колено в дерьме, с мешком на плече, с кувшином, инструментами, и проклинала себя. Ведь все уже так славно придумала. Только со временем обманулась…

Наверху заговорили. Девичье томное щебетание, басовитый, сиплый спросонья голос… Он. Вор памяти, ющец подзаглотный, жирейший из жирнючих…

Откинулась крышка люка и свет померк. (Затмение? Есть такое слово?). Снизу Мудрейший выглядел вдесятеро крупнее. Лоуд с опозданием потянулась тушить свой светильник…

Сверху зажурчало.

Всему есть предел. Пусть куцая жизнь и память у некоторых оборотней. Пусть камера, допросы, развлечения надзирателей, жратва убогая, нэк проклятый. Что угодно можно с оборотнем творить. Когда он на цепи. А если без цепи, еще посмотрим…

Луч прорезал полутьму чистой яркой нитью. Лоуд приняла образ мастера – он был высоким, шагнула к слабому журчанию. И провела лучом у жирной пробки, что собою люк запечатала. Струйка мгновенно иссякла, потом вниз мягко шлепнулся комочек отделенной плоти…

В то мгновение тишины Лоуд подумала, что что-то не так сделала. Неуязвим Мудрейший и бесчувственен?

Это был рев. Не крик, не вопль боли, а неистовый рев какого-то огромного древнего животного. Или бога? Оскопленного бога?

Лоуд смеялась и не слышала сама себя. Рев на мгновение прервался – в легких Мудрейшего закончился воздух. Икнула оглушенная жрица…

В этот момент оборотень подхватила за хвост и метнула в откупоренный люк крысу. Увесистый снаряд, разбрасывая липкие брызги, жутким арбалетным болтом влетел в отхожее святилище. Заверещала жрица, но ее тут же заглушил трубный рев вдохнувшего полную грудь воздуха Первого Жреца…

Волоча за собой мешок и резак, оборотень уползала по камням и давилась сумасшедшим хохотом…

Луч резака, чуть побледневший в дневном свете, управлялся с прутьями решетки. Слабое шипение инструмента заглушал рев Мудрейшего – звук, отдаленный туннелем вентиляции, казался еще величественнее – оборотень улыбалась. Рев прервался, когда был перерезан третий прут. Лоуд расслышала другие крики, должно, быть, телохранителей и жриц. Потом Мудрейший закричал снова, но уже неровно, не так торжественно, жалобно подвывая…

Пятый прут…

Лоуд на миг оглянулась – в люк сбросили светильник – лужица горящего масла мерцала среди бумажек и дерьма.

Шестой, седьмой прут…

Кричали на разные голоса, в колодец что-то падало…

Резак управился с восьмым прутом – оборотень с трудом удержала попытавшуюся выпасть тяжелую решетку, прислонила к камням. Снаружи, кстати, тоже кричали на разные голоса.

Лоуд повезло – во двор как раз въезжал обоз под погрузку, и десяток ослов, напуганных жуткими воплями из храмовых окон, попытался вырваться с храмового двора. Погонщики и привратники лупили животных палками, те ревели, часть охранников устремилась к оружейной, ибо кто-то закричал, что на храм напали хиссисийцы…

Лоуд в образе писаря Хэвуса прошла по карнизу – мешок чуть не утянул ее вниз. Спрыгнула на крышу пристройки – каким чудом ее не заметили снизу оборотень не поняла – наверное, одни ослы были слишком увлечены другими ослами. Оборотень, тихо смеясь, – восторг от воя подпаленного Мудрейшего вернул в кровь отзвуки опьянения паленым нэком, – влезла в окно галереи. И наткнулась на охранника.

– Ты что? Брат Хэвус? – встревожено вскрикнул храмовый брат, хватаясь за дубинку на поясе. – Что ты там делал?

– Вот, на крышу упало, – пытаясь согнать с лица счастливую улыбку, сказала Лоуд, и сунула в руки охраннику резак. Брат машинально взял инструмент…

Оборотень с изумлением смотрела на нож в своей руке. Почему выхватила, почему ударила именно туда, под челюсть, было не понять. Может, не только в голове память имеется? В руках что-то сохранилось?

Лоуд стряхнула с короткого клинка капли крови. Брат-охранник сидел на корточках, привалившись к стене. Потом неохотно повалился на бок. Оборотень спохватилась – в любое мгновение в хозяйственную галерею могли войти. Запихивая резак в мешок, Лоуд метнулась прочь – скорее во двор, пока ворота не закрыли…

Облик погонщика она скопировать не успела, усилий хватило лишь на городскую одежду. Зато удалось сунуть мешок на одну из тележек. Привратники пинками выгоняли из ворот горожан, ослов и тележки, подбегала стража, вооружившаяся копьями.

– Закрыть ворота!

Лоуд вместе с последним ослом и погонщиком вышвырнули наружу – окованные створки ворот храма начали закрываться.

– Да что ж за утро такое⁈ – прохрипел пожилой погонщик, держась за разбитый нос.

– Воше ушас, – согласно прошепелявила оборотень.

– Еще и обделался кто-то, – выругался погонщик в разорванной рубахе, принюхиваясь.

Лоуд промолчала – на нее уже косился осел. Чуткие какие все…

Забрать мешок и быстрее к порту. К морю… Там и искупаться можно. (Есть такое слово?)

Глава 6

ХРАМОВЫЙ ФЛОТ ИДЕТ НА СЕВЕР

Флот собирался на рейде, у Якорных островов. Ну, не то чтобы собирался, но честно пытался собраться. На «Фосе», не успевшем отвыкнуть от похода, все было нормально, – даже криворукое пополнение пока не очень мешало службе. Во второй половине дня вышли из порта, и весьма быстро высадились на островке у Большого Якорного. Ирон орал на новобранцев, те пытались осознать, что люди-горожане в прошлом остались, а здесь только гребцы бессловесные, коим Слово и арх – единый бог. Обычное дело – кто-то из новеньких сдохнет, а кто-то моряком станет. Укс свой первый поход уже плохо помнил – давно то было.

С грузом пока хлопот не имелось – лежал писарь связанный, с кляпом во рту и мешком, надежно завязанным на башке. Наверное, вспоминал, как ему уютно в Канцелярии сиделось, как вольно к жрицам бегалось. Моряки на живой багаж пока внимания не обращали – тут бы с остальным разобраться. «Фос» был перегружен: тяжести принимались строго по накладным, возражать смысла не имело – особо говорливых штаб-братья секли прямо на пристани. И к долгой молитве обращенные глупцы тоже имелись: стояли на коленях, к доскам пирса за ладони прибитые – к Слову очень громко взывали. Кораблям грузиться под этот вой проще не стало, но штаб-братья не об удобствах заботу несли, а об усердии службы. Ирон был архом опытным, посему его скромный унир быстро загрузился, да кое-как подальше от Штаба ушел. И дураку понятно – столько груза маленькому «Фосу» не увезти – и при слабом волнении мигом перекинется. Ну, море все по своим местам расставит. Что-то за борт упадет, иной лишний груз волной смоет или моряки сожрут.

– Вообще, что это за дрянь такая? – орал Ирон. – Его ж как не кантуй, оно на «банки» ложится. Что за конструкция, какой креветкой подзаглотной удуманная?

Унир стоял у берега и команда, пользуясь штилем, пыталась перераспределить груз. Укс подозревал, что «конструкция» – часть какой-то осадной машины. Зачем ее на «Фос» определили, понять было нельзя – массивные балки, сбитые под углом железными скобами и стянутые просмоленными веревками, были длиной в треть корпуса унира. В принципе, удержать эту громоздкую пакость кораблик мог, вот только гребцам сидеть было негде. Может, в Штабе на буксирный конец придумали «Фос» посадить?

Укс работал со всеми, временами поглядывая на берег – живой груз лежал смирно, цепь была закреплена за связку острог – едва ли вслепую отцепиться можно.

– Никуда не денется, – мимоходом заверил охрипший от трудов Ирон. – Сейчас разберемся с грузом, мешок с подковами ему к ноге привяжем.

Почему подковы непременно именно на маленьком «Фосе» нужно перевозить, оставалось загадкой. Огромные «Солнце» и «Луна», перевозившие храмовую кавалерию, видимо, взять эти два несчастных мешка уже никак не могли.

Солнце пригревало, море оставалось спокойным. Хаос у Якорных островов нарастал. Подтянулись новые диеры, и «Тетра» не замедлила сесть на камни. При попытке ее снять поломала весла «Каппа». Потом «Тетру» сняли, но у нее разошелся борт и отломилась ростра. Фигуру долго вылавливали, пытались подцепить – и перевернули лодку-ктриду[1]. «Тетру» уволокли на буксире в порт, следом старенький унир протащил укрощенную ростру – деревянная фигура храмового миссионера упрямилась, зарывалась в волну и неприлично взбрыкивала неокрашенным тылом.

– Недобрый знак, – вздохнул Фухл.

– Пасть заткни! – рявкнул арх. – Работать, дети улиток! Всем ноздри на жопу натяну! Чтоб завтра «Фос» на крыльях летел…

Укс вязал узлы растяжек, следил за грузом и ждал, когда за ним штабные дознатчики приплывут. Или не штабные? Мудрейший, когда сообразит, что получилось, и личных телохранителей по такому случаю отрядить может. Да и вообще, когда оборотня схватят, на десятника почестей не пожалеют. Но пока было тихо. В смысле, за Уксом пока никто не пожаловал, зато вокруг было весело. В сумерках загорелся унир, стоящий на Большом Якорном. Корабль вроде бы быстро потушили, но искры залетели на «Лямбду», там тоже что-то загорелось, неслабо пыхнуло. Часть команды понеопытнее, запаниковала, начала прыгать в воду. С пожаром управились, но кто-то потонул, да и ноги переломали. К придурошной «Лямбде» отправились штабные дознатчики и оттуда уже неслись завывания согнутых и прибитых в молельную позу злоумышленников.

Команда «Фоса» поужинала, сглотнула положенный нэк. Укс сходил к грузу, сделал вид, что покормил и попоил. Писарь под мешком слабо мычал, но развязывать его смысла не было. Как бы Святое Слово ни повернуло жизнь дурака-десятника, а к утру все решено будет.

Вроде многое пережил Укс за эти годы, бояться и нервничать отучился, но эту ночь спать не получалось. Горели костры на Якорных островках, перекликались моряки неисчислимого Храмового флота, а десятник лежал под плащом, смотрел сквозь ресницы на огонь Сюмбольского маяка. Чуть выше в скалах Храм таился – во тьме даже огней его не различить.

Но за ночь так ничего и не произошло. Ну, разве что на «Вите» двое криворуких гребцов смолой обварились, да штабные дознатчики повесили на своей мачте туповатого дезертира-неудачника.

С рассветом затрубили рога на штабном «Откровении» – флот выступал в поход. Правда, прямо с утра выступить не удалось – не все корабли подошли из городской гавани, да еще «Йота» и «Каппа» сцепились бортами, поломав два десятка драгоценных весел. Озверевшие дознатчики вздернули на мачту арха «Йоты», тот, правда, успел проявить недостойную истинного брата Слова горячность, отступил от клятв и порезал троих штабных. Жаль, что того представления с «Фосса» не было видно.

Унир, под зычную ругань арха Ирона, отошел от островка, встал на якорь. После полудня кораблям разрешили вернуться к острову – даже штабным стало понятно, что сегодня флоту выйти не удастся. Вернулись на знакомое место, Укс перетащил груз на берег – писарь-ющец ощутимо пованивал, нужно было что-то делать. Моряки люди привычные, но с таким вонючкой соседствовать – богов гневить. Десятник уложил груз на камни и задумался. Можно свои запасные штаны пожертвовать – новые всегда с кого-нибудь снять удастся, да и вообщесам виноват – не подумал, что дело может затянуться. Логос-созидатель рекомендует с пленника мешок снять, подмыть, умыть, напоить и накормить. Но не поздно ли? Дышит писарь неуверенно, да и на ощупь уже не совсем живой. Но нельзя же дохлятину с собой везти? Может, поменять на кого? Укс огляделся – по островку бродили моряки с ближайших кораблей, кто-то пытался ловить рыбу. Вечером вполне можно подменить груз в мешке. Но пропавшего хватятся. Да и ноги у всех разные. Попадутся ли такие кривые?

– Не околел груз еще? – к десятнику подошел лысоватый гребец с добротным мешком на плече.

– Тебе что? Вали отсюда, припёрок, – посоветовал Укс.

– Как скажешь. Ошейник-то оставить? – лысун на миг задрал бороду, показав такое знакомое «украшение».

– У, пополам мне провалиться… – десятник поскреб затылок.

– Не ждал, значит, – кивнул гребец-оборотень. – Но я слово держу.

– Получается, не вышло в Храме?

– Не то чтоб совсем не вышло, – лысун довольно мерзко, по-бабьи хихикнул. – Здесь торчать будем? С корыта уже косятся.

– Обойди вокруг, к тем камням выйди, – пробурчал Укс и гаркнул: – Отскочь, краб подзаглотный!

Оборотень попятился, довольно натурально сплюнул. Укс погрозил ему вслед, подошел к борту «Фосса»:

– Арх, разреши к воде отойти. Дам поднадзорному умыться-оправиться. Здесь зевак многовато.

– Иди-иди, а то провоняли уж здесь все, – разрешил Ирон.

Укс взвалил смердящий груз на плечо, понес под защиту камней. Укрывшись от лишних взглядов, развязал веревку на мешке. Писарь выглядел дурно. Лица вообще не узнать: месиво багрово-синие, глаза не открываются. Но еще дышит.

– Э, я такое мертвецкое обличье держать не желаю, – сказал оборотень.

– Что подкрадываешься? Больно тихий, а? – пробормотал Укс, возвращая кинжал в ножны.

– Раз пока живой, значит, тихий, – справедливо заметил оборотень.

– Что там вышло-то?

– Рассказывать долго. Живой пока наш Мудрейший. Но ты надежды не теряй. Ослаб он здоровьем. Весьма ослаб.

– Ладно, – Укс огляделся, вынул из-за голенища короткую «тычку», ударил в грудь фальшивого груза. Писарь лишь коротко вздрогнул. Десятник обтер узкий клинок о рубаху покойного, сунул в сапог. Отвязал цепь и начал впихивать камни за пазуху покойника.

– Веревку крепче затяни, – посоветовал, садясь на камни оборотень.

– Умеешь, что ли? – Укс крепче завязал на мертвеце веревочный пояс, дабы камни ненароком не выпали. Покосился: оборотень, был уже кривоногим и с побитой мордой. Правда, не такой бесформенной как у мертвяка.

Укс зашел в воду по пояс, подтолкнул покойного писаря на глубину – черноперки страдальца и обмоют, и очистят.

– Мешок постирай, – нагло потребовал оборотень, – я такое не надену.

– Обнаглел? Испачкаться боишься? И впрямь как баба.

– И что если баба?

– Да ничего, – Укс глянул на кривые ноги и не выдержал: – Что в храме-то вышло?

– А ты меня, десятник, куда направил? По лестнице, и дальше куда, а?

– Я сам там не бывал. По слухам тебя и направлял. Если что не срослось…

– Да что там срастись могло, если наугад направлял⁈

– Я бы и сам таким способом шел. Если б хоть какой шанс у меня был.

– Поверю. Не всегда врешь, десятник. Только не было у тебя шанса. А у меня был! – оборотень вновь шепеляво захихикал.

– Тебе глаз подправить? В синеву?

– Еще чего. Ты меня беречь будешь. До самого Хиссиса. Там-то, конечно, убьешь, но пока у меня время есть.

– Есть. Ты, ющец кривомордый, рассказывать будешь?

– Так уж кривомордый?

Укс глянул на оборотня – сидела красотка полуголая, изящно ножку на ножку положив. Истинная чаровница, только волосы торчат жутким дыбом.

– Не дури. Увидит кто. Пьяный, что ли? – догадался Укс.

– Последствия злодейства, – оборотень утер рот, вновь ставший бородатым. – Направил ты меня, конечно, в самую ихнюю жопу…

Укс слушал и ни капли не верил. Понятно, что оборотень многие детали упускает, но уж очень… Но зачем ему о дерьмовых колодцах заведомо врать? Понятно, что Мудрейший на ночной горшок ходит, так и в более благородные времена образованные господа делали. Колодцы внутри стен выкладывать – глупость какая. Но тут до «резака» рассказ дошел и мысли Укса окончательно сбились…

– Чего молчишь? – обиженно спросил оборотень. – Не веришь, а?

– Значит, кастрирован Мудрейший? А этот, резак, у тебя с собою?

– Ну. Полезный инструмент. Его на корабль надо пронести, да так чтобы ваши скоты не любопытствовали. Да ты веришь или нет?

– Отчего ж не верить. Дерьмецом от тебя и сейчас несет, – десятник взял увесистый кожаный мешок, весьма добротный, с чудной лямкой.

Оборотень что-то бубнил о том, что в порту мылся, да там мешали, но Укс толком не слушал, рассматривал добычу. Подтекающая бутыль со старым палёным нэком, инструмент в чехлах, три отличных кинжала, пара ножей, кошель… И то что резаком оборотень называет… Памятный настолько, что от причудившегося шелеста перьев и того ласкового прощального касания руки задрожали.

– Эй, остолбенел, что ли?

Укс опомнился.

– Слышу. Ты сдурел такое с собой таскать. Увидит кто, выть нам в подвале до самого Весеннего праздника.

– Угу, а так поймают, отсосут тебе с большим почтением.

Укс примерился – далеко бросать нельзя, с кораблей заметят – и швырнул на ближнюю глубину резак, следом полетели кинжалы, все остальное…

– Спятил, приперок⁈ – оборотень, не раздумывая сиганул в воду.

Оказывается, плавает многоликий дарк недурно. Укс бросился следом, подождал пока оборотень вынырнет и прихватил за горло. Поволок к берегу – дарк брыкался, поднятый со дна мешок и нож бросать не желал. На мелководье превратился в огромного урода с вмятинами в башке – десятник от неожиданности выпустил пленника.

– Скотина! Это мое! – зарычал вдвое увеличившийся оборотень, встряхиваясь как чудовищная обезьяна – с волосатой седой спины тучей летели брызги.

– Да нельзя нам это брать, – пытался воззвать к Логосу-созидателю Укс. – На борту у моряка хер встает – все команда знает, а ты такие вещи утаить пытаешься.

– Мое! – скалился оборотень.

– Нож и мешок возьмем. Навру чего-нибудь. Остальное никак. Завтра же настучат, заложат, под каленое железо пойдем.

Оборотень выругался, стал кем-то мелким, потом обернулся большеглазой бабой, потом вернулся в писаря и заскулил:

– Нэк хоть возьми, пока не утоп.

Укс вернулся в воду, в два гребка достиг дрейфующей бутыли. Тут на «Откровении» загудели сигнальные рога…

…«Фос» уже отвалил – Укс, придерживая груз за плечо и цепь, запрыгнул в воду – гребцы подхватили за одежду, втащили на борт, следом свалили на банку мокрого оборотня с мешком на башке. Груз дергал ногами, отряхивался.

– Бодрый, – одобрил Ирон. – Но все равно пованивает.

– Не отмылся, – признался Укс, стягивая с себя рубаху. – Я уж и так и этак. С желудком у него что-то.

– Ладно, скоро у нас полкоманды обгадится, – предрек арх. – За весла, рыбьих детей давленые души!

Надрывались рога на «Откровении» – штаб требовал немедленно выступать. Опытные моряки переглядывались – выходить таким огромным флотом под вечер не имело никакого смысла. Разве что от Якорного до Плоского мыса можно успеть дотащиться. Видно, случилось что-то…

Слухи о нездоровье Мудрейшего догнали Храмовый флот на третьи сутки. Большая часть гигантского флота: тридцать шесть униров, десять диер, три громаднейших стодвадцативесельных «словеса», груженные штабом и кавалерией, да еще двенадцать буксируемых барок, двигалась вдоль берега, останавливаясь на ночлеги в специально отведенных и заранее обследованных разведчиками местах. Собственно, старый экипаж «Фоса» все эти гавани и пляжи отлично знал, поскольку активно участвовал в подготовке похода. Понятно, двум диерам пришлось вернуться в Сюмболо, одна из барок затонула, но в целом все шло нормально. Из родного порта подтягивались наскоро починенные униры, сновали посыльные суда – многое из вооружения и припасов так и осталось на пирсах порта. Видимо, на ночлеге гребцы догнавших кораблей и разболтали о городских слухах. Занедужил Мудрейший – наверное, сил много вложил, молитвы Слову вознося, удачи на благую войну испрашивая. Дело понятное: кому из храмовых братьев сейчас легко? На флоте с дюжину гребцов-новобранцев после первого дня, проведенного на веслах, саморучно удавились, ввергнув в великий гнев штабных дознатчиков.

Мелкий «Фос» неприятности миновали – двигался корабль в головной группе, арх Ирон для бодрости отходил плетью трех новобранцев, но умеренно – на веслах сидеть те могли. Темп хода был невысок, команды громоздких «словес» из-за неопытности все время сбивали скорость флота. На «Фосе» этой легкой жизни кое-кто радовался, но Укс подозревал, что через месяц-второй об этих неспешных деньках многие пожалеют. И шторма начнутся, да и припасов у флота в обрез. Ну и Слава Слову, перед штурмом Хиссиса братья-воины будут злы и охочи до драки. Славная резня выйдет.

Оборотень особо не бедствовал – валялся связанный целыми днями на носу унира, на грузе, слушал моряцкие песни да в небо глядел. Потребовала, чтобы надсмотрщик в мешке две дырки прорезал, пришлось сделать. Как бы там ни было, прибить наглого оборотня удастся только в Хиссисе. Иногда Уксу казалось, что «он» и вправду «она». Уж очень нахально себя ставит. Впрочем, перемолвиться словом только вечерами удавалось, когда десятник свой груз «обихаживал» в стороне от команды. В целом, оборотень вел себя разумно, орать не пытался, хотя рот ему Укс уже не затыкал. Сомнительное решение, попустительское, как и более свободная веревка на ногах, но упрямый дарк пригрозил превратиться в танфу

[2]

и погрызть кляп и все на свете. Явно врал, песен наслушавшись, но любое превращение вопросы вызовет. Пусть поспокойнее сидит. Кстати, звали оборотня «Лоуд», и какого полу и рода это дурное имя и что оно означает, оставалось неизвестным[3].

На восьмое утро прошел слух, что Мудрейший жрец взошел к богам. Ирон безжалостно стеганул плетью по голове Окуня, принесшего эту лживую весть на борт «Фоса». Чуть не выбил кормчему глаз. Ну, глаз на роже остался, а вот команду посыльного унира повесили на скале. Всех, включая арха и лекаря, которого из Сюмболо болтливый унир доставил. Дознатчики не поленились затащить бревно на скальный уступ, и флот прошел мимо густо висящих моряков. Некоторые еще дергались. Наверное, иных моряков та «коптилка» напугала, но еще больших убедила, что Мудрейший и вправду умер. Укс греб и думал – неужели и действительно? Небось, от огорчения сдох, скотина ослячая. Без яйц-то трудно мудрствовать, а, ублёвок всезнающий? На непочтительность к Первому Жрецу кишки и сердце отвечали вполсилы – подтверждая счастливую весть – околел⁈ Хотелось орать от радости, Укс даже петь не мог – боялся на хохот сорваться.

Вечером и оборотень хохотала – едва слышно, острыми белыми зубами сверкая, коим во рту кривоногого писаря (да доедят его спокойно черноперки) совсем не место.

– Что, не верил?

– Не гогочи, – Укс невольно улыбнулся.

– Ладно, красавчик, повеселись. Сделала я это! Понял? Сделала!

– Понял. Потом повеселюсь. А ты правда баба?

– Нет, я из ослов морских…

Перед десятником расплылся вялой тушей Мудрейший, непристойно раздвинул тумбы-ноги и стал сочной голой бабенкой с ярким ртом и зовущей улыбкой. Укс, хоть и не хотел, но после вечерней порции нэка плоть мгновенно отозвалась, заставила вздрогнуть.

– Хочешь? – усмехнулось дарково отродье. – Попроси, я сегодня добрая.

– Ты, ублёвка, свернись в червя, да голову в раковину засунь по самые сиськи раздутые.

– Не подзаглотничай, не покушаюсь, – мирно заверила поддельная бабенка. – Видала я красавчиков…

Укс сгреб ее за волосы, сказал в ухо с блеском серьги-обманки:

– Еще раз «красавчиком» назовешь, ухо обрежу. Может, ты и опять его отрастишь, но больно непременно будет.