Текст книги "Сага о бескрылых (СИ)"

Автор книги: Юрий Валин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Укс оглянулся: из-за поворота дороги, здесь больше похожей на тропу, вытягивалась цепочка беженцев, вот еще идут… потом повозка, вторая…

– Отряд собирать нужно, – сказал, поднявшийся на четвереньки солидный лысоватый и бородавчатый хиссиец. – Тогда отобьемся. Все беды от недомыслия. Вот простое же дело. Мужество нужно иметь, – хиссиец ударил себя в рыхлую грудь. – Спасибо тебе, моряк! Век богов за тебя молить буду и внукам завещаю. Спас! Мой дом твой дом. Я – Пык, меня в городе все знают. У меня во владении четверть рисовальной мастерской, у нас даже лекарские манускрипты копируют, причем недорого…

Укс кивнул, глянул на оборотниху, та поняла, подошла к Грушееду, тот в свою очередь двинулся к ослу.

– Ты, моряк, собирай бойцов, – продолжал советовать на диво умный лысый Пык. – Отрядом прикроемся, до Мельчанки доедем. Ну и попутно доброе, богоугодное дело свершим. Ведь женщины, детишки, добро последнее…

Осел почти внезапно взревел, потащил мальчишку к дороге – Грушеед удержать своевольное животное не мог, бестолково хватался за веревку.

– Да что ж за скоты такие⁈ – возмутилась Лоуд. – Сейчас остановлю негодных.

– Оружие мое отыщите, – напомнил Укс. – Э, да разве вы способны.

За спиной уверенно вещал хиссиец Четверть-Мастерской: о копейщиках, мужестве и единстве очень умно говорил. Укс отыскал драгоценный тичон, к толпе, понятно, возвращаться не стал. По дороге подходили беженцы, у тела поверженной керы нарастал крик и шум, правда, беглецы поумнее головами сразу обходили сборище и без остановки двигались к перевалу.

Укс догнал своих. Осел успокоился, но был сердит, мальчишка выковыривал из уха спекшуюся кровь и давешнюю лепешку.

– Оглох, но не совсем, – объяснила Лоуд. – А меня, хозяин, не поверишь, сирены «шмондой» обозвали. И откуда знают⁈ Истинное чудо.

– В гору поднимемся, отстанут, – Укс глянул на парящих над дорогой певуний – почти и не разберешь чего хотят, твари сладкоголосые.

* * *

Сирены отстали, но приходилось спешить. На дороге было полно людей, шпионы все время кого-то обгоняли, но впереди еще кто-то брел, сзади тарахтели шустрые, непонятно откуда взявшиеся повозки. Как сказала пустоголовая, «этот неистребимый Хиссис теперь по всему мысу Конца Мира расползется». Идти, между тем, было тяжко. Мальчишка оглох на одно ухо и двигался неуверенно, оборотень ныла что «нормальные дарки плавать должны, а не ступни себе сбивать», осел еще держался, но смотрел с ненавистью. Сам десятник хромал, но хуже было со спиной – когти «почти бессмертной» керы, глубоко вспахали бок, раны не затягивались, там начало дергать. Укс прикладывал тряпку с проверенным морским компрессом, отгонял мух, но не помогало.

– Давай-ка мою припарку приложи, – великодушно предложила оборотень.

– Бабья моча целебнее?

– Ты меня с людишками не ровняй. Взвоешь, но поможет. А так свалишься к вечеру как ющец тупой.

Укс действительно взвыл – пропитанная тряпка пахла странно и слабо, но уж жгла как огнем: и бок, и ладонь. Десятник ругался, шагал, света белого не видя, оборотень поддакивала, хихикала, водой поила, благо ручьев в горах хватало. Спускаясь с перевала, сели передохнуть на камнях. Осел занялся травой, Лоуд, разворачивая немногочисленные припасы, поинтересовалась:

– Полегче, хозяин?

– До ребер, кажись, прожгло, – проскрипел зубами Укс.

– Так и надлежит. Заразу выжжет, остальное мигом затянется. Я вообще все целебная.

– Не ври, у тебя только Белоспинный истинно целебен…

К вечеру и вправду полегчало. Жгла бок спокойная боль, дерганье и начавшийся было жар исчезли. В сумерках шпионы столкнулись с какими-то наглыми подзаглотниками, коим приглянулся осел. Укс заколол двоих – боль тому не мешала. Лоуд упустила одного порезанного, зато длинноногого юнца зарезала неспешно и обстоятельно, как давно не удосуживалась – суетный Хиссис остался далеко и следовало возвращаться к нормальной оборотничьей жизни. Укс полагал, что мальчишке видеть, как сумасшедшая шмонда пытается на кончик ножа человеческую душу уловить, вовсе не обязательно, но куда ж его денешь? Да и попривыкли малец с ослом к взрослой жизни.

От бандитов оказался унаследован узел с одеждой и два мешка с едой: в одном фасоль, почему-то перемешанная с кукурузой, в другом мука.

– Все не утащить, – сказала Лоуд, расшвыривая трофейные тряпки и выбирая себе рубашку получше. – Смотри, и шелк есть.

– Мне и сопляку найди что покрепче и без шелка, – приказал Укс. – Остальное бросим. И свое бросим.

Оборотень замерла:

– Как⁈

– Ослу тяжело, да и не скрыть нам бочонки в Мельчанке. Унюхают – порвут нас.

– Ладно, бросим. И что дальше, а, хозяин?

– А что дальше, целебница? Месяцем раньше, месяцем позже…

– Там на полгода хватит. Может и дольше.

– Потом?

– Потом можно в Сюмболо вернуться. Или еще что придумать.

– Думай. Нэк здесь закопаем, с собой фляги возьмем. Как раз трофейных прибавилось. А ты всегда можешь передумать, повернуть, отрыть сокровище. Я не вернусь. Твой клад, не сомневайся. Мы с ослом не претендуем.

– Я вот не пойму: это ты Логоса-созидателя в зад баришь или он тебя? – злобно проворчала оборотень. – Грушеед, ющец одноухий, чего расселся⁈ Бери топор, копать будем.

Лоуд, ругаясь, складывала фляги в заветный, еще сюмбольский мешок с удобной лямкой. Уложила бережно завернутые побрякушки: корону мятую, прочую ерунду.

– Ты бы лучше еще одну бутыль взяла, – усмехнулся Укс.

– Не закудхивай, хозяин. У меня и так четыре года впустую ушло. Хоть память останется, ющец вас всех заешь…

Бочонки закопали под приметным кедром.

Укс дал всем немного отдохнуть, но едва луна начала светить, поднял на ноги. Осел возражал, но недолго.

– Оружие сломаешь, – предостерегла Лоуд.

– Не такое выдержит, – заверил десятник, обтирая незаменимый посошок.

На темной дороге обогнали вставшую повозку – оба мула в упряжке легли и не желали вставать.

– Думаете, успеете? Нету уж лодок в Мельчанке, – с ненавистью просипел измученный возница.

– Тебя в бурдюк надуем, да на горбу поплывем, – отозвалась справившаяся с болью в ногах оборотниха.

На повозке заплакали дети, возчик благоразумно придержал язык.

Шпионы вошли в кипарисовую рощу, ночной ветерок нес свежесть моря, Лоуд в обличии «той бабы» улыбалась и шумно втягивала носом манящие запахи.

– Э, пустоголовая, тебе бы подумать какой личиной в лодку садиться, – намекнул Укс. – Придется одно обличье подольше потерпеть.

– Как прикажешь, хозяин. Бабенкой идти?

– Жирную не возьмут, со смазливой хлопот не оберемся. Давай-ка того сопляка пронырливого.

Лоуд мигом уменьшилась, засеменила рыжеголовая, поддерживая длинный подол рубахи, пихнула локтем Грушееда:

– Глянь какой у нас папашка. Молодой, заботливый…

– Нож прикрой и болтай поменьше, – одернул «папашка».

Мельчанка и действительно оказалась поселком крошечным. Шпионы шли по единственной улочке, было прохладно, впереди желтел песчаный берег, рассветное солнце озаряло чистый простор океана.

– Есть кто-то, – пробормотал Укс, заметив верхушку мачты.

На берегу еще дымились костерки ночевки, стояло несколько сонных рыбаков. Неуклюжую «салму» уже сталкивали на глубину: судя по неуклюжести процесса и шуму-гаму, толкали лодку счастливчики-пассажиры.

– Эй, нас возьмите! – крикнул Укс, снимая с пояса кошель.

– Некуда, – ответил рыбачий арх с кормы.

– Тридцать «корон» за троих.

– Мало.

– Больше нету. Зато на веслах сидеть могу.

Арх, редкобородый, длинноносый, захохотал:

– Понятно, что на веслах. У меня по-иному и не будет, – вон, почти всех своих гребцов на берегу оставляю. За скамью гребца, да за право плыть мне нынче платят. Ты из гордых, хиссиец?

– Не особо. Отработаю. Очень плыть надо. Вот племяшей спасаю…

– Про сопляков и не говори. Не возьму.

– Э, да как так? Богов обидишь. Я за двоих грести могу. Осла в оплату оставлю. Жалко мальцов-то.

Арх смотрел почему-то на рыжего мальчишку-оборотня – тот улыбался этак жалобно, белозубо.

– Ладно, гребцы нужны. Эй ты, слазь, – арх указал на бабу в дорогом прожженном плаще, – все равно толку-то с тебя.

– Господин арх, побойся богов, ты же деньги взял, – залепетала несчастная.

– Не отрицаю, – редкобородый солидно кивнул. – Вернемся, тебя первой и заберу. Гребцы будут, отвезем, считай задаток отдала, не забуду.

Укс махнул мальчишкам, вошли в воду.

Баба в лодке упиралась, пассажиры заворчали – все знали, что следует торопиться, пока новых беженцев не набежало.

– Лезь, лезь, – подталкивал рыдающую женщину один из новых гребцов. – По чести все будет, господин арх обманывать не станет. Нужно разумно поступать. Вот помнится, восемь лет назад я, для поддержания туники и содержания семьи, помимо основных трудов, торговал на рынке свитками, как раз в основном картами…

Укс с некоторым удивлением узнал в рассудительном гребце лысого Пыка-Четверть-Мастерской – надо же, успел опередить. А ведь клялся, что отряды собирать будет.

Бабу спихнули в воду. Укс помог влезть в лодку мальчишкам.

– Оружье оставь, – приказал арх. – Вам, проходимцам, веры нет. Здесь я хозяин, довезу в целости, господа рыбаки за то поручаться.

Укс бросил к берегу копье, снял кинжал:

– Сбереги, арх, памятная вещь.

– Ладно, давай сюда, в ящик запру. Что за палка?

– Посошок. С детства прихрамываю.

– И что вас, калек, по миру носит? Дохли бы в своем Хиссисе вонючем, – мудрый арх забрал кошель, бегло прощупал мешок с пожитками. – Ладно, потом я вас правилам научу. За весла взялись!

Укс оказался сидящим первым-носовым, новая команда салми неловко взмахнула веслами. Мальчишка-оборотень выпрямился, заорал остающимся на берегу:

– Ослика поберегите! Он умный!

– Ишь, раскричался. А ну, сел и язык прикусил, – скомандовал суровый арх и глотнул из кувшина.

Глава 23

Плыли. Припекало полуденное солнце, подыхали гребцы – кроме Укса и двух настоящих рыбаков-помощников арха, лишь молчаливый старикан имел морской опыт. Бултыхали кое-как веслами, стирали ладони. Ветер был попутным, парус помогал, лодка двигалась на север. Ну, всё как обычно: кто-то сдохнет, кто-то гребцом станет. Но десятник догадывался, что спокойно не доплыть. Уж очень мало на салми людей с мозгами. Арх и его двое помощников регулярно к бражке прикладывались, успешный отход праздновали. Остальные в голос выли, отдыха просили. Нет, были и людишки покрепче, тот старик, бабенка в мужской рубахе поверх богатой туники – эта весло толком двинуть не могла, но ногтями за рукоять упорно цеплялась. Но что толку, если из шестнадцати человек лишь у троих в башке мыслишки иногда шевелятся. У троих, это если Грушееда считать.

– Я им говорю – вот ЭТО – и есть чистейшая, незамутненная, отфильтрованная мерзость! Безграмотное безвольное безверие, – продолжал хрипеть лысый умник, что сидел у другого борта. – С другой стороны…

Как человек, читать умеющий, способен такое сущее подзаглотство бесконечно нести? Понятно, логика с диалектикой людям равным недоступна, но все ж какие-то границы у тупости должны быть или нет?

К закату Укс устал. Не столько от гребли и боли в спине, как от болтовни Пыка и прочей глупости.

Остановились на островке – вдоль западного берега их много рассыпалось. Общего котла, понятно, никто делать и не думал. Разложили костерки, каждый жрал что имел.

– Знаю я этот путь, – сообщила рыжик-Лоуд, вешая котелок с кукурузно-фасолевой заправкой. – До ближнего города дней тридцать идти, а как мы волочимся, так и все сто.

– Хорошо.

– Чего хорошего, хозяин? Скука. Прямо хоть самой за весло садись.

– Ничего, поскучаешь.

– Я не о той скуке. Арх-удалец скучать не даст. За задницу ущипнул. Я даже удивилась – думаю, это ж в каком я нынче облике⁈

Десятник поморщился:

– Совсем ющец безмозглый. Он же вроде ту бабу барать нацелился.

– Ему без разницы. Голова закружилась, взлетел орлом приморским. И на Грушееда щурился. Вот что в нашем ослогоне прельстительного, кроме малословия? Или ты, молчун, красавца-бородача нарочно приманивал?

Грушееда передернуло.

– Подальше от арха держитесь, – приказал десятник, подтыкая под бок плащ. – Нам бы успеть уйти от Мельчанки.

– Что «держитесь, держитесь», – бубнила оборотниха. – Может, мне с ним потолковать охота?

Толковать пришлось Уксу. Проходил мимо рыбацкого костра – арх поднялся, приказал языком грозно-заплетающимся:

– А ну, постой, хиссиец.

Отошли в темноту.

– Ты, это… поделись племяшем. По старинному обычаю.

– Как можно, господин арх. Боги не велят. Родственник мой, какая тут торговля.

– Кому врешь? Не похожи вы. Хочешь сопляков в городе продать, так и продавай. А пока рыжий моим побудет, путь многотрудный скоротать поможет.

Укс глянул вверх, на звездную россыпь:

– Боги не разрешают. Рыжий – душа чистоты воистину нечеловечьей. Как я его в грубую забаву толкну? Не, не простят боги.

Арх дыхнул бражкой:

– Смеешься, морячок? Блудлив твой рыжий, улыбается, что шмонда городская. Ну, дело твое. Смотри, как бы я обоих не забрал.

– Э, тебе, арх, столько ласки не осилить, – Укс сплюнул и вернулся к своему костру.

– Что, сторговал нас ющецу? – ухмыльнулась оборотниха.

– Он тебя задешево хотел. Говорит, «лыбишься, как шмонда городская».

– Вот подзаглоток неграмотный! Это я-то «городская»⁈

Спал Укс вполглаза, но ночь прошла спокойно. После завтрака похмельный арх подзоглотство возобновил.

Гребцы полудохлые стояли на песке кривой шеренгой, арх косолапил перед строем, пил воду и вещал:

– Поход – есть сложность неподвластная уму горожанина. Я обошел полмира, своими глазами сердце Океана видел, в трех городах бывал. Бог я для вас. Хозяин! Без меня не доплыть никому, околеете от жажды и голода. А если кто о бунте думает, смотрит зло, так пусть в ошейник сядет. Для общей надежности! Иначе до города не дойдем! – арх с вызовом выпятил редкую бороденку, всмотрелся в Укса.

В руках у арха-мечтателя была острога, на поясе кинжал десятника, у его сотоварищей топорики морские. Укс знал, что управится с тремя даже без оружия и помощи пустоголовой. Тут не люди равные, а вообще убогие клионты-недоростки. Но смысл? С настоящими гребцами можно чуть подальше уйти, а день пути – ценность немалая.

Арх возгордился:

– Возьмите-ка его, ишь, косится… И вот ту горожанку упрямую тоже приструним.

Схватили за руки – бородавчатый Четверть-Мастерской – держал опасливо, видно, про тот склон с умерщвленной керой помнил.

– Его бы, господин арх, понадежнее связать. Такие опасны, у меня глаз наметан. Он – драчун. За Трида воевал, наверное. А грань где? Сначала за Трида, потом с дарками, а потом и за честных людей возьмется…

Вязать здесь не умели – арх затянул на шее веревку морским подсечным узлом, полагая, что кроме него тот узел лишь богам известен. Теперь «бунтовщики» в лодке сидели, как люди знатные, бабенка тоскливо смотрела в небо – ее привязали за ногу. Укс покосился на точеные щиколотки – небось, в Хиссисе не из последних красавиц была. А сейчас пальчики разогнуть не может – до костей ладони стерлись. Забавно Логос-созидатель мир перетряхивает.

Лоуд, шмонда этакая, забираясь в лодку подмигнула. Забавно ей – сама ошейник таскала, теперь десятник украшением обзавелся…

…Гребла, надрывалась команда случайная, Укс вполсилы легкое весло двигал. Правда, веревка на шее мешала – натрет к вечеру. Двигались потихоньку. В обед рыбаки новый кувшин бражки раскупорили и обратили мысли к иным удовольствиям. Хиссийка, даром, что из знатных, побоев дожидаться не стала. Согнулась, ублажала поочередно, неловко опираясь запястьями о колени новых хозяев. Потом рыбаки-хозяева пели, гребцы вразнобой им подтягивали, арх о великом морском умении вещал.

Укс греб, размышлял о том, почему именно в скотском удовольствии столь острая сладость таится, и когда именно Логос-созидатель решил посадить в вонючую лодку обезручевшую, не такую уж молодую, но красивую женщину, до вчерашнего дня разве что на рынке рыбаков видевшую? Когда ее путь в эту лодку начался? В день когда будущий Мудрейший в далекое Сюмболо пришел? Или когда неведомые мастера дивный резак сделали? Или это некий бескрылый боред шепот Логоса неверно расслышал-истолковал, криво игральные кости встряхнул, высыпав в одну лодку рыбаков, безымянную хиссийку, мудреца-Пыка, насмешливую шмонду и полунемого-полуглухого Грушееда?

Тошнило десятника, словно это он сам на корме в полуразвязанных штанах сидел, песнь горланил.

Вечером лодку на пляж измученные гребцы едва выволокли. Укс сидел на носу, смотрел, как они на песок обессилено валятся. Толку в этих моряках?

– Злодей пусть на лодке заночует, – приказал мудрый арх. – Жрать дадим, но руки свяжем.

Не поленился самолично влезть, запястья стянуть. Ухмыльнулся вонюче:

– Ничего, за мальчуганами присмотрю.

Рыжий оборотень топтался на песке, заглядывала в лодку.

– Дяденька арх, вы ж не сильно моего дядьку вяжите. Вы же добрый, правда?

– Добрей не бывает, – рыбак положил лапу на мальчишечье плечо. – Не пожалеешь, рыжачок.

– Ой, раз вы добрый, так и хватит того с меня, – облегчено вздохнул наивный оборотень.

«Хватит с нее». Ну, и правда, хватит. Укс нашарил в поясе вшитую монетку, вышелушил. Ребро «щитка» было остро подточено, с веревкой не в первый раз приходилось управляться. Десятник освободился от пут, нашел под банкой «посошок», и, вытянувшись на скамье, принялся ждать.

Вопль раздался рановато, должно быть и ужин равные уродцы не успели сварить. Это кому ж там так не терпелось: оборотнихе без дела засидевшейся или арху, о старинных мерзких обычаях вспомнившему? Укс спрыгнул на песок…

Вопль обрываться и не думал: летел, набирая высоту, ширясь над песчаным берегом и невысокими, похожими на бородавки Пыка, скалами. Гребцы-беженцы замерли у костров, побежали по берегу схватившиеся за топорики рыбаки… Укс несколькими прыжками настиг одного, заплел «посошком» ногу – мельчанский герой рухнул, взрывая песок. Укс аккуратным ударом торца древка проломил увальню переносицу. Второй рыбак успел обернуться, сейчас пятился, занося топорик.

– Брось, – посоветовал десятник, пытаясь пробиться, сквозь вопль, носящийся над островом. – Брось, убью легко.

– Ты, ты… – рыбак взмахивал топориком, словно в его руках была грозная боевая секира.

Укс ударил «посошком» дважды: падая с раздробленной коленной чашечкой, рыбак попытался отразить повторный удар, естественно промахнулся, и рухнул на песок уже с обоими разбитыми коленями. Завопил, но дивный крик мучающегося рыбачьего арха заглушал все…

Укс, морщась, зашел за камни. Арх скорчился на песке – обе руки зажимали пах. Грушеед снимал со своей шеи веревку, пустоголовая сидела на корточках и восхищенно смотрела на голосящую жертву. Вопль был так силен, что десятнику показалось, что волосы на затылке дыбом встают.

Укс ударил орущего «посошком» в лоб. Сразу стало хорошо.

– Ты чего⁈ – возмутилась Лоуд. – Я ж такого не слышала.

– Я тоже. А мальчишка вообще оглохнуть может.

Грушеед действительно ковырялся в больном ухе.

– Ну, ладно, – смирилась огорченная оборотниха. – Вот вечно я из-за вас чем-то жертвовать должна.

– Яйца? – спросил Укс, глядя на лежащего арха.

– Одно. Может, если потом второе отсечь, он бы еще громче…

– Не надо. Так дорежь. Если Белоспинный пачкать охота.

– А я его ножом опыт попробовала, – объяснила Лоуд, показывая дрянной рыбацкий клинок. – Там ужин будет или как?

– Сейчас поговорю, – Укс пошел назад.

Грушеед поспешно семенил следом – опыты с рыбачьими яйцами мальчишку не сильно интересовали и Логос-созидатель тому пренебрежению науками не возражал.

Рыбак со сломанными ногами пытался ползти, к нему осторожно приближались трое «гребцов».

– Выхаживать будете? – заинтересовался Укс.

– Н-нет, – Четверть-Мастерской попятился. – Мы просто проверить. Он же преступник и должен быть обезопасен. Если мы одного вора пожалеем, боги простят, но ежели их, к примеру, двое…

– Теперь я – арх. Я и проверю, – объяснил ситуацию десятник. – На нас ужин сготовьте, и поживей.

Гребцы спешно заковыляли назад. Укс подобрал топорики, протянул один мальчишке:

– Поедим, в лодке ложись. Людишки попались особо глуповатые, еще учинят что.

Грушеед кивнул.

Обезножевший рыбак прополз на локтях еще шаг, замер. Укс неспешно подошел.

– Не с тем ты поплыл, брат.

Рыбак внезапно швырнул в лицо убийце горсть песка, выкинул руку с ножом, пытаясь достать до десятниковой ноги.

– Смелый, – удивился уклонившийся десятник. – Ладно, умри легко.

Хрустнуло основание рыбацкого черепа…

Ночь прошла спокойно, Укс немного подремал: гребцы сбились у костра поодаль, в похлебку может и наплевали, но шпионы к подобным мелочам давно были равнодушны.

На рассвете Грушеед разогрел остатки ужина, оборотниха уже мелькала рыжей башкой, по-хозяйски наводя порядок в салми.

– Пожрали? – спросил Укс у гребцов. – Тогда спускаем корыто на воду.

Страдальцы спихнули с песка тяжелую лодку, десятник запрыгнул на корму указал «посошком»:

– Ты, и вы двое – садитесь.

Пык-Четверть-Мастерской забрался с готовностью, старик и хиссийка сели неуверенно.

– Убивать не буду, – объявил Укс остающимся. – Вы на лодке промолчали, умнику-бражнику душевно внимали, смотрели как он развлеченья развлекал. Теперь у вас свой умник найдется и свои развлечения. Прощайте.

Молчали, только на «посошок» тупо пялились. Укс сел, поредевшая команда навалилась на весла – остров начал медленно отдаляться. Беженцы, уже переставшие быть гребцами, молча смотрели вслед, потом кто-то вошел в воду.

– Кинь им чего-нибудь лишнее, – сказал Укс оборотнихе.

– Добрый ты стал, наверное, подохнешь скоро, – проворчала Лоуд…

…Далеко позади новые островитяне вылавливали мешки и пожитки. Положение людишек, если им Логос-созидатель согласится подсказать, было отнюдь не безнадежно: до соседних островков, а затем и до материкового берега, хороший пловец добраться вполне способен. На берегу лодка или плот отыщется, или вплавь все переправятся: это уж как боги пожелают. Человек обязан или подыхать, или договариваться.

Гребли без спешки, Пык помалкивал, хиссийка за весло упорно цеплялась. Наверное, пусть поживет.

Укс подумал, что в море почему-то сильнее жить хочется. Может, потому что людей мало и не думаешь о том, как их, вездесущих подзаглотников, истребить?

– Осмелюсь заметить, господин воин, что умелый рисовальщик очень ценен, если вам, к примеру, мастерскую захочется открыть… – намекнул Пык, просительно поглядывая на Укса.

– Удивительно ты толковый человек, Четвертушка, – вздохнул десятник, думая, чем ющеца ударить.

Припёрка двинула по затылку Лоуд – браслет в мальчишечьей руке выглядел странно, но силу морская дарк не растеряла.

Дальше Пык греб молча.

Ближе к вечеру проходили длинный мыс.

– Вот что, господа моряки, – объявил Укс. – Пора расставаться. У нас дело сложное, не по дороге нам с вами. Э, малый, собери-ка их…

– На двоих собираю, – сообщила порой очень догадливая оборотень.

Подошли к мелководью. Старик-гребец спрыгнул сам, Укс спустил за борт женщину. Лоуд передала мешки с припасами и топоры.

– Острогу одну отдай, – приказал десятник. – Старый справится.

Седой гребец кивнул и сказал:

– До города нам не дойти.

– Деревушка на берегу есть, – сообщила Лоуд. – Это отсюдова к югу. Месяца за два дойдете. Или здесь живите. Хорошее место. Ты, старый, изловчись и красотке ребенка сделай. Веселей будет.

– Прямо сейчас делать и начнем, – пробормотала хиссийка.

Шпионы засмеялись, Укс кивнул напарнице:

– Тряпку с бальзамом даме подари. Со своим. Пусть руки залечит.

– Вот ты как скажешь, прямо хоть от стыда сгорай, – зажеманилась Лоуд.

Высаженные побрели по песку узкого мыса. Хиссийка несла пропитанную тряпицу на кончике топорища.

– Не, все равно – шмонда сугубо из благородных, – вынесла приговор оборотниха. – Не будет из нее толку. Зарубит ее старикан и съест.

– Им решать, – пробормотал Укс, почесывая голову. – Ты меня будешь стричь или нет?

– Так когда? Я ж занят все время.

– Если позволят господа, я неплохо умею стричь, рука у меня обученная, и в знак высочайшего уважения… – вкрадчиво заблеял Пык-Четверть-Мастерской.

– Э, ты из тех ющецов, которым я и какашку прикопать не доверю, – ухмыльнулась Лоуд, превращаясь в черноволосую покорительницу жреческих умов. – Убивать мы тебя будем.

– Не надо! – в ужасе задохнулся говорун. – Я всегда ведьм и куртизанок чрезвычайно чтил…

Он все блеял, пока его со связанными руками не столкнули за корму. Какое-то время волочился на веревке, булькая и выкрикивая мольбы, потом затих и Грушеед обрезал привязь.

Укс с партнершей работали веслами, ветерок наполнял неуклюжий парус «салми». Пустоголовой быстро наскучило быть красавицей, стала «той бабой». Следила за чайками и берегом, вертела встрепанной головой. Грушеед разложил на тряпице обед и тогда оборотень спросила:

– Так что дальше, хозяин?

– Место подберем, все скажу…