Текст книги "Сага о бескрылых (СИ)"

Автор книги: Юрий Валин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава 9

На берег сгрузился почти весь штаб. Рассказывали, что на «Откровении» имеются отдельные комнатки (каюты? есть такое слово?) для старших штаб-братьев. Роскошь, конечно, удивительная, но текло днище огромного «Откровения» не хуже корпусов других новых судов, и штабных героев, желающих рисковать, находясь на флагманском «словесе» в шторм, было немного. Легкие корабли были вытащены на сушу, со «словес» и диер часть экипажей тоже перебралась на берег – опыт показывал, что во время шторма гордость Храмового флота становится совершенно неуправляемой и может надеяться только на крепость якорей. Место для лагеря оказалось не слишком удачным: пологие склоны, немногочисленные каменные взлобья, за которыми трудно укрыться от ветра. Правда, источник пресной воды имелся в ближайшем овражке, да и густые кусты шиповника и терна могли дать хоть какое-то топливо для костров.

Высадку закончили под вечер, ветер шел с моря, трещали под порывами полотнища штабных палаток, неслись над сухой травой искры от разжигаемых костров. Небо потемнело, закапали первые, еще редкие капли дождя. Лоуд дышала ароматами взбрызнутой дождем теплой пыли, горьковатых дымов, подносила хворост.

– Чего хмуришься-то? – поинтересовался Окунь, вешающий над огнем котел.

– Да голову ломит, – Лоуд потрогала шрам на затылке. – Видать, не на шутку разыграется.

– Главное, чтоб твой кривоногий груз ветром не сдуло, – засмеялся гребец.

– Я его цепью заякорил, – кивнул оборотень-десятник в сторону лежащей в отдалении фигуры.

Приходилось рисковать: Укс должен был исчезнуть, и ждать темноты было никак нельзя. Впрочем, Лоуд в обличии десятника чувствовала себя комфортно, а к фальшивому грузу никто лишний раз не подойдет – привыкли его обходить от греха подальше.

Вернулись гребцы с пресной водой, заправили котел двумя горстями до тошноты надоевшего ячменя, кинули для навара скромный кусок рыбы. Фухл красочно рассказывал о том, как ушлые парни с «Двуглазки» отыскали дикую грушу, да ободрали все ветки с еще зелеными плодами – один ствол торчать остался. Заговорили о «Луне», где по слухам экипаж каждый день жрал конину падших кавалерийских скакунов – везет же братьям. В общем, гребцы чесали языками как всегда перед ужином. Лоуд напомнила себе, что сегодня чревоугодничать не придется, оглянулась. Ага, груз в ширине прибавил – вернулся, значит, хозяин.

– Чего застряла? Компания шибко веселая?

– Ну, в морды иногда глянуть тоже интересно.

– Сиди уж, скульптор кривоногий.

Лоуд пристегнула к своему ошейнику цепь, вытянулась на плаще, а к костру пошел настоящий десятник. Оборотень с отвращением оценила свою нижнюю конечность – ну да, кривая, за этот день красивее не стала. А кто виноват? Кто облик грузу такой поганый выбрал? Ладно, поспать пока нужно. Грузчик доволен – значит, дело будет.

Две миски жиденькой похлебки аккуратно вылили под камень.

– Как назло, там кусочек мякоти попался, – печально отметила оборотень.

– Ублёвое дело, – равнодушно пробормотал Укс. – Когда начнется, не попадись. И на разбодяженый нэк напирай, должны поверить…

Началось чуть раньше, чем планировали заговорщики: в некоторых экипажах еще не успели порции нэка раздать. Ну, ничего, первые неприятности братья на дрянной ячмень что в похлебку попал, списали. Лоуд, чувствуя в животе приятное тепло от своей двойной нормы эликсира, с любопытством наблюдала, как начинают маяться моряки. Что, не ждали, прихвостни храмовые? Сейчас еще не то будет. Грузчику, которого мучило побочное действие нэка, наблюдать было сложнее.

– Ты представь пару жриц, из самых опытных, – посоветовала оборотень. – Как раз самое время. Этакие жирненькие, сальненькие, сроду не купавшиеся…

– Иди ты, шмонда проклятая… – Укс отполз в сторону и действительно сблевал первым. Нет, первым был Фухл, потом арха скрючило…

…Красивый был вечер. Лоуд очень жалела, что глотки резать нельзя: ведь сотни беззащитных морячков вокруг: хоть на выбор ножом играй, хоть на всех подряд развлекайся. Конечно, не все храмовые отравились. Какие-то экипажи успели набрать воды до того как Укс у источника повертелся, кто-то из моряков в наряде стоял, у кого-то брюхо покрепче оказалось. Да и маловато снадобья в запасах у десятника хранилось, а то бы и кончился в тот вечер славный поход Храмового флота. Но все равно было весело. Лоуд, меняя облики, бродила меж вытащенных на песок униров, меж угасающих костров и моряков, на песке корчащихся-копошащихся. Сама шаталась, стонала болезненно, свой голос в хор отчаяния с чувством вплетая. Страдали братья, жалкий ужин на песок извергая изобильно и многотрудно. Ползала рядом хитроумная оборотень, лживо кашляла, меж стонов горестных о разбавленном и нечестном нэке богам и братьям жалуясь. Потом уж и ей самой мычали страдающие моряки о штабном предательстве, о том, что нарочно барку с правильным эликсиром штаб-братья утопили. Все как Грузчик предсказывал…

Выла темнота тысячеголосой болью, проклятьями и рвотой захлебывалась, билась в конвульсиях. Оборотень посмотрела и на умирающих. О ядовитой воде в источнике уже догадались – пытались бьющихся в агонии братьев отпоить морской водой с песком и пеной. Налетали штормовые волны, сбивали людей на ногах едва стоящих, уносили в море…

Лоуд вернулась к «Фосу». От Грузчика, видать, призраки жутких храмовых жриц отступили, сидел, слабо и мечтательно улыбался, издали наблюдая, как Фухл издыхает и остальные товарищи корчатся.

– Было бы у тебя яда побольше, извели бы мы сегодня флот, – сказала Лоуд, присаживаясь рядом с десятником. – И был бы то славный подвиг.

– Не обманывайся. Человек – тварь чудовищно живучая. А если железом оружия их добивать, так они только скорей опомнятся. Не мечтай, долгая это работа – землю чистить.

Оборотень хотела сказать, что он сам слишком много о геройском выдумывает, но не стала. Ночь хорошая, что ее портить?

Сползался к неподвижным телам экипаж «Фоса», десятник на песок презрительно сплюнул, двинулся к товарищам. Едва тащился на четвереньках, голова бессильно свешивалась – умеет дарк лицедействовать, хотя и не оборотень.

Лоуд повалялась на плаще, отдохнула. Тучи разошлись, ярко светила Луна и звезды, заглядывала в полумертвый лагерь любопытная Темная Сестра. И лишь прибой гудел устрашающе, взлетал во тьме белой пеной, предчувствовал, что не все еще закончилось.

Наконец, невнятно закричали в лагере. Началось. Гребцы шли к штабным палаткам. Лоуд усмехнулась, поправила свою набивную «куклу» под плащом и нырнула во тьму.

Полное оцепление у ослабевших штаб-братьев держать уже не получалось, сгрудились у костров, освещающих вход в палатки. Десятка два охраны, что еще могли на ногах держаться, угрожающе ощетинились копьями – наконечники нелепо раскачивались – твердо стоять в ту ночь мало кто мог. Еще с полусотню штабных, лежали и сидели на песке, бледные и облеванные, но с оружием. Вот у стекающихся к штабным кострам измученных братьев-гребцов, кормчих и архов, оружия почти и не имелось. Куда тут копье тащить или за топор браться, когда собственные голова да задница непомерной тяжестью кажутся? Не драться шли рядовые братья, за справедливостью они шли. Ну, это дело поправимое.

Лоуд пробралась с тыльной стороны палаток, прислушиваясь, приглядываясь, переступая через лежащие на земле тела. Иные не дышали, но чаще стонали и кашляли, пытаясь очистить желудки, ядом обожженные. Оборотень не скрывалась – кого запомнят? Такого же штаб-брата с медным знаком на груди? По ту сторону ряда палаток начали хрипло требовать сотней глоток:

– Нэка! Нэка всем!

Набирал силу крик, уж большим хором там орали. Сколько же здесь сотен? На тысячу, пожалуй, не наберется – уж очень многие без сил лежат. Лоуд выглянула из-за палатки – спины стражи, густеющая толпа пошатывающихся гребцов, рты распахнутые:

– Нэка! Нэка! Настоящего!

Верят. Верят, что истинный, правильный эликсир Храма, от всех бед спасет и защитит. Известное дело – свой яд, он лучший, он любимый. Выбрав палатку, оборотень огляделась и полоснула полотнище клинком – ткань легко разошлась. Хороший нож достался, спасибо Мастеру. Лоуд заползла внутрь: колебался огонек крошечного светильника, циновки разостланы, плащи, даже подушки есть. Скорчился штаб-брат, судя по рубашке, не из простых, кашлял отравой. Второму получше: полусидел, глянул на гостя – оборотень уже обличье штабного полусотенника надела, – штаб-брат руку приподнял, сказать что-то собрался. А к чему слова в столь чудную ночь?

Волосы у штабного были сальными, а кричать у него сил не было. Лоуд поудобнее откинула мужскую голову, без спешки провела клинком по горлу. Нет, хороший нож, хороший. Второго штаб-брата ударила под лопатку – этот может и сам сдыхать собрался, но на всякий случай нужно помочь…

Снаружи крики подзатихли – кто-то там говорил, голос напрягая. Сотник какой-то из штабных. О долге, клятве, Святом Слове, чести братской… Уговаривают толпу полудохлую. Это правильно. Человек без обмана никак не может, ему налгать полную мерку каждый день надлежит…

Лоуд стряхнула с клинка кровь, огляделась. Плохо, нет ничего подходящего. Пришлось выползать из палатки. Брели из темноты какие-то фигуры, шатались, вот штабной пытался встать, на копье опираясь. Оборотень тоже за живот ухватилась, проковыляла во тьму. Подходящий бочонок отыскался только у четвертой палатки. Пришлось назад тащить.

– Нэка! Истинного нэка! – скандировали у костров. – Всем нэка, сейчас!

Хорошие слава. Сейчас сделаем. Нэка для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженным

[1]

. Лоуд забралась в свою палатку, отдуваясь, присела на труп штабного – увесистым был краденый бочонок. Что ж в нем такое? Крышка клинку поддалась с трудом. Оборотень принюхалась: что-то на масле, но не съедобное. Краска? Вот же, ющец их заешь, таскают всякое дерьмо, а у оборотней желудок голодом скручивает.

Жидкость пришлось вылить на покойника и подушки. Лоуд перелила внутрь бочонка воду из кувшина, что в углу стоял. Сойдет…

Снаружи снова говорили, изредка из толпы кто-то ругательства выкрикивал. Ага, вот снова хором завыли:

– Нэка! Нэка всем!

Самое время. Лоуд приосанилась – красавец-полусотенник обязан прилично выглядеть. Родинка на месте, начищенный знак Слова сияет. Разве нехорош парень?

…Рослый полусотенник рывком отдернул завесу палатки, шагнул в свет костров. Под мышкой бочонок, другая рука на рукояти меча, голова гордо вскинута. Звучно рыгнул и заорал гребцам, перебивая оратора из штабных:

– Что воете, ублёвой шмонды дети⁈ Плетей захотелось? Нэка вам истинного? Нэка для штаба мало. Пошли вон отсюда! На цепь сядете, семя подзаглотное! Нет для вас нэка! Вот, последний долакайте! Не будет больше нэка!

Голос Лоуд от усердия сорвала, да и поднять и хорошенько швырнуть бочонок стоило немалого труда. Но ударился бочонок хорошо, лопнул, жидкость на песок плеснула, едва не забрызгав сапоги чахлого строя копейщиков штаб-братьев.

В тот миг тишины Лоуд глянула в лица толпы гребцов: общая, истовая ненависть разевала сотни ртов – бородатые и щетинистые, юные и безбородые. Взревело многоголосо, оглушительно. Спаси нас боги, словно здоровые орут…

…Как пошли оскорбленные гребцы на штабные копья, оборотень не видела – не оглядываясь, нырнула в палатку, с перепугу чуть не поскользнулась на крашеном трупе, стрелой вылетела сквозь дыру…

Опомнилась оборотень только у какого-то корабля. Сзади выли от боли и ярости, звенела сталь, трещали древки копий, вопли «Нэк!» и «Храм!» слились воедино. Вспыхнула штабная палатка…

Хотелось посмотреть, но Грузчик приказал сразу уходить. Лоуд и сама понимала – лучше подальше держаться. Вообще-то люди довольно жуткие твари. Своим диким количеством и глупостью, жуткие. Когда их сотни и все смотрят на тебя… Прав Укс – нужно их неспешно убивать, по плану и без риска. А еще лучше: пусть сами себя режут, как издревле и привыкли, только порезвее.

* * *

Шторм, мор и бунт задержал флот на шесть суток. Хоронили погибших, вешали заговорщиков. В приказе Штаба было объявлено, что виновны в беспорядках команды трех унир и барки. Но повесили только восьмерых неудачников. Предполагалось, что остальные зачинщики были убиты геройскими штаб-братьями во время подавления «бессмысленного и греховного бунта». Грузчик посчитал, что в целом те развлечения уменьшили флот на три сотни человек. Если еще учесть сотню раненых и больных, которых собирались оставить на месте стоянки, не так уж плохо получилось.

Кстати, полусотенника-красавчика, Лоуд увидела на рее «Откровения». Хуже он там смотрелся, что и говорить. Живой бунт – он человека украшает!

Флот двинулся дальше. Логос-созидатель подсказывал, что на кораблях еще слишком много воинов. Грузчик с грузом решали, как эту несправедливую ситуацию выправить…

[1]

Очевидный пример «ложной памяти», весьма присущей даркам. Дознание так и не установило, читала ли оборотень известный манускрипт «Пикник на обочине» неких Пришлых, известных под именем братьев Стругацких, или цитирует интуитивно.

Глава 10

ХИССИС – ГОРОД ДРУЗЕЙ

Со стороны бухты город казался не таким уж большим, но Укс знал, что путаные кварталы «прибежища грешников» уползают в изгибающуюся речную долину и прячутся от морского ветра за склоном прибрежной горы. Что и говорить, строился город с умом. Да и Мыс Конца Мира здесь раздувался до удивительной ширины: в три дня едва пересечешь, пока к западному побережью выйдешь. И рельеф изумительный: скал мало, пологие склоны с сохранившимися рощами и густыми зарослями плодовых кустарников. Бесчисленные поля: крупные, не испоганенные камнями – разве можно сравнить с крошечными клочками посевов, отвоеванных у скал в теснинах Сюмболо? Фруктовые сады, пастбища у реки Хисски – единственной настоящей реки на бесконечном хребте великого мыса, что «начертал своим трезубцем Посейдонис, на челе покорного моря» – тьфу, к шмонде тех богов выдуманных. В общем, богато и жирно жилось Хиссису, с его удобной бухтой, складами и пивоварнями, потерявшими страх купцами и обленившимися рыбаками. Но сейчас пришел час вздрогнуть сытому телу здешнего царства.

Укс удовлетворенно кивнул. Шпионы стояли на склоне, по которому петляла прибрежная дорога. Бухта и город лежали внизу – протяни руку, сожми кулак – захрипит город, взмолиться о пощаде.

– Пошли, – приказал Скат…

…Храмовый флот высадился на побережье южнее Хиссиской бухты. Место было удобным: широкая гавань, кипарисовая роща, склон, заросший выгоревшей высокой травой, ежевичные заросли. Все это благолепие охраняла невысокая башня царской заставы, но никакого сопротивления войскам Храма оказано не было. Собственно, башня пустовала и, судя по истлевшему дерьму, уже давно. Среди моряков прошел слух, что хиссийцы ловушку готовят. Воду в ручьях пробовали с удвоенной осторожностью, посты выставили усиленные, с моря бухту прикрывал отряд кораблей под предводительством боевой «Йоты». Братьям было приказано оружия из рук не выпускать.

Укс в скорое сражение не верил. В Хиссисе бывал раз десять – не те там люди, чтоб армию собирать, за город выходить и в поле биться. Разве что лучники какие из сопляков в шайку собьются, лагерь врага из озорства обстреляют. Да и считает ли царь Хиссиса прибывший к городу флот всерьез вражеским? В городской бухте кораблей не меньше, а то, что там громоздких «словес» нет, особого значения не имеет. Любому моряку понятно, что огромные корабли неповоротливы и особой угрозы в бою не представляют. Впрочем, кто те морские сраженья помнит? От них одни легенды остались. На ближней людской памяти больше двух-трех унир, бортами сцепившихся, никогда в абордаже и не сходилось.

Храмовое воинство без помех обустраивало лагерь, было приказано вкапывать колья, дабы «от наскока конницы заслониться». О коннице Хиссиса известно было мало – Укс, побывавший в городе семь раз, боевых конников там не видел, и даже не слышал о столь грозной силе. Ну, разве что у царя Трида десяток всадников в дворцовой страже найдется. Могут, конечно, хиссийцы-горожане сотню человек на мулов посадить и устрашающе поскакать на Храмовый лагерь. Кто-то доскачет… Нет, глупость одна – не моряцкое это дело, на спине мулов трястись. Колья вокруг лагеря вкапывают, дабы братья бездельем не маялись.

Самому Уксу колья и безделье пока не грозили. На второй день войны вызвали в Штаб. С грузом, естественно.

…– Живое, значит? – тысячник Аннисис с сомнением разглядывал оборотня. Цепной груз согнулся в коленопреклоненной покорности: вид кривоногий-неприглядный, лохмы мордос завесили. Укс почтительно переполз, не поднимаясь с колен, завернул винт на ошейнике: оборотень захрипела, задергалась, стала девой, весьма помятой, но в дорогом платье.

– Так-то лучше, – одобрил тысячник и тверже сел на табурете.

– Тупо оно очень, – виновато признался Укс. – Я уж как учить пытался – не внимает. Только винтом.

– Ты ее не очень-то валял? – благородный Аннисис вдумчиво осматривал светловолосую деву, в меру стройную, в меру женственную. С лицом Лоуд, конечно, переигрывала – этакая тварь абсолютно безмозглая, всмерть отупевшая.

– Да мы же на унире, там разве изловчишься… – печально объяснил десятник.

– Да уж тебе ли жаловаться, небось, свое не упустил, – насмешливо пробасил тысячник. – Ладно, доставил и Слава Слову. Заданье было непростое, возьмем город, чин полусотника получишь. Достоин.

– Благодарю, оправдаю…

– Молитву Слову вознесешь. После. Главное дело у нас пока впереди. Ты эту даркшу знаешь: как она облики меняет? Нам без промаха надо бить, – тысячник понизил голос. – Может она, к примеру, царем Тридом обернуться?

– Оборотню, благородный брат-тысячник, непременно нужно примериться к избранному облику. И ежели точный царь нужен, то неоднократно нужно ей на настоящего царя поглядеть. Иначе сущую глупость изобразит.

Аннисис раздумывал – десятник старался смотреть на сапоги предводителя Храмового воинства. Крепкий воин этот Аннисис: в плечах широк, возрастом не стар. Неглуп – важные вопросы предпочитает наедине обсуждать. Но «неглуп» еще не значит, что умен.

– В город, думаю, вас отправить, – наконец, сказал тысячник. – С верными людьми пойдете. Спрячут, на царя дадут взглянуть. В нужный момент сделаете как Слову угодно. Ты, Укс, опыт имеешь, справишься?

Десятник встряхнул кулаком с намотанной цепью:

– Вот он у меня где, оборотень. Только прикажите. Все усилья приложу, в бараний рог дарка скручу. Мы любую клятву…

– Да, с прежним послушанием ты справился, клятву выполнил. А теперь мне поклянешься. Понял, десятник?

Укс наконец-то догадался почему благородный Аннисис так ладони на животе складывает, и с восторгом прошептал:

– Да, о Мудрейший!

Тысячник снисходительно шевельнул дланью – Укс подполз, трепетно приложился – пальцы были крепкие, мужские, а пузатый перстень все тот же, памятно-гнойный.

– Клятву сейчас сочинят, эликсир у нас остал… – благородный Аннисис замолчал на полуслове.

Укс спиной чувствовал, что оборотень подняла голову – осторожно скосил глаза – точно, смотрит Лоуд на нового Мудрейшего. Прямо в лицо, непочтительно, откровенно. Светлые волосы уже иначе на лицо спадают – поизящнее, глаза сквозь пряди светятся: ярко, со столь томной бесстыжестью словно выхлебала девка бочонок нэка в одно горло и сейчас изгорает от жажды плотской.

– Ты, десятник, снаружи подожди, – пробормотал Аннисис. – Цепь мне дай и иди. Я сам даркше проповедь прочту, к Слову наставлю…

Укс передал цепь, оборотень, вроде бы и не особо откровенно, но этак гибко к ноге Мудрейшего прильнула. Десятник выполз из палатки.

Старших штаб-братьев вокруг сидело десятка два. Укс, не вставая с четверенек (будь она проклята, шмонда бесстыжая, ведь не договаривались о непотребствах) вполголоса сообщил:

– Допрашивает лично.

Никто из штаб-братьев ухмыляться и не подумал. Вот оно как – значит новая длань с перстнем уже крепко легла на плечо соратникам Слова.

Проповедь затянулась. Укс с собственным возбуждением совладал, сидел в окружении рядовых штаб-братьев. Негромко беседовали о царском дворце Хиссиса. Ходили слухи, что там, в коридорах магические ловушки в изобилии подстроены, чтобы гости под пол проваливались.

Вел к «Фосу» оборотня Укс уже в сумерках. Подопечная пребывала в меланхолии – видимо, проповедь довольно утомительной оказалась. Наконец, пробурчала:

– Доволен, хозяин?

– Еще не решено. Может, вспомнит.

– Обидно будет. Я там из задницы через рот лезла и обратно. Яйца у нашего Мудрейшего, что Сила Слова – неиссякаемы.

Укс пожал плечами:

– Главное, что сработали. Ловко ты. Хотя могла бы и предупредить. Полным припёрком себя чувствовал.

– Кто ж знал что этот ющец такой голодный? Обстоятельства. А ты, хозяин, не стесняйся. Ну, самого приперло, так что ж такого?

– Пасть захлопни.

– Не могу. Язык распух и губы как юшка разваренная.

– Сейчас воды попьешь. В городе пивом напою. Только не болтай непотребное.

Об особой клятве тысячник Аннисис так и не вспомнил. Утром прибыли послы из Хиссиса, начались переговоры. А на следующий день оборотень со шпионами были направлены в город.

…– Главное, войти спокойно, – напомнил Скат.

– Да тут все как обычно, – успокоил Гиос. – По утрам мзду увеличили, а так и не чухаются.

С началом войны в городе никто из шпионов, кроме Гиоса, еще не бывал. Собственно, смуглый, с черной как смоль шевелюрой, Гиос был не из флотских. Уже три года как прибыв с первыми миссионерами, в Хиссисе обживался. Тогда сложно получилось: нэк кончился, часть храмовых братьев передохла, кто-то выжил. Укс чернявого ловкача знал по прошлым визитам в город – наверняка умник в те тяжелые времена себе запасец нэка приберег. Вон: жив, здоров, добычу предвкушает.

В группе, кроме старшего Ската, шли двое рядовых штаб-братьев: Зикос и Укосс. Задание у этих припёрков было понятное: за оборотнем и его поводырем приглядывать. Людишки отъявленно человечье-равные: смотрели вокруг подозрительно, в город как на смерть собирались, снимая с одежды знаки Слова, истово целовали те никчемные медяшки. Ладно, с храмовыми тупицами сложностей будет поменьше. Вот хваткий Скат и обжившийся Гиос изрядно хлопот доставят.

Спускались к городу, местный народец на дороге вел себя мирно, словно и не стояло лагерем неподалеку бесстрашное и грозное Храмовое воинство. Шпионы с вязанками хвороста на плечах подозрения не вызвали – в городе с топливом было плохо еще с тех давних пор, когда прибрежный лес под корень извели. На Лоуд навьючили вязанку поменьше – лишь бы шейную веревку прикрыла. Оборотень в обличии толстой бабы вела себя соответственно: по-птичьи переваливалась на толстых ногах, посапывала тяжко. Вот только на город поглядывала слишком откровенно. Погубит любопытство пустоголовую дарк.

Сплошной городской стены не имелось. Торчали кое-где башни, невысокие и обезображенные хозяйственными пристройками. У ворот башня высилась чуть посолиднее, все-таки в ней стража и сборщики податей от дождей прятались. Вообще-то Хиссис от самого начала времен ни с кем не воевал, поскольку враги до него просто ни разу не доходили. От севера далеко, от Сюмболо тоже не близко, да и кто мог подумать, что стукнувшее в голову тамошним горожанам Слово и славный нэк погонят храмовое воинство в такую даль? От разбойников и воров здешние укрепления строились – для порядка.

Логос-созидатель, как же легко без клятвы жить. «С прежним послушанием ты справился, клятву выполнил», сказал новый Мудрейший. Замечательно сказал, и, главное, продолжить забыл. Ох, немудрый Мудрейший храмовому воинству достался.

– Мордосы потупей сделайте, – зашипел Гиос.

Ворота миновали благополучно. Гиос со страдальческой гримасой отдал стражнику медную монетку, тот равнодушно махнул рукой и шпионы-хворостоносцы проникли во вражескую цитадель.

Здесь начались главные трудности. За воротами торговали пирогами с требухой, запах стоял такой, что у храмовых братьев разом помутнело в мозгу и заурчало в животе. Препятствие мужественно миновали, но дальше пришлось идти вдоль рынка, и благоухало здесь так, что никакое Святое Слово не помогало.

Купленное сожрали на ходу.

– Да не давитесь вы так, люди же смотрят, – озабоченно напоминал Гиос.

Скат что-то прочавкал, Зикос и Укосс набивали рот колбасой, луком и хлебом. У Укса и самого по руке тек жир – горячая колбаса была ошеломительно вкусна, лепешка так и таяла на языке.

Оборотень смотрела с ненавистью.

Глупо. Ну как это будет выглядеть, если ей как равной сразу дать жратвы? Должна понимать. И так ей двойную норму нэка выдают, хотя братья зубами скрежещут.

Лоуд понимала, отворачивалась старательно. На местных женщин смотреть старалась, на дома, на упряжки мулов и на грязных рабов.

Дошли наконец. Дом Гиоса граничил с кладбищем: квартал дешевый, но для шпионской жизни удобный. Уксу уже как-то приходилось уходить отсюда по могилам, дабы глаза соседям не мозолить. Дом был ветхим, крыша дырявой. Укс сразу занял угол за очагом: и местечко посуше, и от братьев хоть какое-то прикрытие. Оборотень села на шаткую скамью и прошипела:

– Жрать давай. Или я…

– Заткнись.

Пока разводили огонь в очаге, вешали котел, Укс небрежно кинул оборотню остаток лепешки и кусок колбасы.

Повеселевшие после сытной еды штаб-братья ухмылялись:

– Во жрет!

– Дарки, они ж без Слова в душе, что те крысы, лишь одно держат на уме. Глотай, тварь, – Укосс швырнул в оборотня полусгнившей луковицей. Лоуд поймала, с хрустом оттяпала от подачки уцелевшую половину. Жуя, туповато улыбнулась штаб-брату, с губы свесилось жухлое колечко лука.

Понятно, дурень Укосс теперь первый на очереди.

Похлебки с бобами, мукой и бараниной – густой, аж ложка стояла – было вдоволь. Наевшиеся шпионы продолжали смеяться над оборотнем, хлебавшей остатки прямо из котла, – Лоуд неловко сжимала ложку в кулаке, подбородок жиром обляпан, и вообще выглядела даркша на редкость гадостно. Укс с тревогой подумал что пустоголовая вне себя от злости. Надо бы у нее нож забрать – полезет всех прямо сейчас резать. Подошел, дал тряпку, проверяя веревку и ошейник, прошептал:

– Уймись. Позже разберемся.

– Нет. Не позже. Закудхали, – процедила Лоуд и вновь придурошно разулыбалась штаб-братьям.

Очаг потихоньку угасал, с непривычной сытости всех тянуло в сон. Неспешно беседовали, расстилая плащ. Укосс вышел в дворик, облегчиться. Оборотень, сидевшая было смирно, вдруг задрала юбку и принялась пристраиваться в углу.

– Э, тварь, совсем ума нет⁈ В хлеву, что ли? – возмутился Гиос. – Это дом мой!

Укс подошел к подопечной, отвесил пинка:

– Пшла во двор, крыса жирная.

Лоуд, обиженно взвизгнув, поползла к двери – телеса колыхались под рваньем. Шпионы морщились, Скат сплюнул в костер.

В уличной тьме оборотень мгновенно обратилась в бабу без возраста, поднялась на ноги.

– Не дури, – предупредил Укс. – Не время.

– Ты свободен, а, хозяин? – оскалила опасно-белые зубы дарк. – А мне терпеть? Стожильная, ющец меня загни?

– Дай хоть переночевать спокойно. Осмотримся…

– И так осмотримся.

Брат Укосс пыхтел в отхожем месте: сооружение было ветхим, с плетеной дырявой циновкой вместо дверцы. Десятник с неуемной подопечной неслышно подошли к вонючему сооружению. Лоуд усмехалась, а Укс поглядывал на дверь дома: выйдут шпионы, весьма хлопотно дело обернется.

Укос закончил с трудами тяжкими, завозился, откинул циновку, оборотень ударила его коленом в пах, заставив согнуться, накинула на шею веревку, что теперь заменяла привычную нашейную цепь. Десятник прихватил руки штаб-брата, не давая уцепиться за импровизированную удавку. Лоуд благоразумно сделала два шага назад, увлекая дергающуюся жертву за угол уборной. Рывком опрокинула-посадила улов на землю. Штаб-дурак дергался, пытался вырваться, но оборотень уверенно, без суеты стягивала петлю – Укс, удерживая жертву, с интересом наблюдал. Глаза штаб-брата по-рыбьи выкатились:

– Хрррр! Хрррр!

– Спокойней, брат, не так уж и больно, – утешил Укс.

Штаб-брат пинал сапогами дворовую землю, словно выпрыгнуть из петли пытался. Лоуд, улыбаясь, встряхнула жертву затянутой удавкой раз, второй…

– Хрр… – Укосс обмяк, но оборотень благоразумно не отпускала петлю.

– Умеешь, что ли? – поинтересовался десятник.

– Наверное, умела, – Лоуд хихикнула. – Но, вроде, когда ко мне самой петля не привязана, поудобнее затягивать, – даркша сняла с горла удавленника веревку, накинула себе на шею. – Полегчало, потаскаю еще.

Второй обрывок веревки у оборотня оказался припрятан под юбкой – в доме стащила. Ловко завязала петлю, накинула на шею трупу. Вместе затащили мертвеца в отхожее место.

– Провалимся, – обеспокоился Укс, слыша, как трещат подгнившие доски пола.

– Выдержит, – заверила оборотень, привязывая свободный конец веревки к жерди потолка.

Мертвец закачался, жердь ритмично поскрипывала.

– Низковато, – заметил десятник, глядя на свесившиеся в поганую дыру сапоги покойника.

– Э, такие герои высоко не летают, – оборотень с удовольствием оценила результат трудов.

Быстро пошли к дому:

– Я правильно понимаю? – Укс указал пальцем.

– А зачем мудрить? – оборотень приняла облик штаб-брата, что сейчас качался над дерьмом.

Укс поправил ей волосы и убийца вошла в дом. Десятник слышал, как Гиос спросил:

– Да вы там что, вовсе обделались от обжорства с непривычки?

– Эта ослиха тебе под забор льет, – мрачно ответил Укосс-оборотень. – Эх, не по себе мне что-то. Я вот думаю: зачем мы дурью маемся? Плыли, шли, а что истинно полезного во Славу Слова сделали? Эх, черви мы бездушные…

– Ошалел, что ли? – изумился Скат. – Пасть закрой, богохульствуешь!

– Я? Эх, воистину недостойны мы Слова, – брат-оборотень повернулся и вышел обратно во двор. Усмехнулся десятнику, вновь стал толстой бабой.

Через мгновение вошли в дом, Укс кивнул на дверь и удивленно сказал:

– Что это с братом? Не в себе? Чуть меня не сшиб.

– Вас сшибешь, – Скат поглядывал на равнодушную толстуху с новым интересом хорошо поевшего, но не совсем сытого человека. – Слышь, десятник, а как из этой уроды нормальную девку сделать? Говорят, можно заставить.

– Можно, – согласился Укс. – Но это баловство господин Аннисис настрого запретил. Не время сейчас плоть тешить.

– Да от кого убудет? – поддержал товарища Гиос. – Интересно ж глянуть. Заставь ее, поглядеть охота.

– Не, не положено, значит, нельзя. Я приказ нарушать не стану, – строго сказал Укс.

Товарищи уговаривали, помалкивающий Зикос выразительно морщился, потом сказал что даркша вообще не жрица – плоть тешить недостойна, и демонстративно вышел.

Со двора он заорал почти сразу. Шпионы рванулись из дома, Укс тащил за собой на веревке сонного оборотня.

Стояли у отхожего, смотрели как покачивается удавленник. Оборотень натягивала привязь, хныкала и пятилась, – боялась мертвецов.