Текст книги "Десанты"

Автор книги: Юрий Валин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

В центре, в направлении "на колхоз", атаковали самоходки с десантом, но наши там держались крепче, хотя за крайние дома мамалыжники все же зацепились.

– Пойду, пловерю, – сказал Гельман, напихал в подсумки обоймы, которые из-за тяжести не таскал, выкопал в углу из-под тряпья каску и ушел в траншеи.

Марина осталась за старшую. Вскипятили вместе с Ефимовной воды, вытащили наружу старшину умершего. Немцы били люто – хором завывали шестиствольные минометы-"ишаки", земля непрерывно дрожала. В воронках под яблонями земля осела – пришлось вновь засыпать вылезшие сапоги и головы, лишь плащ-палатками и пилотками прикрытые. У Ленки Беленькой рука высунулась – не везло девчонке. И письма не дождалась, и бомба та случайная не вовремя упала, да и сейчас мертвенькой покою нет. Присыпали подругу. С четверенек подняться было нельзя – осколки с яблонь последние ветви срезали, по камням осыпавшегося забора пули так и щелкали. Марина сказала:

– Наверное, мне тоже надо. В траншею. Что здесь сидеть?

– Сиди уж. Ты що, ворошиловский стрелок? Там обойдутся, а тут без нас никак. Заволнуются калеченые...

В Подвале действительно было дурно. От близких разрывов оседала земля, шатались камни пробитого свода. Стонал морячок с развороченным животом – не было ему облегчения, отмучиться никак не мог. В эти стоны ввинчивался рев штурмовиков – заходили снова и снова, проскакивая дым, пускали бледные стрелы "эрэсов". Казалось, вот-вот и в Подвал угодят.

Где-то в середине дня стало чуть тише, немцы с мамалыжниками подвыдохлись, да и с Тамани наша артиллерия не так активно била – видимо, снаряды берегла.

Уже в сумерках румыны еще чуть продвинулись. Говорили, специальные какие-то мамалыжники – "горные стрелки". Что ж им, скотам, в своих горах не сиделось?

Пришел Гельман. Живой. Поставил винтовку:

– Одного точно свалил. Да, не зля ходил. К нам штаб дивизии пелеходит.

Действительно, КП дивизии, каким-то чудом не разбомбленный в своем бункере днем, перебрался в блиндаж морского батальона. Это близко. Значит, сюда немцев точно не пустят.

Ночью было легче. Снова жужжали «кукурузники», сбрасывали патроны и мины. Саперы тащили противотанковые «блины» прямиком к центральному «на-колхозному» направлению. Говорили, что комдив контратаку готовит. Тогда Марина впервые услышала о прорыве. Не верилось.

На море опять дрались – тарахтели пушечные автоматы, мелькали едва видимые трассеры, потом включилась немецкая артиллерия. Тонул метрах в двухстах от берега наш тральщик, горел понтон (При попытке прорыва в ожесточенном бою погибли РТЩ-398 и понтон ?3. Бот ПВО-25 подобрал раненого моториста с тральщика, больше спасенных не было)...

Один из катеров все-таки прорвался. Разгружали боеприпасы. Марина не знала, как о катере прослышали, но все кто был в сознании, зашевелились, застонали. Кто шевелиться не мог, просто смотрел. Ефимовна с кружкой ходила, поила, ворчала – "терпите, не ворохайтеся, никого не забудут". Сержант Шведова врать не могла – у берега раненых куда больше чем в Подвале. В эту ночь всех точно не заберут...

Не слишком милосердна была санинструктор Шведова. Уж уродилась такая. Эгоистка и дура. Людей бы утешить, а ведь ни о чем не думалась, кроме того, что на севере, за Керчью, все замолкло. Утром и там жутко громыхало – атаковала со своего плацдарма Приморская армия. Но не пробилась.

Ушел катер с ранеными (Бот ДБ-5 был последним катером пробившимся в действующий Эльтиген. Он доставил 4,2 тонны боеприпасов и 12 человек, (или 15 человек, если для художественно достоверности отклониться от исторической). ДБ-5 удалось вернуться, пробиться сквозь заслон и дойти до Кроткова. Бот вывез с плацдарма 26 человек). И о Большой земле напоминали лишь урчащие во тьме, а то и скользящие с выключенными двигателями, бипланы. Падали из беззвездной тьмы посылки с консервами и патронами...

Марина вроде дремала, перевязывала, топила печурку, принимала-считала консервы для раненых, вскрывала банки, пыталась кормить и поить, пила кипяток сама. Чистила тарань Гельману – уроженец Белгорода обращаться с вяленной рыбой вообще не умел. Ничего Шведова не помнила и все запомнила – может, уже знала, что считанные ночи Подвалу остались?

5 декабря началось с грохота. Немцы били чем-то жутким (В немецкой артподготовке участвовали 210-мм мортира и тяжелые реактивные установки) – часть свода рухнула, хотя взорвался тяжелый снаряд где-то у моряков. Марина с фельдшером выкапывали из-под камней раненых, Ефимовна охала, пыталась встать – ей сильно зашибло ногу.

В 9 часов утра немецкие самоходки прорвались к каменоломням в пятистах метрах восточнее колхоза. Обнаглели и поднялись с земли румынские пехотинцы. В нашем 1337-м полку в траншеях были все, кто мог стрелять, включая лично комполка. Может и не удержались бы, но дельно помогали штурмовики...

Враг наседал со всех сторон. Прорвавшиеся "штуги" развернулись, ударили в тыл нашим у высоты 56,7. Попятился 1331-полк...

Днем была пауза. Немцы и мамалыжники перегруппировались, ударили с новой силой. Жечь самоходки было нечем, наши огрызались, вновь пятились. К 16 часам вся южная часть плацдарма оказалась у врага. Остатки 1337-го отошли в третью траншею, идущую вдоль западной окраины поселка, и в подвалы домов...

...Бой шел прямо над головой. Часы, оставленные Гельманом, встали, но, судя по всему, пора было идти за водой. Марина, взяв ведро и малый бидон, выползла во двор. Яблонь за развалинами уже не было видно – совсем порубило. Рядом бил короткими очередями пулемет – Марина слышала, как звякают гильзы. Красные странные сполохи мелькали за хатами, словно живые змеи вились-ползали по разваленным стенам.

– Огнеметами фриц жжет, – сказал боец, набивающий пулеметный диск под прикрытием остатков забора. – А ты далече собралась?

– За водой.

– Это к берегу. А может и у моряков есть, – рассудительно произнес первый номер и дал экономную очередь. – А ну, за танк пшел, сука! Ага, не успел, б....!

– Миша, ты чё? – укоризненно заворчал заряжающий.

– Виноват. Отвлекся. Давай мне полную "сковородку" и за угол отползаем. Демаскируем больничку. А ты, сестричка, к берегу мотнись. К морячкам сейчас тоже рискованно. Много вас там, под камнями?

– Сорок один раненый.

– Много. Плохо. Как же вы так? – боец вздохнул. – Да ты не стой столбом, мигом спилят...

Пулеметчики полезли к соседним развалинам. Марина на миг приподнялась над камнями – разглядела какую-то угловатую развалину шагах в ста. Груда, освещенная заревом, вдруг шевельнулась – отчетливо крутилась гусеница, подминающая жерди сарайчика. Танк...

Марина свалилась в траншею, но пройти далеко не смогла – всё сплошь разворочено. Лежал убитый, дым несло над самой землей – дышать нечем.

– Шведова, ты куда навострилась? – навстречу ползли двое.

Марина узнала старшину из санбата, вместе с санитаром он волок знакомый бачок с пресной водой.

– Я уж думала, не придете. Навстречу...

– Вот смешная. "Навстречу". Да тут все так перепахали. Прям заблудиться можно. Сама-то донесешь? Давай перельем.

Журчала вода, наполняя ведро. Засвистело на головой – санитар прикрыл ведро грудью. Бухнуло, пропели осколки мины, – мимо.

– Вот же б... – сказал грубый старшина.

– У нас там танк рядом. И огнеметчики...

– Отобьют, – уверенно сказал старшина. – Огнеметчики-говнометчики. Отобьют. Но ты, Шведова, будь готова. И воду не разлей...

К чему быть готовой, Марина не поняла. Воду донесла, правда, порядком натрусилось в ведро мусора. Но так всегда бывало...

Отбивались из углубленных, переделанных в доты подвалов поселка наши стрелки. Горела на стенах и в воронках огнесмесь. Пробиться дальше немцы не могли. Но от позиций 1337-го полка до пристани оставалось всего ничего.

Ночью прямым попаданием накрыло подвал у развалин конторы. Сорок тяжелораненых, врач... Всех. Марине рассказал санитар из медсанбата – принес последние бинты – неполная сумка.

Марина дважды входила 'подышать'. Стреляли мало, зато стучали лопаты и кирки – бойцы восстанавливали траншеи и пулеметные гнезда, зарывались на новых позициях.

6 декабря немцы и румыны атаковали в 9:00. Напоролись крепко – за ночь наши успели организовать систему огня. Но враг напирал – при поддержке самоходок миновал каменоломни, вышел к склонам Маячной высоты. Здесь румын остановили – на высоте 37,4 и Маячной наши держались. Но вновь и вновь заходили на оборону 1337-го полка немецкие пикировщики. Наших 'ястребков' было мало – мешать 'штукам' не успевали.

В 14 часов начался штурм Маячной высоты. Около 16 часов ее пришлось оставить. Фашистам удалось взять и южную половину поселка, захватить тяжелораненых в подвалах. Практически плацдарм был рассечен надвое.

С более спокойного северного участка обороны комдив снял две роты. Из них и учебной роты была сформирована ударная группа. Перед контратакой Гладков дал последнюю радиограмму с плацдарма: 'Противник захватил половину Эльтигена. Часть раненых попала в плен. В 16:00 решаю последними силами перейти в контратаку. Если останемся живы, в 22:00 буду выполнять ваш 05 '( Приказ командования армии о прорыве с плацдарма). С таманского берега помогли огнем, и после пятиминутного артналета сводная группа контратаковала. В рукопашном бою противник был выбит, половину поселка и раненых вернули...

Выносить умерших из Подвала было невозможно – в провале выхода лежали бронебойщики, стерегли самоходку. Марина слышала, как считали патроны. Оставалось восемь пэтээрошных...

...Потихоньку стихало. Вечер, наверное. В дыму пасмурное небо было не разглядеть. Гельман не вернулся, продуктов тоже не несли. Марина вскрыла пять банок из НЗ.

– Худо, – сказал сержант с раздробленным бедром. – Видать, выдыхаемся.

– Уйдут. Бросят нас, – прохрипел сапер, следя за Мариной блестящими горячечными глазами. – Пойдут на прорыв и бросят.

– Глупости не болтай, – резко сказала Марина и тряпкой вытерла розовую пену с губ сапера. – Тебе вообще разговаривать нельзя.

– А что можно-то? Ну, чё опять плачешь-то?

– Глаза такие – от дыма слезятся. Капли мне в госпитале капали...

– Не ври, нашла о чем...

Сапера перебил гортанный настойчивый голос – грузин-лейтенант бредил вторые сутки. Ни слова не понять. Как принесли, все дергался, встать пытался, успел Ефимовну уговорить, начал письмо диктовать, и всё... Уже, наверное, свою Ингури видит. Невеста, что ли? Видный парень, жгучий...

Качнулась плащ-палатка, натянутая у прохода, впустила холод и дым. Сгибаясь, вошли двое: начальника санитарной службы Марина знала, второй офицер незнакомый – среднего роста, в новом ватнике, продранном лишь на одном локте. С Большой Земли, что ли?

Начальник санслужбы кашлянул, поморгал, пытаясь хоть что-то рассмотреть в тусклом свете пары коптилок:

– Товарищи! Тут такое дело... Нам поставлена задача на прорыв. Через час уходим...

В тишине слушали. Ждали этого, теперь молчали, лишь дыхание десятков людей, хриплое, натужное Подвал наполняло. Мгновение, даже не стонал никто. Потом разом закряхтели, зашевелились даже те, кто шевелиться не мог. Встать смогли трое, поковыляли к выходу.

– Бушлат возьми, – сказала Марина полуголому, с забинтованной грудной клеткой, бойцу.

– Куда его? На голову? – прохрипел раненый, – шевелить одной рукой он совсем не мог – осколком ключицу перебило.

Ефимовна молча накинула ему на одно плечо шинель. Раненые выбирались наружу, в сырость и перестук выстрелов.

– Будьте живы, – сказал, не глядя ни на кого, начсанслужбы и пошел следом.

Второй, новенький, стоял, смотрел на подвал, словно запомнить хотел. Так бывает – с непривычки духота и кровь как обухом бьет. Бывает, из траншеи бойцы зайдут, дуреют, хоть нашатырь подноси.

Марина смочила тряпку, склонилась к лейтенанту – замолк грузин. Сейчас отмучается. После смерти, иной раз, красивее становятся. Чаще, конечно, наоборот.

– С документами, кто может, разберитесь, – сухо сказал новый офицер. – По национальностям, званиям. Лишнего оставлять не нужно.

– Да нам всё едино. В одном теперь мы звании, – кашлянул сапер.

– По-разному выйти может, – сказал офицер. – Если кому полегчает, к берегу выбирайтесь. Ночью катера подойдут.

Марина чувствовала, что у нее дрожат руки. Спрятать бы их куда. Шел бы он, командир чертов. Какой берег? Уж уползли все, кто мог.

– Эй! – сказал офицер. – Санинструктор...

Марина обернулась.

– Со мной идёте, – незнакомец смотрел из-под каски. – Бойцы поймут. Здесь все сознательные.

– Не могу, – сказала Марина, да вышло что-то ужасно невнятное. – Так нельзя. Бросать нельзя. Да и не дойду я никуда.

– Звание? – кратко, и вроде бы негромко, рявкнул офицер.

– Сержант Шведова, – Марина машинально попыталась выпрямиться, тюкнулась макушкой о потолок.

– За мной, Шведова. Личное оружие, патроны. Не на танцульки.

– Правильно, – сапер усмехнулся, скашлял на подбородок. – Но ты ее и на танцульки опосля тож своди.

Марина суетливо вынула из сумки последнюю банку тушенки, отдала Ефимовне. Выдернула из груды тряпья свой карабин, ремень с подсумками...

– С Богом, – зачем-то сказала в спину Ефимовна...

Висела над развалинами ракета. У развалин школы коротко простучал автомат, ему ответил немецкий пулемет. Марина пыталась застегнуть ремень. В траншее сидело трое бойцов – видимо, ждали офицера. Хлопнула, заливая все мертвенным светом, очередная ракета. Марина в первый раз разглядела лицо офицера. Костистое лицо, немолодое, уже за тридцать, глаза холодные, отсутствующие. Сразу видно – штабной.

– Не плачьте, – он двумя точными движениями помог застегнуть ремень с подсумками. – По траншее к КП моряков. Там медсанбат собирается. Найдете?

– Да. Товарищ... майор, – Марина наконец разглядела майорские звезды. – Мне, наверное, лучше остаться. У меня ноги... Я же не дойду...

– Чушь. Добежишь. Без разговоров, бегом арш!

Марина потрусила по траншее, качаясь, отталкиваясь рукой от влажной края, машинально перешагивая через пустые цинки. Потом ползла по взрытому, цепляясь штанами за расщепленные доски, за проволоку. Ночь блестела, туманилась мерцанием ракет и слез. Шли, ползли, двигались в ту же сторону фигуры десантников. Их было еще много...

Отпустил Подвал санинструктора Шведову. Может, не всё еще. Не всё...

6 декабря 21.20. Десантники готовы к прорыву. Около 2000 человек, включая раненых. Все раненые вооружены. По плану остатки 1339-го и 386 морского батальона прорвали румынскую оборону. Слева и справа шли, соответственно, остатки 1337-го и 1331-го полков. Тыл прикрывали гвардейцы 335-го полка – около сотни бойцов. В центре боевого порядка шел медсанбат с 200 ранеными.

В 22.00 взлетела красная ракета, и десант пошел на прорыв...

...Марина шаталась, шатались все, кто шел на север. Недоедание, последние дни постоянного обстрела и напряженных боев обессилили бойцов. Румынские траншеи остались позади, но в это не верилось. Легко как-то вышли. Первые несколько минут казалось, что врага вообще нет. Шли колонной, между воронок и окопов. Потом впереди судорожно ударил пулемет, через несколько мгновений захлопали гранаты, вспыхнула короткая яростная стрельба. За спиной, на оставленном плацдарме тоже стреляли – группы прикрытия отвлекали немцев и мамалыжников. Повисли очередные ракеты – Марина видела спины бойцов, грязные повязки, автоматы, пристроенные, чтобы можно было стрелять одной рукой. Сзади тоже двигались бойцы. Санинструктор из 31-го помогала идти слепым ( Среди раненых было минимум двое потерявших зрение: капитан-лейтенант Н.А. Кулик и летчик сбитого штурмовика И.М. Моргачев). Марина опекала своих: прыгал, опираясь на доску долговязый Яша, шел пожилой боец с забинтованными, обожженными и раздробленными кистями обеих рук – на него повесили 'сидор' с дисками, остальные раненые, что в группу Шведовой вошли, разом как-то растворились среди бойцов. Перебрались через траншею – Марина первый раз видела так близко мертвого врага – румын валялся, вывернув шею, точно в стену траншеи хотел ввинтиться. Червяк бл....й...

Впереди была степь – темная, непроглядная. За спиной стреляли. Яша назойливым шепотом объяснял, как ему нужно подавать диски 'если що'. По лицу бил холодный дождь, Марина облизывала губы, падала, вставала, поднимала других, роняла карабин, поднимала его, искала и поднимала Яшкину доску... Ветви низкорослого кустарника, ставшие на холоде жестче стальной проволоки, раздирали руки и одежду. Потом под ногами захлюпало, зачавкало ( Десантники шли через заболоченную часть Чурбашского озера)...

– Стоп! Переобуться треба, – просипел Яша. – Потопим обувку. А у меня и так одна сапога. Папаше Лукичу-то что...

Сели на доску. Марина перемотала портянки 'папаше' Лукичу, разодрала запасную рубашку, намотала потуже Яшке и себе. Мимо брели люди. Все перемешалось, легкораненые, пулеметчики, связисты, все одинаково грязные, изнуренные до последней степени.

...Вода соленая, тяжелая как студень. Где по колено, где выше. Скользкая доска у Яши вырывалась, он падал, хватаясь за Лукича, оба с матом плюхались в воду – Марина здоровенных мужиков удержать не могла. Ползли, – черная соль лезла в рот, – плевались, вставали. Помог кто-то черный, неразличимый в темноте. Шаги, еще шаги, грязь... Рядом стонали и матюкались бойцы – эти, вроде и здоровые, но вот сил волочить пулемет не имели. Поминутно роняли – тело МГ уже в какую-то черную корягу превратилось. Старший пулеметчик ленты, навешенные на шею, всё пытался не окунуть...

Вроде мельчало – Марина запнулась, бухнулась на колени.

– То привычка, – сказал, задыхаясь, Лукич. – Мож, перекурим, а, хлопчики?

Топкое озеро кончилось.

Только сели, как впереди и правее вспыхнула стрельба. Яростная, короткая.

– Вот и посидели, – сказал Яша. – Двигаться нужно, а то змерзнем, та на фрицев наткнемся...

Снова вокруг были люди, оружие, хриплое дыхание. Волокли противотанковые ружья, цинки с патронами, гранаты. Падали, ставили на ноги, подпихивали друг друга. Марина споткнулась о вещмешок – да, вещи бросают, себя бы да автомат донести. Хоть с одним диском.

Сержанту Шведовой бросать было нечего. Вещмешок пустой оставила у озера – там и была-то рубашка запасная и мыло с зубной щеткой. В подсумках по две обоймы. Карабин никак оставлять нельзя. Штаны ватные? Нет уж, пусть в них, в родных, убивают.

Впереди снова стреляли, хлопали разрывы ручных гранат...

Мимо прошел кто-то из командиров – приглушенным голосом командовал 'подтянуться'. Дождь все моросил, люди брели на ощупь...

Окоп. Яшка поскользнулся, съехал в ловушку. Выбраться не мог – сил о доску опираться уже не было. Марина тянула за руку, потом сползла вниз, подпихивала. Едва выбрались. Лукич ждал, дал за 'сидор' ухватиться, встать...

Дальше. Пахнуло теплом. У остывающих углей плотно сидели бойцы. Дальше угадывался бруствер, за ним что-то с колесами.

– Батарею наши взяли, – прохрипел Яша. – Не ждали фрицы.

Кто-то тяжело пробежал мимо:

– Врач? Санинструктор есть?

Марина, застонала, поднимаясь: сначала на четвереньки, потом выпрямиться...

– Сюда, сестричка. Зацепила парня шальная...

Марине помогли спрыгнуть в траншею. Настил деревянный, площадка с ящиками, блиндаж – из снесенной взрывом двери воняло взрывчаткой и чем-то гавенным – не иначе, самой Германией.

Двое бойцов нагнулись над лежащим, – Марина пихнула ближнего в спину – обходить сил не было.

– Что?

– Да вот, в плечо его...

Лежал парень, скалился, ватник с плеча скинут. Разрезая гимнастерку, Марина подумала, что странный какой-то. Ну, да морда бритая, и вполне круглая, сытая.

– Вот, считай, первый бой, – жалобно сказал мордатый боец.

– Подсветите, кто-нибудь. Давай, подвинься на бок, – пробормотала Марина.

Подвинулся как-то странно, – всё к себе мешок угловатый прижимал. Бойцы прикрыли плащ-палаткой, на миг вспыхнул электрический фонарь...

– Что сияем? В блиндаж его занесите, – сказал кто-то смутно знакомым тоном.

– Да я сам, товарищ майор, – боец принялся подниматься, ухватил за лямку мешок...

– Иди уж сам-собой, Чашкин. Не забудем технику.

'Рация' – догадалась Марина.

В блиндаже вонючем все спотыкались с чертыханьем. Завесили дверь, вспыхнула пара фонариков. Под ногами валялись убитые немцы. Марина подняла измочаленный осколками табурет:

– Садись, Чашкин.

Ранение было слепым, кость, вроде бы, цела. Видимо, пуля на излете вошла.

– Жить будешь, – пробормотала Марина, привычно бинтуя. – Прочистят, зарастет мигом.

– Как неудачно-то, – морщился и вздрагивал круглолицый Чашкин.

– Что у вас? – в блиндаж шагнул офицер. – Так, Шведова, если не ошибаюсь?

– Я, – Марина оперлась локтем о табурет. – Ранение у вашего Чашкина не тяжелое. Надо бы пулю достать и канал прочистить хорошенько.

– Прочистим, – согласился майор. – А почему Чашкин мой?

– Тоже бритый, – машинально сказала Марина и села удобнее.

– Во контрразведчица, – сказал рослый боец в плащ-палатке. – Враз просекла.

– Отставить болтовню. Берите Чашкина, санинструктора и двигайтесь по маршруту к высоте. Только уже без случайностей. И вперед не лезьте.

– Товарищ майор, я... – начала Марина.

– Вы очень разговорчивая девушка. Сопровождаете раненого. Он нужен на высотах, в полном сознании, по возможности бодрый и готовый к работе. Приказ ясен?

– Да, – сказала Марина и вытянула ноги.

Майор ушел, бойцы возились, пытаясь надеть на охающего Чашкина ватник. Кто-то часто вздыхал в углу – посветили – немец с разодранной грудью.

– Тьфу, гадюка живучая, – сказал старший из бойцов. – Эй, подруга, вставай, выдвигаемся.

– Не могу, – чуть слышно сказала Марина.

– Чего? Вставай, говорю.

– Не могу. Хоть стреляйте, – чуть громче пробормотала Марина.

– Вот фокусница, – боец присел рядом, ослепил фонариком – Марина зажмурилась. Сил действительно не было. Даже к опрокинутой печке, от которой тепло шло, подвинуться не получалось.

Боец выключил фонарик, помолчал.

– Пять минут. И выходим. На вот, погрызи...

Марина сидела, грызла безвкусный шоколад. Во рту он таять не желал, сглатывался трудно. Бойцы негромко говорили, что-то о Солдатской слободке (южный пригород Керчи), о каком-то Юз-Ода (курган). Мелькал луч фонаря: сержант Шведова смотрела на немца, умирающий артиллерист на русскую девушку.

– Давай, глотни... – старший из бойцов сунул девушке фляжку.

Марина глотнула. Ой, ожгло. По горлу потекло жарко, рот разом наполнился сладостью шоколадной.

– Ну, подъем.

Снова шел дождь, штаны и телогрейка сто пудов весили, карабин на бок клонил и опрокинуть норовил. Наверное, шоколад с глотком того сладко-крепкого обманывал: сил не прибавилось, чуть теплее стало, зато усталость лишь острей ощущалось. Зато думать не надо – бойцы идут, старший сержант – Виктором его зовут – знает, куда ведет. Марина волокла ноги непослушные, раненого радиста за рукав на здоровой руке на всякий случай придерживала. Только непонятно, кто кого вёл...

Спуск... Грязь чугунными чунями к подошвам липнет. Подъем, ни зги не видно, бойцы ощупью о траву пытаются сапоги очистить. Сквозь зубы мычит радист – саднит ему плечо, пуля по кости ударила, пусть и не раздробила. Сзади – кажется далеко-далеко – стреляет, воюет плацдарм. Два десятка бойцов прикрытия под командой лейтенанта, да те, кто уйти не успел, да раненые, которым уходить сил не было – отвлекают. Сколь от Эльтигена отошли? Десять? Пятнадцать километров? Пулеметные строчки как швейные, рвутся, рвутся...

– Тебя как зовут?

– Сержант Шведова.

– Ага, сержант, значит. Ты, Шведова, за ремень мой возьмись. И тебе удобнее, и меня, если что, не завалишь.

– Я иду.

– Да вижу.

Ремень скользкий, но держаться удобно. Только перекашивается ремень – чехол с диском, гранаты. Зачем ему столько? Радист ведь. Рацию под плащ-палаткой сейчас Виктор несет – горбатый, здоровенный, автомат наизготовку. Второй сопровождающий ноги с трудом тащит – свой, эльтигенский. Откуда у людей сил столько?

Во рту сладко. У бати в погребе всегда две бутыли с медовухой стояли. У дядьки Сергея пасека была – меда дома хватало. С сестрой баловались, медовуху украдкой пробовали – дрянью казалась. Потом и вино испытывали, чего скрывать. До войны. Когда тепло было.

Пить хотелось. Сесть и никуда не идти...

...Еще балка. Впереди склон какой-то. Левее сараи или забор каменный.

Из темноты фигуры появились. Заговорили... 'Сесть, привести себя в порядок...'

Приводить в порядок сил не было. Марина, где упала, там и лежала. Рядом, вытянулся на спине, дышал тяжело радист. Нельзя ему лежать, застудится, даже не заметит.

– Чашкин!

– Я, – с трудом ответил радист.

Присели рядом двое – всё тот же майор, еще офицер с немецким автоматом. Кажется, контрразведчик дивизионный.

– Как самочувствие? – спросил майор, не обращая внимания на Марину.

– В порядке, – просипел Чашкин. – В относительном, конечно.

– Ну, всё в этом мире относительно. Считай, дошли. Скоро здесь начнут, а мы выдвигаемся сразу. В силах?

– Так лежать сильно прохладно, – пробормотал Чашкин. – Дойду. Главное, чтобы Витька с техникой не потерялся.

– За собой смотри, хрен однобокий, – отозвались из темноты.

– Идем группой, – сказал майор. – Еще не хватало среди домов друг друга искать. Всё, пошли, там отдохнете. Давай, Шведова, поднимай подопечного.

Не получалось. Самой встать не получалось. Колени не разгибались, карабин набок тянул.

Из темноты смотрели. Марина беспомощно замерла на коленях. Почувствовала, что щеки мокрые. Ладно, не заметят в темноте.

– Шведова, карабин мне, – кратко приказал майор, взялся за ложе...

– Не положено, товарищ майор, – стараясь не всхлипывать, прошептала Марина.

– Не дури, санинструктор, – устало сказал второй офицер. – Слушай, Варварин, пусть она с нами остается. Ну куда ей бегать?

– Угу, а ты мне взамен настоящего врача дашь? – майор потянул карабин, Марина слабо упиралась. Майор хмыкнул, полез под ватник:

– На. На время выполнения особого задания.

Марина взяла небольшой пистолет – он был теплый, приятный.

– Пользоваться умеешь?

– Да.

– Тогда вперед. Что сидим? Дозор, вперед.

Сержанта Шведову взяли за шиворот и поставили на ноги – колени подгибались, но держали. Марина сделала шаг за кряхтящим Чашкиным. Сзади майор возился с затвором карабина – видимо, проверить оружие хотел.

– Сержант Шведова, на Большой Земле доложите своему непосредственному начальнику, что майор Варварин дал вам пять нарядов вне очереди. За сугубо идеальное состояние вашего личного оружия.

– Есть, пять нарядов.

Кто-то из бойцов гоготнул, кто-то невнятно прокомментировал. Марина дала расстегнуть на себе ремень с подсумками и поплелась за Чашкиным. Майор шел сзади, ощупью возясь с карабином.

Шли вдоль склона – впереди угадывался большой подъем. Люди вокруг были: сидели и лежали, готовя оружие и проверяя гранаты. Подходили еще, падали на землю. Двое пулеметчиков – должно быть, те самые – ковырялись с МГ. Десант готовился к штурму...

После 20-километрового марша, уничтожив две немецких батареи и тыловые подразделения противника, захватив продсклад в Солдатской слободке, десантники готовились к атаке. В 5.30 остатки 1339-го полка и 386-го батальона атакуют северо-восточные склоны Митридата, восточные склоны будут штурмовать остатки 1337-го полка, по берегу и южному предместью Керчи ударят бойцы 1331-го стрелкового полка. 335-й полк отстал, к Митридату не придет, его личный состав будет пробиваться мелкими группами. Часть из них попадет в каменоломни к партизанам, кто-то пробьется на Еникальский плацдарм. Одна из групп обойдет Керчь с запада и полностью погибнет в бою у Булганака. Но в тот час, в кромешной тьме у Митридата в 5 часов утра никто не знал, как начнется и чем закончиться этот день...

(Изложенное далее описание боевых действий 7 декабря на Митридатском плацдарме отличается от событий, произошедших в реальной истории. Автор приносит извинения за эту вольность. Надеюсь, авторская фантазия сможет послужить лишним поводом для читателя обратиться к реальным документам и воспоминаниям очевидцев тех трагических и героических дней. Особенно хочется порекомендовать книгу Героя Советского Союза Василия Фёдоровича Гладкова 'Десант на Эльтиген' и замечательное исследование Андрея Ярославовича Кузнецова 'Большой десант'.)

– Спокойнее, без спешки...

Перевалившись через очередной забор, сложенный из ракушечника, Марина помогла Чашкину – спрыгивал радист довольно резво, но вот взобраться на преграду ему было сложно. Сзади подпихивал майор, помогал и Виктор – но на того шипели – рацию обязан беречь. Четверо десантников шли впереди – прикрывали. Нарваться на немцев или румын можно было в любой момент. Тыл группы прикрывал коренастый пулеметчик с 'дегтяревым'. Пока было тихо. И здесь, и у склонов Митридата. Где-то за городом, в двух-трех местах шла перестрелка. Вот, еще начали стрелять...

– Товарищ майор, мы к заводу слишком забираем, – сказали из темноты.

– Не ори и корректируй. Ты керчанин или я?

В просвете между длинными, наверное, складскими, строениями Марина увидела тусклый блеск моря...

За спиной ударили выстрелы. Даже не за спиной – наверху, на Митридате сверкали блеклые вспышки. Вот захлопали гранаты...

– Начали, – сказал майор. – Шевелимся, шевелимся...

Немцам обстановка была не ясна до 6.15. Сведения о прорыве крупной группы десантников штаб 5-го корпуса счел совершенно фантастическими. После колебаний, резервам: пехотной и саперной роте, самокатному взводу и роте охраны порта было приказано занять оборону на цепи гор Митридат. Но было поздно.

Десантники без шума преодолели проволочные заграждения и атаковали наблюдательные посты и подразделения артиллерийской разведки немцев. В блиндажи летели гранаты, выскакивающих солдат расстреливали в упор. Оказать какого либо сопротивления противник не успел. Через полтора часа все четыре высоты горы Митридат, участок берега у судоремонтного завода и бочарной фабрики оказался в руках десантников. Бой шел и в городе: небольшие группы десантников продвигались к северу, уничтожая штабы и узлы связи...

Группа Варварина находилась восточнее, ближе к порту. НП выбирали заранее, весьма тщательно, сейчас было главным не обнаружить себя...

– Нишкни, – приказал Виктор.

Марина сидела, привалившись спиной к стене. Мастерская была завалена металлическими шкафами, мятыми и пестрыми от ржавчины. Варварин с еще одним бойцом поднялся на второй этаж, остальные засели во дворе и дворовых пристройках. Должно быть, еще в 41-м во дворе разорвалась бомба – часть стены рухнула, ворота опасно накренились. Но обзор отсюда был отличный: бухта, порт, берег у судоремонтного, ближайшие кварталы города – как на ладони.

Антенну, наконец, закрепили.

– И как оно? – спросил изнемогший Виктор – с радиостанцией он был знаком весьма поверхностно и с антенной порядком замучился.