Текст книги "Загадки советской литературы от Сталина до Брежнева"

Автор книги: Юрий Оклянский

Часть третья.
РЯДОМ С ТВАРДОВСКИМ

Будучи членом редколлегии журнала «Новый мир», Федин работал в тесном содружестве с этим глубоко национальным поэтом. Многие годы то был удачный и плодотворный альянс.

Александр Твардовский при всей широте и многообразии творческого размаха, безусловно, был самым крупным из литературных «шестидесятников», то есть либеральных коммунистов, энтузиастов идей XX съезда, которых мне довелось наблюдать. Широколицый, скуластый, медлительный, грузный, неторопливой походкой властного и уверенного в себе хозяина, двигался он в помещениях руководимого им журнала «Новый мир».

Конечно, выдающийся художник шире всяких идеологических дефиниций. Но если иметь в виду некую идейно-политическую платформу, то означенное определение к нему все-таки приложимо.

Преобладающие черты «шестидесятничества» как общественного течения при этом можно обозначить так. Либеральный марксизм и то, что получило название «социализм с человеческим лицом»; атеистический гуманизм; дух антисталинизма (под прикрывающим флагом XX съезда партии); традиционное народолюбие русской классики… Все эти черты так или иначе представлены в общественно-политических воззрениях Твардовского, когда он вторично в течение 12 лет возглавлял журнал «Новый мир». Но, разумеется, они как-то проявлялись и ранее, в частности во время первого редактирования того же журнала (1950–1954).

Вот отчего при всех противоречиях и несхожести взглядов Твардовский в высших руководящих кругах страны оставался хотя и человеком с «вывихами», но все-таки своим. И это же обеспечивало многие годы возможности его близкого взаимопонимания и сотрудничества с главой Союза писателей Фединым.

Даже и формально Александр Трифонович в ту пору входил в высшие руководящие органы партии – член Центральной Ревизионной Комиссии КПСС в 1952–1956 гг. и кандидат в члены ЦК КПСС в 1961–1966 гг.

Но ведь и Федин тоже был марксистом, атеистом и социалистом, патриотом России, видевшим божество в литературе и искусстве, поклонником лучших образцов русской классики, человеком с тонким развитым эстетическим чувством. Разница между обоими писателями состояла не столько даже в оттенках воззрений, большей или меньшей их освободительной либеральности и гражданственности, сколько прежде всего в силе характера, в способности ради убеждений и признанных над собой духовных ценностей не останавливаться перед любыми жертвами, идти до конца.

Долгие годы советский режим старался относиться к А.Т. Твардовскому, большому поэту и непредсказуемому человеку, ласкательно, «душил в объятьях». Традиция была заложена еще в сталинские времена. Признания и награды – «пряники» – преобладали над ударами кнутом. Твардовский – трижды лауреат Сталинской премии (1941,1946,1947), лауреат Ленинской премии (1961), лауреат Государственной премии (1971). Депутат Верховного Совета СССР четырех созывов, член правления СП СССР (с 1950) и одновременно лишь с коротким перерывом секретарь правления СП СССР до 1971 г. Это был тот случай, когда власти всеми силами пытались вернуть «паршивую овцу», отбившуюся от стада.

Конечно, бороться было за что. Поэт, автор «Василия Теркина», был явлением редкостным и необычным. Духовный и стилевой заряд его творчества кратко определил один из близких друзей – Самуил Маршак. Имея в виду современную поэзию, он писал: «До Твардовского говорили о народе, здесь заговорил сам народ».

Но власти не чурались, как уже сказано, и болевых приемов, назидательных порок. Тем более что после назначения на пост редактора «Нового мира» в 1950 году Твардовский не раз давал к тому поводы (начиная с очерков «Районные будни» В. Овечкина).

Вообще, Твардовский был слишком самостоятелен и не спешил присоединиться к «партийной линии». Противоречил ей иногда даже с позиций консервативных. К примеру, продолжая работать над поэмой «За далью даль», в начале 1954 года он передал для публикации в журнале главу, названную с публицистическим вызовом, – «Так это было», о Сталине.

В ту пору в печати и устной пропаганде набирала силу сдавленная и чаще всего безымянная критика почившего неполный год назад «вождя всех народов». На страницах партийных изданий критиковали какой-то никому не ведомый «культ личности» руководителя, присущий якобы то ли народникам 70-х годов прошлого века, то ли их более современным последователям эсерам, то ли, может быть, даже японцам с их культом божественного микадо, хотя было ясно, что подразумевалось отношение к Сталину. Поэт всей душой противился этому, как ему казалось, официальному фарисейству. В предлагаемой главе были строки, дышавшие прямым общественным вызовом и оттого не допущенные в печать цензурой. В тексте главы, отпечатанной на папиросной бумаге, они ходили в Москве по рукам. Тогда впервые прочитал их и я. Протест против официального лицемерия засел в памяти:

 
Я жил при нем. И был я в праве
Мечтать до нынешнего дня,
Что в общем перечне названий
Он мог отметить и меня.
Что мог с досадою суровой
Иль с тайной радостью прочесть
Мою страничку, строчку, слово
Из тех, что будут или есть.
И что же? Горькая отрада
Иль, может, даже радость в том?
Что мне в стихах менять не надо
Того, что пел о нем, при нем…
 

Строки пронизаны внутренним протестом против скоропалительной перелицовки истории. Честному патриоту, мол, который самоотверженно и бескорыстно служил великой идее мирового социализма, не в чем себя упрекнуть и нечего стыдиться… (А значит: «в стихах менять не надо…»). Но так ли оно? Как вскоре окажется, еще как надо! Хотя бы в той же поэме «Страна Муравия»… Да и во многом другом!

Федин принадлежал к поклонникам поэзии Твардовского. Его привлекал сам внутренний замысел поэмы «За далью даль»: чтобы сбросить с себя идеологический морок опрокинутой и уходящей в прошлое эпохи, разобраться в себе самом и окружающем мире – поехать по стране, смотреть широко открытыми глазами, смело и непредвзято брать «за далью даль», пройти через очищение правдой. Честно писать всё, как оно есть, как видишь и понимаешь. Внутреннее очищение – в честности взгляда и правдивости исповеди…

9 мая 1953 года, прочитав в качестве члена редколлегии «Нового мира» очередные главы этого «путешествия» в даль пространства, в глубь времени и внутрь себя, Федин писал автору:

«Дорогой друг Александр Трифонович, что же мне сказать Вам о Ваших стихах?

Это – поэзия. И я не знаю сейчас других стихов, другого поэта, которые пробуждали бы во мне чувство, называемое поэтическим, с такой неоспоримостью, как Ваши стихи. <…> Мне еще трудно сказать, какую из глав я считаю сильнейшей по воздействию – Волгу? Урал? – какая картина меня больше тронула, забеспокоила, разволновала – отцовская кузница? Прошедшая война? Иль, может быть, размышления о поэте и его горьком дне бесплодья?

Все хорошо, и пока не знаю, что лучше, но наилучшее в том, что вот прочитал, а хочется почитать еще и еще.

И совсем превосходно, что нет никакой риторики, а все очень конкретно, вещно, просто. <…> Печатать, по-моему, вполне можно (в том, что нужно – нет сомненья). Вероятно, все же, что будут обиды. Критиков по призванью много ли у нас? А критики по положению не поступятся “угрюмой важностью лица”.

Но, слава богу, Вы “едете, едете”: это сопоставление поэтического подъема с радостями путешествия – прекрасно!

Ваш Конст. Федин».

И вот на этом фоне – глава «Так это было», воспевавшая прямо или косвенно деяния и образ недавно почившего вождя народов, безжалостного тирана. Как относиться к этому? Боль, переданная там, была подлинной, искренность написанного несомненной. Это был ожог души, пережитый миллионами людей. И Твардовский как народный поэт выплеснул боль пережитого. Но когда что-то сильно болит, искренними могут быть и самообманы.

Слепая вера вождю, пусть даже сопровожденная фрондой к вождям нынешним, хотеть того или нет, и для поэта, и для тогдашних почитателей текста на папиросной бумаге так или иначе была, конечно, болевым инстинктом самооправдания.

Федин тут оказался в числе единомышленников автора главы «Так это было». Тем более что и в его творчестве имелись страницы и даже главы (например, упоминавшиеся «военно-исторические картины» в романе «Необыкновенное лето» и т.п.), воспевавшие Сталина. Твардовский тоже написал немало стихов и даже поэм, восхвалявших деяния и мнимые триумфы сталинского режима. Но в данном случае оба руководящих «новомировца» еще многое были склонны списывать на «историческую неизбежность», оставаясь в целом в рамках партийной марксистско-ленинской идеологии, так или иначе приуменьшать трагедии и несчастья, сотворенные со страной.

В другом письме, 7 февраля 1954 года, Федин, за исключением мелких коррективов, по существу, выражал автору свою солидарность: «Дорогой Александр Трифонович, – писал он, – глава “Далей” хороша по поэтичности, с какой в ней оживлена новым голосом не новая у нас тема “отца”. Остановив прежний разбег глав “тормозами” стона, боли, Вы всю поэму сильнее скрепляете с нашими днями, – и это тоже хорошо. Наконец, хорошо то, что у Вас не только природа, труд и народ “озаряют светлей” пережитую утрату, но в самом признании зрелости поколения, наступившей с этой утратой, заключена светлая благодарность (?!) “отцу”.

Глава трагического отступления возвышает значение всего большого пути поэмы: он становится историчнее. Да и для самой лирики Вашей глава эта – несомненное приобретение.

Так как Вы ожидаете услышать мой голос члена редколлегии, то, извольте, буду официален: я – за печатание главы в 3-м номере журнала.

Одно замечание. Понимаю Ваше чувство гордости, что “…Вам в стихах менять не надо того, что пел о нем при нем”. Но в этой части строф меня остановило не только желание поэта сказать о своей гордости, но не меньше его саркастическое превосходство над всеми певшими “…в словах, повторенных стократ”. Мне кажется, глава так высоко поднимается над “славословием… льстеца”, что мотив лести, неожиданно здесь явившийся, в моем восприятии ослабил тему “отца”. <…>

Будьте здоровы, дорогой, крепко жму Вашу руку.

Ваш Конст. Федин».

Чашу начальственного терпения от поведения неуправляемого редактора между тем переполнили четыре статьи, ставшие знаковыми явлениями послесталинского духовного поворота, – публикации, что называется, прямо наоборот. Хрущевской идеологической команде прямо бы на них опираться, но она поступила наоборот. То были, в сущности, сугубо антисталинистские статьи – В. Померанцева «Об искренности в литературе», Ф. Абрамова «Люди колхозной деревни в послевоенной литературе», М. Щеглова «“Русский лес” Леонида Леонова» и памфлет М. Лифшица – о дневниках Мариэтты Шагинян. Вящей виной и крамолой расценивалось наверху при этом намерение главного редактора опубликовать в том же 1954 году собственную, как говорилось в секретном постановлении ЦК, сатирическую «идейно-порочную и политически вредную поэму «Теркин на том свете».

В колебательный этот и в каком-то смысле даже философский момент люди более ловкие и расторопные успевали иногда отметиться дважды – и «за», и «против».

Так повел себя, например, К. Симонов, о чем, правда, позже искренне сожалел. «Я знал, – публично признавался он в записках уже после кончины поэта, – у Твардовского есть горькая обида на меня за то, что я сначала слушал в его чтении большую часть поэмы “Теркин на том свете” и хвалил ее, а потом, когда он завершил поэму и зашла речь о ее печатании, не только не поддержал его, а, напротив, высказался против публикации поэмы в журнале… Его справедливая обида на меня еще несколько лет после этого стояла между нами…» («Несколько глав из записей об А.Т. Твардовском», 1973 г.).

Как раз в этот трудный час главного редактора решительно поддержал член редколлегии Федин. Об этом с благодарностью вспоминал сам Твардовский. Да не где-нибудь, а в открытом письме Федину от января 1968 года, целью которого была как раз критика его позиции в отношении повести «Раковый корпус» и судьбы Солженицына. В том самом письме, что ходило по рукам в литературной среде и печаталось за границей.

Между прочим, были там и такие слова: «…Федин – человек чести, человек, способный в любую минуту встать на защиту правого дела, прийти на помощь товарищу, – со ссылкой на мнение Маршака писал А. Твардовский. – Я сам имел возможность убедиться в этом, когда в труднейшей для меня ситуации 1954 года (имеется в виду канун решения о первом снятии с должности главного редактора «Нового мира». – Ю.О.) Вы нашли добрые слова в мою пользу, сказанные Вами “на самом верху” и переданные мне участниками того памятного заседания…».

Тем не менее в 1954 году Президиум ЦК КПСС внял аппаратным домогательствам чиновников Идеологического отдела – Твардовского сняли. И в редакторах «Нового мира» заменили более гибким и податливым К.М. Симоновым. Неспроста, стало быть, он за короткий срок высказывал два противоположных мнения обо одном и том же тексте…

Впрочем, жизнь шла по путаным дорожкам, так что через четыре года Твардовского вернули на тот же пост. Федин же оставался членом редколлегии при обоих редакторах.

На дворе стояла «оттепель». «Малярийная оттепель», как, имея в виду перепады общественных «температур», окрестил ее Солженицын. XX съезд партии (март 1956 г.) утвердил так называемый курс на ликвидацию культа личности Сталина и его последствий, на демократизацию общественной жизни страны. Многое тогда в этом направлении действительно осуществлялось и совершалось. Однако же нередко с хмурой оглядкой и дубиной за спиной, не раз пускавшейся в употребление.

По сравнению с лютой зимой сталинизма 1953 года на дворе расплывалась теплынь общественных преобразований. Но уже осень 1956 года отметилась кровавым подавлением венгерского восстания и первыми расправами с инакомыслием внутри страны.

И однако после десятилетий террора и кладбищенской тишины набирало темп духовное пробуждение. В период XX–XXII съездов партии возродилась надежда на возвращение к чистоте былых революционных идеалов. На этой волне возникло движение «шестидесятничества», развернули деятельность не только журнал «Новый мир», но и театр «Современник», Театр на Таганке Ю. Любимова, театр Товстоногова в Ленинграде… Создавалась богатейшая по соцветию имен литература, яркий кинематограф.

«Новомировство» под водительством А. Твардовского стало главным оплотом и наиболее ярким выражением духовного «шестидесятничества». Под синей своей обложкой журнал умел объединить все то лучшее и живое, что могло продраться и пролезть сквозь цензурные рогатки. Причем палитра имен была гораздо шире самого направления.

Перечень известен, но все же стоит повторить. Здесь печатались А. Твардовский, А. Солженицын, А. Ахматова, И. Эренбург, В. Гроссман, В. Катаев, К. Паустовский. С. Маршак, Ю. Домбровский, В. Некрасов, Ю. Трифонов, Б. Можаев, А. Яшин, В. Шукшин, В. Белов, А. Синявский, Ю. Казаков, В. Тендряков, В. Панова, И. Грекова, К. Воробьев, Ф. Искандер, В. Семин, В. Быков, Ф. Абрамов, Ч. Айтматов, Г. Троепольский, С. Залыгин, Г. Владимов, В. Войнович… Многие из этих авторов были впервые открыты и выпестованы журналом. А иные за отчетливую узнаваемость позиций и регулярность журнальных публикаций в обиходе даже так и назывались – «новомировские прозаики».

Под руководством Твардовского «Новый мир» превратился в собирателя здоровых духовных сил страны, в негласный орган литературной оппозиции. В какой-то зародышевой форме в ситуациях исключительных он даже играл роль оппозиционного режиму литературно-политического клуба. Выдающийся художественный и редакторский талант Твардовского, его честность, мужество и воля, – вот что прежде всего обеспечивало столь необычную роль подцензурному ежемесячнику, выпускаемому на уличном московском задворке, за Пушкинской площадью, группкой единомышленников.

Федин, как уже сказано, был членом редколлегии журнала «Новый мир» оба редакторских срока Твардовского (1950–1954; 1958 – февраль 1970). И если маститый прозаик временами исполнял свою должность иногда и без особых перегрузок, то работали они с творческим взаимопониманием. Доверяли друг другу. Первую книгу Ю. Трифонова – роман «Студенты», принесший Сталинскую премию сыну «врага народа», как помним, рекомендовал Твардовскому Федин. Он же на примере рукописи романа «Товарищи по оружию» пестовал прозаика Константина Симонова…

В 1961 году по предложению Федина и с его вступительной заметкой в «Новом мире» были опубликованы воспоминания вдовы расстрелянного Михаила Кольцова Е. Ратмановой-Кольцовой о муже и литературных событиях той поры. В № 9–10 журнала за 1965 год по рекомендации Федина и с его печатным напутствием публиковались мемуары В.М. Конашевича «О себе и своем деле. Записки художника». В июньской книге за 1967 год своей рекомендацией и предисловием Федин пробил появление на свет рукописи издателя «Алконоста» С.М. Алянского «Встречи с Александром Блоком». Список, в котором преобладают культурно-исторические ценности, можно длить.

Твардовский с Фединым совместно обсуждали некоторые поворотные явления литературного процесса (вроде, скажем, прозы Шукшина или дебюта Солженицына). Заодно действовали и в самых сложных ситуациях.

Вместе с главным редактором и его командой Федин в 1962 году твердо стоял, например, за публикацию повести «Один день Ивана Денисовича». Однако же на людях действовал иногда, может, уже с обретенной к той поре после публичных побоев и официальных возвышений тактической гибкостью.

Л. Сараскина в биографии «Солженицын» приводит такую дневниковую выдержку из дневника зам. главного редактора журнала: «Как записал В. Лакшин в июне 1962 года, Федин очень хвалил Солженицына. “Вы сами не знаете настоящей художественной цены этой повести Солженицына”. Но написать на бумаге отзыв боится. “Ну, вот только не знаю, как вы это напечатаете? – сказал еще Федин. – А папе (то есть Хрущеву) показывали?” – спросил он…»

Любая топорная заданность губит многоголосие жизни. В ту пору Федин был уже не только членом редколлегии журнала, но и первым секретарем Союза писателей СССР. А занимаемый пост диктовал, конечно, собственные правила политеса и обхождения.

Твардовский, напротив, впоследствии подчеркивал важнейшую роль мнения Федина при решении участи «Одного дня Ивана Денисовича». Причем отмечал это даже в неблагоприятный вроде бы для их отношений момент. В своем январском публичном письме 1968 года Федину по поводу запрета на публикацию «Ракового корпуса» А. Солженицына, получившем хождение в литературной среде, он писал: «Ваша высокая оценка рукописи, поступившей в “Новый мир” от безвестного автора, сыграла свою роль в ее судьбе: ставя вопрос об опубликовании ее, я особо ссылался на Вас…» («Иван Денисович», как известно, был напечатан «с ведома и одобрения ЦК КПСС».)

Отмечу вдобавок, что сам Твардовский, ближе знавший Федина и лично, и творчески по перевалам пройденных литературных дорог, относился к этому необычному члену редколлегии гораздо лучше и душевней, чем часть его редакционной команды, из числа молодых, не избегавшей поветрия расхожих московских литературных веяний насчет Чучела Орла.

Вообще в мировоззренческих позициях Твардовского и Федина было гораздо больше перекличек и совпадений, чем это представлялось иным энтузиастам и поклонникам журнального вождя «шестидесятничества».

Взять отношение к религии, начавшей стремительно возрождаться в хрущевскую эпоху. Твардовский был куда более рьяным и воинствующим атеистом, ее ниспровергателем, чем Федин.

Один только пример. Издавна, когда еще мало кто слышал о прозаике Вере Пановой, Твардовский выступил рьяным почитателем ее таланта. В первую послевоенную пору, будучи членом редколлегии журнала «Знамя», он пробивал на страницы этого журнала повесть «Спутники» – о передвижном военном госпитале фронтовых лет, который некогда довелось сопровождать Пановой. С этой яркой вещи и грянула тогдашняя слава прозаика. Она же определила и дальнейшие отношения двух писателей. Позже, в «Новом мире», по свидетельству зам. главного редактора Кондратовича, Панова входила в число нескольких авторов, которых Твардовский «читал, минуя отделы, и редактировал сам». Произведения писательницы всегда были желанными и долгожданными в редакции.

Но вот Вера Федоровна обратилась в верующего человека. После долгих трудов и исследований написала одну из лучших своих книг «Лики на заре». В сборнике исторических повестей исследовала зарождение и становление христианства на Руси и его переменчивые судьбы на разных исторических изворотах эпох раннего Средневековья. Обрисовала яркие живые фигуры первых христианских подвижников, в том числе тех, которые стали основателями Киево-Печерской лавры, вроде святого подвижника Феодосия… Показала реальные духовные трудности и сложности жития первых святых и религиозных просветителей, их отношений с мирским окружением, церковными и светскими властями.

Рукопись, как водится, оказалась в «Новом мире», на столе у Твардовского. И что же? Давний ее почитатель ответил острым исполненным ядовитой иронии письмом от 21 июля 1966 года.

На сей раз главный редактор не церемонился и в духе атеистических брошюр той поры крыл напрямую. Оценивая центральную вещь «Ликов на заре», Твардовский так пояснял причину отказа печатать повести: «Что же касается “Феодосия”, то тут просто получился образчик житийного жанра. Ведь Вы трактуете об известной эволюции христианской идеологии, о ее кризисе, сращивании с государственностью, а следовательно, вынуждены всерьез, без всякой иронии повествовать о пещерных подвижниках, умерщвлении плоти и т.п. Я уверен, что где бы это ни было напечатано, верующие будут вырезать этот рассказ, читать и умиляться, – давненько такого не доводилось воспринимать с печатной страницы. Словом, это оказалось совсем, совсем не ко двору журналу “Новый мир”…»

Беллетристическое обращение к судьбам религиозной идеи, да еще с мотивами ее приятия, в глазах редактора журнала «Новый мир» заслуживало лишь ядовитой иронии. Федин тут был куда ближе к традициям мировой классики – Достоевского, Толстого, Томаса Манна… Оставаясь атеистом, он допускал пользу религии как вида гуманизма и жизнеспасения на Земле.

Словом, в общественных позициях и взглядах обоих писателей было много общего. Это и позволяло им часто дружно и со взаимной пользой работать. Они вслушивались, как мы уже видели, в мнения и творческие подсказки друг друга. Совместно продумывали даже текущие «календарные» нужды и заботы журнала. Например, как лучше отметить 50-летие со дня смерти Льва Толстого, для чего Федин еще летом 1959 года выезжал в Ясную Поляну. Оба выдвигали для публикаций на его страницах оригинального прозаика И.С. Соколова-Микитова.

Этот человек был дополнительной объединяющей фигурой. Для обоих к тому же еще и как бы общим «мостиком» к Бунину.

На дому у Соколова-Микитова часто бывали оба – и Твардовский, и Федин. Иван Сергеевич обладал влекущим душевным зарядом.

Крестьянин по духу, охотник, рыболов, моряк, землепроходец, корневой «почвенник», ровесник Федина, он был старше Твардовского на 18 лет. Сблизились и подружились земляки со Смоленщины сравнительно поздно – лишь в 1955 году. Но Твардовский проникся к Ивану Сергеевичу почти сыновним чувством. Только сохранившаяся их переписка с той поры до 1971 года, по сведениям вдовы поэта М.И. Твардовской, насчитывает «примерно полторы сотни писем».

Что же касается Федина, то они с Соколовым-Микитовым взаимно считали себя побратимами. Ровесники, тогда еще тридцатилетние, они познакомились летом 1922 года в Петрограде, в редакции журнала «Книга и революция», где работал Федин.

Наделенный крупным самобытным талантом, без суетности и грызущей ревности тщеславия, довольствовавшийся чем Бог послал, лишь бы оставаться в ладу со своей совестью, более всего на свете ценивший простые радости бытия, доступные каждому, обладавший ясным умом и народной сметкой, Соколов-Микитов был для Федина образцом писателя и человека.

В начале 20-х годов Федин в летние месяцы стал приезжим завсегдатаем в деревнях Кочаны и Кислово на Смоленщине, в доме Соколова-Микитова. Большинство произведений сборника «Трансвааль» (1927 г.) и сама одноименная повесть выросли в итоге здешних пребываний. «Единственный ты у меня брат на этой земле», – вырывалось у Федина в письмах 1926 года. Теперь их переписка, более чем за полвека, занимает увесистый том.

В свою очередь Соколов-Микитов ценил в Федине дарованную тому способность «объясняться с историей», воплощать в картинах психологию людей во времени, движение эпохи, склонность того к многосложному искусству романа.

Словом, дружба этого городского человека и деревенского, эпика и лирика, вольного чувства и сфокусированной мысли, сердца и разума, если иметь в виду сравнительное преобладание того и другого в каждом случае, отчасти держалась и на взаимных различиях, даже на контрастах – не только на сходстве. Однако она была всегдашней.

«В лесной деревеньке Кочаны… – обращаясь через печать к Федину в связи с его 70-летием, вспоминал в 1962 году Соколов-Микитов, – ты дописывал свой первый роман “Города и годы”, там же зачиналась твоя книга “Трансвааль”… Прообразы “деревенских” героев рождались и жили на знакомых нам лесных скромных речках, воды которых извечно питают родную тебе великую русскую реку матушку-Волгу…»

Цель земного существования для сочинителя Соколов-Микитов однажды печатно определил так: «Художник – даже с малым, но истинным талантом, не может жить только для себя. Сердце его принадлежит людям. В этом его счастье и оправдание. Даже если согрешит, собьется с пути художник – нужно ему великодушно простить. Разве не чудо: биение моего сердца слышат тысячи людей! Самый страшный, смертельный грех для художника, его окончательное падение – ложь».

Сам Соколов-Микитов, знаток русского крестьянства, у которого представлена в сочинениях 20-х годов самая пестрая и неприкрашенная правда – «и мужики, и земля, и самогонщики, и всякая всячина первых лет революции в деревне», решительно запретил себе, например, касаться темы коллективизации, как она осуществлялась в стране на рубеже 30-х годов. В тогдашних условиях это значило бы лгать, притворяться или следовать государственной мифологии.

Александр Трифонович, автор поэмы «Страна Муравия» (1934–1936), всем сердцем любивший Соколова-Микитова, еще и в 1955 году сокрушался. Дескать, тот много «потерял, уйдя от коллективизации в дальние охотничьи путешествия, в Заполярье, ледовые походы и т.п.». (В этой тематике действительно находил себе пристанище Соколов-Микитов.) При любых обстоятельствах такое бегство, мол, «все равно не прощается художнику – оттого он и грустен, сам понимает, что жизнь прошла не на полную мощность».

Все оно так. Но нелишне было бы учесть и собственный горький опыт с поэмой «Страна Муравия». При мастерстве стиха произведение это – мифологический сказ, стилизованный под некрасовское «Кому на Руси жить хорошо». Вроде бы перенявшее простонародный речитатив великой поэмы, но во многих сюжетных поворотах и персонажах лишенное ее безоглядной правдивости. Из агитационного умысла проистекают упрощенные сюжетные картины и персонажи, поданные с нарочитой плакатной огрубленностью. Таковы здесь и вороватый кулак-перевертыш, бежавший из ссылки и ловко разыгрывающий теперь роль уличного слепца-попрошайки с фуражкой для монет на земле, и служитель православного религиозного культа, перекупающий у бывшего кулака украденную (!) тем лошадь Никиты Моргунка, и мифический народный заботник Сталин, в одиночестве разъезжающий со своей трубочкой по сельским весям, чтобы воочию, изнутри познавать народную жизнь, и горевые единоличники – заживо гниющие лежебоки, несусветные лодыри из бедствующей единоличной деревни и т.д. Выходит, колхозники – трудяги, а эти, злополучные частники, – лодыри…

Конечно, знавший трагедию «великого перелома» талантливый поэт, насколько мог, пытался не замалчивать правду. Из-под пера выходили картинки «раскулачивания», которому подверглась и собственная родительская семья:

 
Их не били, не вязали,
Не пытали пытками.
Их везли, вели возами
С детьми и пожитками.
А кто сам не шел из хаты,
Кто кидался в обмороки —
Милицейские ребята
Выводили под руки…
 

Но такие строки поэту удалось опубликовать лишь в 1966 году. А в 1937 году за неосторожную их декламацию под застольное настроение – их так называемую «пропаганду» – был арестован и отправлен на Воркуту ближайший его друг и почти однолеток критик и литературовед А. Македонов. В первопечатных же текстах сохранялись разве глухие намеки на Соловки или непосильные налоги на единоличников…

Была, правда, в поэме как бы уравновешивающая глава, взывающая к разуму и обузданию деревенских опричников. Тот самый воображаемый разговор Никиты Моргунка с плодом его фантазии – тоже воображаемым вождем, философски разъезжающим на коне со своей трубочкой по деревенским пределам. Моргунок смело вопрошает:

 
– Товарищ Сталин! Дай ответ.
Чтоб люди зря не спорили:
Конец предвидится иль нет
Всей этой суетории?
И жизнь – на слом,
И все на слом
Под корень, под чистую,
А что к хорошему идем,
Так я не протестую…
 

Конечно, назвать великую сталинскую революцию в деревне «суеторией» – шаг дерзкий. Но ведь говорящий ни в коем случае не злопыхатель. Этот чудак хорошо понимает, что «к хорошему идем» и какого-либо супротивничества и бузотерства ни по какой стати затевать не собирается. Переход к коллективному хозяйствованию, в колхоз значит лучше чем то, что испокон веков водилось на земле прежде. Моргунок лишь по-простецки, по-деревенски высказывает вождю, что дело это сложное и действовать надо осторожно и не торопко. Но ведь и сам вождь вроде бы не раз давал образцы сходных пропагандистских заявлений.

К тому же у него, Моргунка, отчасти деревенского чудака, вдобавок имеется еще и личная просьба, к которой могут, наверное, присоединиться и другие охотники до химер, коли таковые отыщутся. Надо лишь не травить, не гнать просящих, а дать им насладиться своими особенностями и чудачествами. Моргунок продолжает:

 
Теперь мне тридцать восемь лет,
Два года впереди.
А в сорок лет зажитка нет,
Так дальше не гляди.
И при хозяйстве, как сейчас,
Да при коне
Своим двором пожить хоть раз
Хотелось мне.
Земля в длину и в ширину
Кругом своя,
Посеешь бубочку одну
И та – твоя.
Пожить бы так чуть-чуть… А там
В колхоз приду,
Подписку дам!
 

Вот так – даже и подписку даёт!

 
…И с тем согласен я сполна,
Что будет жизнь отличная.
И у меня к тебе одна
Имелась просьба личная.
Вот я, Никита Моргунок,
Прошу, товарищ Сталин,
Чтоб и меня и хуторок
Покамест что… оставить.
И объявить: мол, так и так,
Чтоб зря не обижали,
Остался, мол, такой чудак
Один во всей державе.
 

«Один во всей державе» – это седьмая глава, близкая к зачину поэмы. Дальнейшее сказовое развитие и призвано убедить героя, а с ним и читателя, что все такие колебания и сомнения были от недомыслия и деревенской темноты. Моргунок, конечно, чудак, но он наш чудак, наш, во всех нутрях колхозный… А о необходимости чутко относиться к болезненному чувствилищу вековой крестьянской частнособственнической психологии и не перегибать с темпами коллективизации, то ведь опять-таки об этом не раз предупреждал и сам прозорливый вождь народов товарищ Сталин, начиная с известной своей статьи «Головокружение от успехов» (март 1930 г.)…