Текст книги "Клуб любителей фантастики, 2006"

Автор книги: Юрий Нестеренко

Соавторы: Андрей Буторин,Вадим Филоненко,Карина Шаинян,Андрей Щербак-Жуков,Татьяна Томах,Яна Дубинянская,Сергей Федин,Алексей Лебедев,Марина Маковецкая,Сергей Криворотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Михаил Зуев
УМКА

Дождь все накрапывал с низкого серого неба; темнело. Полтора часа я бесцельно бродил по зоопарку, не зная, что делать.

Этот день начался как обычно, с обзвона клиентов. «Вы не передумали? Может, все-таки купите ту квартиру, что смотрели на прошлой неделе? Нет? А когда вам перезвонить? Никогда? Спасибо, всего хорошего». И далее в том же духе. Я работал агентом в «Джабраил-эстейт» уже пару лет и, хотя звезд с неба не хватал, числился на хорошем счету. Однако последний год зарплату не повышали, ссылаясь на убытки, хотя директора сменили себе за это время иномарки.

А после обеда случилось непонятное. Вызвал меня коммерческий директор Алексей Борисович и говорит:

– Помнишь «трешку» на Ленинском, что месяц назад забодал?

– Да.

– Так вот, она гнилой оказалась, – и он с интересом посмотрел на меня карими выпуклыми глазами, будто видел впервые.

– Да ну, не может быть, я все документы по десять раз проверял.

– Не «да ну», а неустойку тебе платить. С хозяином сам будешь объясняться.

Скоро я уже входил в кабинет генерального директора. Он, как обычно, сидел в шикарном кожаном кресле и делал вид, что работает на компьютере. На самом деле он просто играл в «Дум».

– Что ж ты так облажался? – спросил он, отрываясь наконец от экрана и зорко меня оглядывая.

– Не может быть, Джабраил Мусаевич, все было чисто. Уверен, тут какая-то ошибка, давайте вместе документы посмотрим, – внутренне содрогнувшись, ответил я.

– Ну уж нет. Тебе, ослиная голова, анализа мочи дать нельзя. Никаких документов ты уже не посмотришь. Вноси двадцать тысяч баксов неустойки и выметайся отсюда к свиньям собачьим, – и снова уткнулся в монитор, где, воспользовавшись паузой, вовсю развоевался страшный монстр с огнеметом наперевес.

Из кабинета я вышел ни жив ни мертв, собрал барахлишко, отпросился у начальника отдела, который сочувственно покачал головой и сказал на прощанье:

– Ты уж не обижайся, просто концепция изменилась. Решили, значит, взять тебя за хобот. – И выразительно возвел очи горе.

Домой, где я жил один, возвращаться сразу не хотелось, и в конце концов я оказался в зоопарке. Стараясь укрыться от дождя, спустился под смотровую площадку у вольера белых медведей. Там не было ни души, и царил полумрак, только голубели окна подводного обзора. На стенах и даже стеклах виднелись надписи, сделанные, вероятно, подростками в целях самоутверждения.

Среди всяких «рэпов» и «децлов» выделялся странный значок, похожий на кусок фотопленки с кадрами, который повторялся почти на каждом окне. Я попробовал его стереть – и с удивлением понял, что он нацарапан с другой стороны, снаружи. «Наверное, строители развлекались», – подумалось мне.

Неожиданно из мутной глубины показался белый медведь и сунулся мордой к самому стеклу, смешно перебирая лапами. Его изжелто-белая густая шерсть красиво колыхалась в воде. Он серьезно поглядел на меня, потом несколько раз открыл и закрыл пасть, будто собираясь что-то сказать. Пузырьки воздуха рванулись вверх, зверь перевернулся на спину и уплыл.

«Красив, зверюга!» – подумал я, хотя напускное добродушие его морды напомнило лицо известного уголовного авторитета. И собрался было уходить, как медведь появился снова, с зажатым в передней лапе то ли осколком камня, то ли обрезком арматуры.

Уцепившись за бетонный выступ, он стал сноровисто царапать по стеклу, прямо на уровне моих глаз. Скоро я увидел уже знакомый рисунок: схематичное пересечение прямых. Потом, поймав мой взгляд, зверь оттопырил большой коготь на передней лапе и, ткнув им вверх, стал всплывать. Как во сне, побежал я по лестнице на воздух и заглянул в вольер.

Там было три медведя. Двое поменьше играли, а третий сидел на задних лапах у скалы, забавно сложив передние на животе, будто чего-то ждал. Завидев меня, он сразу оживился и помахал мне. Удивляясь сам себе, я крикнул:

– Чего тебе надо? Решетку?

Он отрицательно качнул головой и стал перебирать передними лапами, будто взбираясь по лестнице, а в придачу вытащил из-за спины обрывок веревки.

– Веревочную лестницу? – догадался я. Умка быстро кивнул большой грязной головой и одобрительно захрипел.

– Что вы тут орете? Уходить уже пора, семь часов, зоопарк закрывается! – неожиданно раздался со стороны громкий голос, и я заметил мужика в зеленой форме, идущего по дорожке. Медведь, услышав голос сторожа, встал на четвереньки и неуклюже скрылся в пещерке. А я побрел к выходу, пытаясь осмыслить впечатления бурного дня.

Ночью я спал плохо, мне снился умка, сидящий за компьютером, и директор, пытающийся вылезти из вольера, чтобы со мной разобраться. Под утро, в полудреме, я задумался, кто же этот медведь. Инопланетянин, наблюдающий за людьми с неясными целями, а может, в зверя после смерти переселилась душа человека, например шамана или какого-нибудь колдуна? Вдруг он сможет мне помочь?

В тот же день, взяв больничный, я помчался выяснять подробности о злосчастной «трешке». Никаких концов обнаружить не удалось, несмотря на связи и щедрые посулы. После обеда, вспомнив зоопарк, я купил в хозяйственном капроновый канат, деревянные черенки и скоро уже стоял у знакомого вольера с импровизированной веревочной лестницей в спортивной сумке.

Вчерашний медведь лежал на боку под скалой, грустно глядя в небо, но, увидев меня, сразу встал и подошел к воде. Дождавшись, пока отойдут старушка с внучкой, маячившие с другой стороны ограждения, я зацепил лестницу за кронштейн и сбросил ее вниз. Зверь тут же прыгнул в воду, подплыл к отвесной скале, переходящей в обзорные окна, и с неожиданной ловкостью полез вверх. Я инстинктивно оглянулся. Вокруг не было ни души, лишь около жирафятника кто-то курил на скамейке спиной ко мне.

«А вдруг сожрет», – похолодел я от неожиданной мысли, но было уже поздно. Умка, тяжело отдуваясь, вылез и, перемахнув через парапет, стал рядом на задние лапы. Потом, добро глядя на меня, как-то зашебуршился изнутри мокрой шкуры. Тотчас под мордой образовалась щель и стала стремительно расти, расширяясь вниз. И вот из шкуры, пыхтя и отплевываясь, вылез бородатый детина, страшно воняя бомжатиной. Он радостно улыбнулся, дохнув сырой рыбой, и протянул грязную ладонь.

– Эдуард, – прохрипел он еле слышно. – Спасибо, мужик, что выручил. Полгода уже тут сижу, обрыдло страшно, – и принялся сворачивать шкуру.

Подтянув могучим усилием воли отвисшую челюсть, я выдавил из себя:

– Чего ж сразу не сказал, что тебе надо? На хрена знаки на стекле рисовал?

– Да голос от холодной рыбы сел, еле говорю.

– А это зачем? – показал я на шкуру.

– Да так, денег кой-кому задолжал. У меня тут смотритель знакомый работал, а месяц назад пропал. И тут как раз из газеты узнаю, что Кукарачу наконец-то замочили. Одно к одному, думаю, надо ноги делать, а вылезти не могу, и голос сел. Стал знаки чертить. Народ только ржет. Ладно, бери шкуру, великая вещь, спецкомбинезон норвежских диверсантов. Пуля не берет, кевларовая, один погранец в буру продул.

Из нутра полусвернутой шкуры парень вытащил небольшой рюкзачок и бодро зашагал вразвалочку к выходу на Садовое кольцо. Скоро его тренировочный костюм исчез за поворотом, а минут через десять, спрятав вонючее спецобмундирование и лестницу в сумку, отвалил и я, по дороге прикидывая, что делать дальше. Но умнее корейской поговорки: «Из тридцати шести способов спастись лучший – это бегство», – в голову ничего не приходило.

Я подошел почти к самому подъезду, когда рядом остановился новенький «БМВ», и что-то екнуло в груди. Тонированное стекло передней двери плавно опустилось, и показалась физиономия генерального.

– Так значит, ты болеешь! – строго сказал он.

– В аптеку ходил, – ответил я, растерянно тряся сумкой, – один живу.

– Слушай, больной, – продолжал Джабраил Мусаевич все тем же тоном, – я вижу, ты обычных слов не понимаешь. Так вот, если через неделю двадцать тысяч долларов не заплатишь или свою вшивую квартирку на меня не перепишешь, убью на хрен, как собаку, – в минуты огорченья у него иногда прорезался акцент.

Гримаса отвращения исказила его гордое лицо восточного царя, он выплюнул жвачку, и машина рванула с места, распугивая прохожих.

На следующее утро в дежурной части милиции меня явно не ждали.

– Мы коммерческой деятельности не касаемся, вы же, барыги, не помогаете нам правопорядок охранять, – бодро отозвался лейтенант на мою грустную историю. – Вот когда убьют, тогда и приходи, а заявление можешь сюда сунуть, – он указал на толстую кипу исписанных листков и снова уткнулся в газетку с голыми девками.

Дома я развесил на балконе выстиранную в машине шкуру, собрал самое необходимое и, достав из бара загранпаспорт, прикинул, куда бежать от коварного начальства. В Европу не пустят – я в свое время играл в Германии на балалайке с просроченной визой. В Штаты – тоже: когда-то сдал в их посольство заявку на эмиграцию, но получил отказ. А в южные страны что-то не хотелось. Придется изыскивать внутренние резервы. Я снова рванул в зоопарк, но там меня постигло разочарование. Никаких следов приятеля Эдуарда найти не удалось, а зондаж сотрудников на предмет предоставления убежища окончился ничем. Все, кто имел отношение к белым медведям, пребывали в прострации. В «Макаке» уже появилась гнусная заметка под заголовком: «Голодные бомжи съели в Московском зоопарке всех белых медведей со шкурой и костями».

Но духом я, тем не менее, не пал, что-то подсказывало мне, что выход есть и он рядом. Вечером я залез в уже высохшую шкуру и был потрясен: там оказалось множество удобных карманов для всякой всячины, морда идеально подгонялась по лицу, обеспечивая хороший обзор, подвижными когтями можно было считать мелочь.

Неожиданно в памяти всплыла встреча выпускников школы и шустрый парень из параллельного класса, представившийся директором передвижного зверинца. Я тут же бросился к записной книжке… и вскоре выяснил, что он с удовольствием приютит у себя на год – полтора белого медведя, тем более с высшим образованием. Квартира моя была давно продана за выездом, машину я водил по доверенности, деньги лежали в надежном месте, а жена уже год как упорхала от меня в Нью-Йорк и вестей о себе не подавала…

Трайлер ехал бойко. Я, умаявшись с непривычки, заснул почти сразу после скромного ужина, несмотря на вонь и духоту. Однако посреди ночи меня все же разбудило странное постукивание. Открыв глаза, я увидел темнеющие в углу дальней клетки массивные фигуры. Спиной ко мне у зажженного фонарика возились горилла, которая еще утром, в Мытищах, сожрав гроздь бананов, жутко ревела и гулко била себя в волосатую грудь пудовыми кулаками, и гигантский ленивец, тогда же меланхолично жевавший в соседней клетке веник на потеху ребятишкам, не подозревая о том, что палеонтологи считают его вымершим более двадцати тысяч лет назад.

Застегнув шкуру, я потихоньку пополз на свет. Неожиданно горилла обернулась. Странно, но вместо свирепой морды на меня глянуло довольно симпатичное лицо мужчины средних лет, которое не портили даже желтые клыки на сильно выступающих вперед небритых челюстях.

– Хватит придуриваться, – добродушно сказал он, – садись лучше в нарды на победителя. У нас все серьезно, на пиво играем. Заодно поведаешь, как дошел до жизни такой.

Тут и гигантский ленивец оглянулся, сверкнув очками, достал из-за пазухи бутылку, лениво помахал ею в воздухе и, задрав вихрастую голову, с видимым удовольствием отпил из горла.

Пауль Госсен
СКРИПАЧ

Налево пойдешь – коня потеряешь.

Направо пойдешь – кошелек потеряешь.

Прямо пойдешь – жизни лишишься.

Назад пойдешь – ничего не найдешь.

Надпись на камне

(Из цикла «По ту сторону Молочной Реки»)

Эх! Только я залег в кусты крыжовника, только раскрыл последний номер газеты «На зеленый свет», только устроился, что называется, с комфортом, как сто несчастий сразу: в печенке закололо, в носу защекотало, подмышками зачесалось… Это у меня чувство такое особое за годы службы выработалось: едва лишь нарушитель на дорогу ступает, как на меня все напасти гуртом.

Отложил я газету, прислушался. В Заколдованном Лесу тишина, порядок. Слышно даже, как в Гнилых Болотах плезиозавры ссорятся. Ну, да делать нечего: чувство меня еще ни разу не подвело, значит, пора к встрече с нарушителем готовиться.

Много-много лет назад один мой родственник и коллега, не выдержав очередного обострения чувствительности, шлепнул себя по слабохарактерности. Ну и дурак! Я так сразу для себя решил: голову ломать над загадками Заколдованного Леса – это все равно, что ею, родимой, о ствол баобаба биться. Вон того, в три обхвата. Расшибешься – и только. Ведь это ж стоит только начать: одному удивишься – в другом засомневаешься, засомневаешься – с третьим вообще ужиться не сможешь… Нет уж, коль должен нарушитель «жизни лишаться», то и лишаю. И нечего здесь сопли пускать – работа есть работа.

Я снова прислушался. Минуты через две донеслась какая-то мелодия. Я даже сплюнул. Дождались: уже с магнитофонами стал нарушитель лазить. Не Заколдованный Лес, а туристический маршрут для праздношатающихся меломанов. Ну, я тебя! Вытащил я из-под лопуха большой наган, сунул его в карман джинсов, пробрался к самой дороге и спрятался за баобабом. Жду.

Вот и Заколдованный Лес почувствовал неладное. Травинка не шелохнется, жар-птица не пролетит, плезиозавры и те заткнулись. Все вымерло. Нарушитель идет! Традиция!

А музыка все ближе, ближе… Осторожно заполняет она Заколдованный Лес, мягко ступает по опавшим листьям, смущенно раздвигает заросли папоротника. И ведь хорошая музыка, вдруг подумалось мне, и совсем не магнитофонная. Такая она вроде слабая, робкая, что, кажется, вот-вот прервется, умолкнет, но уже в следующее мгновение она чуть задорней, чуть уверенней, чуть звучней.

Сто тысяч НЛО! Ведь белым по черному: «…жизни лишишься». Одна дорога чего стоит – вся костями усыпана, а на холме покосившийся, но внушающий уважение Замок Людоеда – целый год я его для устрашения нарушителей восстанавливал. Так нет – лезут. Вон скелет в золотых доспехах у поворота лежит. Два года назад рыцарь какой-то спьяну сюда сунулся. Не разглядел, поди, залитым оком надпись. А может, и вообще читать не умел. Красиво я его тогда с седла снял. Одним выстрелом, как в кино про индейцев. Коня я потом этому, что на левой дороге, отдал, а дурак-рыцарь так и лежит в своем золотом обмундировании. Ведь не грабитель я какой, а просто работа такая. А вон на березе коммивояжер за ноги подвешен. С неделю как болтается. Решил, что опоздает на Ярмарку, если поедет в объезд. Навалил телегу добра, достал где-то обрез и пуленепробиваемый жилет и попер напрямик. Левое ухо мне пулей поцарапал. Я тоже пальнул. Телега перевернулась, а коммивояжер залег за камень и отстреливался, пока патроны не кончились. Повязал я его и подвесил. Хоть и не люблю зверства всякие, но осерчал очень.

А музыка звучит уже совсем рядом: завораживает, плачет, смеется. Не было еще в Заколдованном Лесу такой музыки. Будит она что-то в тебе, что-то большое и трогательное, что, казалось бы, запрятано далеко-далеко, будит, и это что-то становится вдруг главным, и ты расправляешь плечи, и…

Я замотал головой: наваждение какое-то. Выругался и достал наган. А тут и нарушитель показался. Да, такого здесь еще не было: худенький какой-то, во фраке, с бабочкой, да еще на скрипочке наяривает. И так увлеченно, что нет ему дела ни до костей, ни до опасности. Футы! Псих.

Убедился я, что скрипач один, и вышел ему навстречу. Это момент всегда самый эффектный: кто штаны мочит, кто бежит. А этот остановился, опустил скрипку и смотрит на меня как-то странно.

– Эй, ты! – говорю, чтоб завязать разговор. – Я тебя сейчас убивать буду.

– Меня? За что? – ну и звонкий же у него голос! Волнуется, ясное дело. Глядишь, и заплачет еще.

– Как, за что? – удивляюсь. – Ты же правила нарушаешь. Зачем прямо идешь?

– Так ближе.

– Ха! Ближе… На тот свет ближе – это уж точно. Ты что, опаздываешь куда?

– Я иду в Уснувший Город. Сто лет назад его жителей заколдовал один очень злой волшебник. Слышал я, что разбудить их могут лишь звуки скрипки.

– Большое дело, – говорю. – Да только спят они сто лет, и лишний день роли не играет. А ты бы туда за этот день и окольной дорогой добрался.

А скрипач головой качает:

– Нет, здесь все сложнее.

– Что же сложного? – начинаю я закипать. – Времени достаточно? Достаточно! Так выбирай ту дорогу, где проход разрешен. Конь есть? Нет коня! Вот и топал бы налево. Там тебя никто и пальцем бы не тронул. И в Уснувшем Городе к утру был бы. А теперь мне забота: шлепнуть тебя, дурака, придется. – Ия многозначительно сунул ему в лицо наган.

Скрипач в ответ только улыбнулся:

– Но зачем искать окольные пути, если есть прямой?

– Сто тысяч НЛО! Запрещенная эта дорога! Неужели трудно понять? Прямая, но за-пре-щен-на-я!

– А почему запрещенная? – спрашивает этот придурок, и глаза у него такие огромные, что хоть топись. – Кем запрещенная?

– Запрещенная – значит, запрещенная! Традиция! Традиция, уходящая в века. Отец мой тут работал, и дед, и прадед. Теперь я.

– Но почему – нельзя? Кому будет хуже, если я пройду к Уснувшему Городу прямой дорогой? – И голос у него чистый-чистый. Ни боязни в нем, ни злобы – лишь звонкая нотка удивления.

И я понял, что влип. Потому что можно сколько угодно твердить «традиция» и «работа есть работа», но появился этот странный скрипач, заговорил, смутил, и я впервые в жизни почувствовал, что старых, добрых истин уже недостаточно. Ведь в самом деле, что случится, если скрипач пройдет через Заколдованный Лес прямой дорогой? Конец света… или просто необходимость в моей профессии отпадет и попрут меня в шею? И мне стало как-то неуютно, даже… страшно. И я замотал головой. Нет, нет. Только не расслабляться. Только не думать. Ведь стоит лишь начать, а там всякая ерунда в голову и полезет. И ждут впереди – одни бессонные ночи и сомнения, сомнения.

А скрипач не унимается:

– Традиции придумывают люди. Людям традиции и отменять.

Не дождавшись моего выстрела, Заколдованный Лес возвращался к обычной жизни: в зарослях вереска схватился с кем-то единорог, выполз на дорогу в поисках своего хвоста – изысканнейшего лакомства – гигантский питон.

Я сунул оружие в карман.

– Слушай, глупыш, – говорю, – кто тебя знает: может, ты и правда псих, а может, прикидываешься. Некогда мне здесь с тобой болтать, а убивать больного – чести мало. Иди-ка ты назад. До развилки – и ступай налево. А если кошелька нет, то можешь и направо. Только там мост уже месяц как отремонтировать не могут, так что, коль не плаваешь, то налево лучше. В общем, поспеши, и к утру будешь в Уснувшем Городе. И не вздумай сюда еще раз сунуться!

И я почувствовал, что ко мне возвращается всегдашняя уверенность. Однако ловко я выкрутился. Эх, и побежит он сейчас отсюда! Побежит, еще не веря в свое спасение, поминутно оглядываясь, теряя скрипку и смычок. Кто из нас не любит покрасоваться в роли бунтаря и героя? Но ведь не ценой жизни!

Но скрипач не побежал. Он стоял передо мной легкий и стройный, твердо стоял – и, улыбаясь, смотрел мне в лицо:

– Нельзя мне назад.

Заколдованный Лес качнулся и медленно поплыл вокруг меня. Я мог убить скрипача, мог пропустить в Уснувший Город – это уже не имело значения. Он победил. Я понял, что он меня сильнее… Ну и денек! Кой черт я вылез из-за баобаба, болтун проклятый! Кой черт не шлепнул скрипача сразу! Тут я пребольно ущипнул себя сквозь ткань джинсов за ногу, и вращение вокруг нехотя прекратилось.

– Почему нельзя? – спросил я уставшим голосом.

– Я скрипач. Я должен разбудить Уснувший Город.

– Сто тысяч НЛО! – заорал я. – Да не проснется никто от твоей музыки, пойми, наконец! Сгниешь на этой дороге.

Скрипач поднял скрипку:

– Я должен идти.

И тут я сорвался. Выхватил наган. Бах! На дорогу шлепнулась подстреленная жар-птица. Бах! Вторую пулю я всадил в баобаб. Бах! Третья звонко отрикошетила от золотых лат рыцаря.

– Прочь! Чтоб духу твоего здесь не было!

Вид у меня был самый устрашающий. Скрипач стоял.

– Я должен пройти здесь. Я не могу идти в обход.

– Но почему? – взвыл я. – Почему другие могут, а ты нет?

– Я скрипач. Я играю не только руками, но и сердцем. А каким станет мое сердце, если оно позволит мне выбирать окольные пути? Моя музыка не разбудит Уснувший Город.

Я сплюнул, поднял наган и прицелился.

Скрипач шагнул вперед.

Александр Абалихин
РОДНИК

Иван Андреевич потянулся. Только что ему снился приятный сон, содержание которого он уже не помнил. Однако хорошее настроение осталось. Солнечный зайчик медленно прополз по зеленым выгоревшим обоям вниз и вскоре пропал.

– Пора вставать, – решил Иван Андреевич.

Он вышел на веранду. Из приоткрытой двери кухни доносились ароматные запахи готовящегося дачного завтрака. Пахло яичницей, сардельками и укропом.

– Тоня, я за водой схожу, – крикнул жене Иван Андреевич.

– Только возвращайся быстрее, завтрак почти готов, – ответила жена.

Иван Андреевич взял ведро и вышел в сад. Воздух благоухал весенними ароматами. Можно было не спешить. Иван Андреевич шел по извилистой тропинке из желтого песка. Путь этот был известен ему до мельчайших подробностей, хотя за шестьдесят лет многое изменилось вокруг. Тропинка и окружающий пейзаж казались ему такими же, какими они были, когда он, десятилетний мальчишка, в первый раз с замирающим сердцем спускался к роднику. Ручей, как обычно, загадочно шумел на дне глубокого оврага, поросшего густой сочно-зеленой растительностью.

Иван Андреевич подошел к бочагу, наполненному прозрачной водой. Солнечные блики, пробивавшиеся сквозь полог деревьев, освещали песчаное дно водоема. На дне, в нескольких местах, вздымались мелкие песчаные водовороты. Родник давал начало ручью, который таинственно журчал, скрытый от глаз в высокой траве.

Иван Андреевич опустил ведро в ледяную воду. Ему показалось, что вода приобрела зловещий красноватый оттенок. Он отпрянул, успев выдернуть из воды ведро, и с опаской заглянул внутрь. Вода в ведерке была чистой. Но со дна бочага поднимались, клубясь, красные водяные дымки, будто под землей кто-то был ранен. Сердце Ивана Андреевича сжалось и заныло. Он попытался облокотиться на ствол ольхи, но рука его провалилась в пустоту. Иван Андреевич поскользнулся и упал на влажную землю, но тут же легко поднялся и осмотрелся вокруг себя. Что-то изменилось в овраге. Высокой ольхи рядом не было.

«Странно», – подумал он и заглянул в бочаг. Родник стал уже багровым. Итут он вспомнил тот день…

Иван Андреевич знал, что отца нет, но в то же время отец с мамой были сейчас на даче. Они собирали вещи. Отцу нужно было сегодня ехать в Москву, а оттуда, завтра, лететь в командировку на Урал.

«Только не сейчас!» – тревожно забилось сердце.

Иван Андреевич побежал на дачу. Он понял, почему ему легко бежать. Он снова был мальчишкой.

Ваня, опрокинув ведро, мчался наверх. Он бежал, задыхаясь и не видя ничего вокруг себя.

– Мама! Вода в роднике красная, как кровь! – крикнул он, вбегая на веранду.

– Что ты, Ваня, сочиняешь, какая кровь? – спросила мать.

Мальчик замер. Та, будущая жизнь, возникла у него перед глазами: родник с красновато-бурой водой, ольха и его больное сердце…

Откуда-то мальчик знал, что его отцу сегодня нельзя уезжать, а завтра – лететь на самолете.

– Папа, ты должен остаться, – твердо произнес он. – В роднике вода стала красной.

Отец удивился:

– Что ты, Ваня! При чем тут родник?

– Он предупреждает меня, папа. Кажется, я сегодня видел странный сон, – сказал мальчик, не справляясь с выпрыгивающим из груди сердцем.

– Не выдумывай, сынок. Просто в нашей воде много железа, – сказал отец.

– Вода только сегодня стала красной! – закричал Ваня.

– Успокойся, глупенький, – попыталась его утешить мама.

Но сердце мальчика забилось еще сильнее, будто попавшая в силки, но пытающаяся взлететь птица. Он побелел и упал. Мать и отец бросились к нему…

– Врачи ведь предупреждали, что у Вани сердце не в порядке. Ему нельзя так волноваться. А он еще с ведром на родник бегал… – сокрушенно бормотал отец.

Мать помчалась в сторожку, где был единственный на всю округу телефон, чтобы вызвать «скорую помощь».

Отец не уехал в тот день с дачи и не улетел никуда. Он знал, что на работе ему обязательно влетит, но не отходил от постели с больным сыном неделю. Уже потом, когда Ваня пошел на поправку, отцу сообщили, что тот самолет, на который был куплен ему билет, разбился…

Иван Андреевич тяжело поднялся с колен и облокотился на шершавый ствол ольхи. Видения детства были такими реальными, что казалось, будто он заново пережил тот день. Сердце защемило.

«Плохо», – подумал он и опять взглянул на родник.

Бочаг заметно обмелел. Вода была уже не странной – красно-бурой, а обычной – прозрачной. Только водовороты не вздымали больше песчинок со дна. На душе стало тяжело. Он медленно пошел к дому, даже не подняв опрокинутое ведро.

– Тоня, я не принес воды. Что-то сердце болит, – пожаловался Иван Андреевич жене.

Она засуетилась вокруг мужа, усадила в кресло, накрыла клетчатым пледом и дала горсть таблеток.

Иван Андреевич вспомнил про свою работу. После праздников надо будет идти к начальству и доказывать, что работа отдела нужна не самим сотрудникам, а для дела. Новый начальник объявил, что необходимо сократить две трети работников. Иван Андреевич знал, что его коллега Мария Петровна не проживет на скудную пенсию, ведь у нее тяжело болен единственный сын, а молодой специалист Игорь, мечтающий довести до конца свой важный и интересный проект, пойдет в грузчики. А остальным куда деваться? И откуда он взялся, этот человек, который ни в грош не ставит не только науку, но и человеческую душу, а говорит – на диком блатном языке, растопыривая веером пальцы? Какая мерзость!

Ближе к обеду Ивана Андреевича вывел из раздумий мелкий стук детских ботинок. На веранду вбежал его внук Толик.

– Деда, родник пересох. Вода ушла, представляешь? – крикнул он с порога. – Мы с ребятами так удивились! Я ведро наше старое принес. Оно там валялось.

– Так быстро? – удивился Иван Андреевич и загрустил.

Родник каждое лето встречал его. Ивану Андреевичу казалось, что родник разговаривает с ним, когда он приходил за водой. Он делился с ним своими бедами и мечтами. Он думал, что родник вечен, а вот ведь, пересох!

– Слушай, Вань! Про ваш институт говорят. Помнишь, ты удивлялся, что твой новый начальник на иномарке ездит при такой низкой зарплате? Так вот, он под следствием теперь. Видишь, есть на земле правда!

– Откупится! А вот Мария Петровна… – он не договорил и задумался.

– Толя, сбегай на родник, посмотри, – попросил Иван Андреевич внука. – Не мог он совсем пересохнуть. Ведь дожди шли последнее время почти каждый день.

– Да что ты, дед, на том месте только влажный песок остался.

– Нет, он снова забьет. Не должно так быть, чтобы это чудо принадлежало только мне, – тихо произнес Иван Андреевич.

– Ну ладно, сбегаю, посмотрю, – ответил внук.

Иван Андреевич смотрел в открытое окно и думал о чем-то своем…

Толя вернулся и радостно возвестил:

– Дед, родник начал снова бить! Знаешь, как интересно! Он прямо у меня на глазах стал поднимать песок, а струйки воды, как змейки, побежали по дну. Сейчас бочаг снова полон, и ручей по-прежнему журчит. Это так здорово! Ты слышишь, дед?

Иван Андреевич не отвечал. Он сидел, закрыв глаза. Седая голова была повернута в сторону заходящего багрово-красного солнца. Черты лица заострились, а на губах замерла теплая, ласковая улыбка.

Рис. Виктора ДУНЬКО