Текст книги "Голос дьявола среди снегов и джунглей. Истоки древней религии"

Автор книги: Юрий Березкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Очень интересна мифологическая традиция народов Центральных Анд. Миф о свержении власти женщин не мог здесь сохраниться в своей первобытной форме – слишком противоречило его содержание социальному опыту местных индейцев, живших в условиях классового общества. В идеологии древних перуанцев на первый план выступили различия между общественными группами и слоями – знатью, жрецами, рядовыми общинниками. Половозрастные деления утратили то всеобъемлющее значение, которое они имели в прошлом. Поэтому миф о социальном перевороте был в Андах наполнен новым содержанием.

Судьба первобытных мифов в классовых обществах различна. Сравнительно немногие из них попадают в число священных текстов, признаваемых за откровения божества адептами развитых, в том числе и мировых, религий, – таковы библейские мифы. Нередко мифы утрачивают свой «священный» характер, превращаются в легенды и сказки. Именно в этом случае глубоко архаичные, первобытные по происхождению сюжеты могут сохраняться дольше всего. В доиспанской Америке легенда и сказка как самостоятельные фольклорные жанры еще не сложились, поэтому подобный путь развития для древних перуанских мифов был исключен. В Андах в эпоху инков эволюция первобытного мифа шла в направлении так называемой «эвгемеризации». Это означает, что мифические герои превращались в псевдоисторических персонажей, а описываемые события переносились из «дней творения» в ту или иную конкретную минувшую эпоху и «датировались» числом прошедших от них лет или поколений. В Старом Свете эвгемеризация типична для китайской мифологии.

В 60—70-х годах американский исследователь Т. Зойдема, голландец по происхождению, проанализировал сочинения по истории инков, написанные как испанцами, так и потомками индейской знати. Он пришел к выводу, что основу «истории» инков составляет миф, обработанный сказителями и авторами хроник. Главное место в нем занимает описание войны между правителями и жрецами. Поначалу в обществе господствовали жрецы, но их власть была свергнута, после чего во главе инков встали правители-воины. В ритуале «первая» война между правителями и жрецами ежегодно разыгрывается в форме обрядового сражения между жителями разных селений или двух частей одного селения. В этих делениях до сих пор прослеживаются пережитки первобытных фратрий. У инков одна из фратрий символически связывалась с жрецами, но одновременно и с женской частью коллектива, а женщины – с богиней луны. Другая фратрия ассоциировалась с правителями, мужчинами, воинами, солнцем. В целом под поздними наслоениями проступает сюжет, близкий огнеземельскому: мужчины во главе с солнцем свергают господство женщин, предводительствуемых луной.

На западе и северо-западе Южной Америки есть и другие мифологические традиции, в более или менее полной форме сохранившие древний сюжет о женщинах, которые были вынуждены передать свою власть мужчинам. Рассматривать их все нет необходимости. В восточных районах Южной Америки подобные предания известны лишь двум группам индейцев, упоминавшимся в первой главе, – шингуано и мундуруку. В них рассказывается о том, как вначале женщины владели ритуальной хижиной и священными музыкальными инструментами. Мужчина, который хотя бы случайно видел горны и флейты, подвергался такому же наказанию, которому затем стали подвергать нарушивших запрет женщин. Однако поскольку демоны, вместилищами которых якобы служат инструменты, требовали мясной пищи, женщины вынуждены были лишиться своего привилегированного положения: сами они охотиться не умели, мужчины же отказались приносить мясо до тех пор, пока их будут угнетать и оскорблять.

Есть основания думать, что подобные мифы были принесены в Центральную Бразилию сравнительно недавно. У племен верховьев Шингу как сам культ запретных для глаз женщин духовых музыкальных инструментов, так и объясняющие его происхождение мифы восходят к аравакской традиции. На межобщинных праздниках соответствующие песни всегда поются по-аравакски, карибы, трумаи и тупи выучивают их, не понимая слов. Мундуруку тоже почти наверняка заимствовали подобные обряды и мифы от араваков. Помимо культа священных горнов аравакского типа, у мундуруку есть иные, своеобразные ритуалы. Что же касается аравакских племен, то у них этот культ, несомненно, исконный, древний, далеко превосходящий по важности все остальные, а мифы о борьбе мужчин и женщин широко распространены. Судя по языковым и археологическим данным, прародина араваков находилась на северо-западе Южной Америки, либо (что менее вероятно) на юго-западе Амазонии, но в любом случае – неподалеку от Анд, на западе материка. В центральные и восточные районы Южной Америки отдельные аравакские племена проникли не ранее двух-трех тысяч лет назад.

Пограничное положение между районами континента, обитатели которых считали свои обряды воплощения духов заимствованными непосредственно от самих сверхъестественных существ, и областями, где получили распространение предания о переходе священной традиции к мужчинам от женщин, занимает Гвиана. В мифологии населяющих ее карибских племен обряды и культовые украшения считаются полученными от водных духов, но посредниками выступают женщины. Одно из самых крупных карибских племен вайвай обитает на границе Бразилии с Гайаной. В прошлом мужчины вайвай раз в год исполняли священный танец ямо. Они одевали наряд, в который якобы облачаются в подобном случае сами водные духи, и входили в ритуальную хижину, где уже сидели женщины. При приближении танцоров те закрывали глаза рукой. Происхождение обряда описывает такой миф.

Однажды люди ушли на праздник к соседям. В селении остались мать с дочерью, у которой кончался срок изоляции по случаю первых месячных. Карибы до сих пор запрещают девушке в состоянии ритуальной нечистоты приближаться к реке. Считается, что духи-анаконды утащат ее в воду. Но героиня мифа, естественно, нарушила запрет и не только пошла за водой, но и бросила взгляд на середину реки, хотя ее специально предупреждали не делать этого. В результате люди-анаконды, люди-скаты и прочие существа вышли на берег и пошли за ней. Они долго танцевали вокруг хижины, где спрятались женщины, а скрывшись, оставили на берегу свои украшения. Их подобрала мать девушки и передала вернувшимся мужчинам. И хотя бусы немедленно после этого обернулись рыбьей икрой, а подвеску покрыла чешуя вместо цветных перьев, люди запомнили внешний вид священных предметов и в дальнейшем стали делать их сами. Очень похожие мифы записаны у племени ояна во французской Гвиане и у бразильского племени макуши.

Таким образом, мифологический сюжет «свержения власти женщин» известен одним группам американских индейцев и отсутствует у других, живущих в тех же самых условиях и имеющих те же формы общественной организации. Это означает, что его возникновение – в какой-то мере дело случая. Однако речь идет именно о сюжете, о рассказе, описывающем события в определенной последовательности. Мировоззрение, нашедшее отражение в этом мифе, не возникло случайно, поскольку коренится, как уже говорилось, во всей первобытной системе половозрастного разделения труда и родовой экзогамии.

Мифы об отстранении женщин от активного участия в праздниках воплощения предков нельзя объяснить тем, будто первобытные народы и в самом деле считали представительниц слабого пола почему-либо «неподходящими» для исполнения ритуальных функций. Как раз наоборот. Языком ритуала нередко говорится о какой-то особой, специфической связи женщин с духами, со сферой сакрального, с потусторонним миром. В подобных воззрениях нет ничего особенно загадочного. Первобытный человек видел вмешательство сверхъестественных сил там, где непосредственные причины происходящего были от него скрыты. Одним из самых таинственных событий такого рода являлось зарождение новой жизни. Хотя роль отца в рождении ребенка не оставалась не отмеченной, матери нередко придавалось большее значение. Соответственно возникала мысль и об особом отношении женщин к миру предков – конечному источнику всякой жизни.

Подобных примеров можно привести немало. Древние германцы времен Тацита и обитатели островов Рюкю в XIX–XX веках в равной мере считали, будто в женщинах заложено «нечто священное». Нганасаны Таймыра до сих пор полагают, что женщины находятся ближе мужчин к миру духов «нго», особенно на протяжении того периода жизни, когда они способны к деторождению. Индейцы тукано на реке Ваупес уподобляют некоторые части тела женщины священным культовым предметам. Австралийское племя юленгор верило, что если мужчины имеют земную природу, то женщины являются прямо из мира духов.

Интересны в этом смысле поверья о душе у южновенесуэльских индейцев яноама. Считается, что душа мужчины находится в его теле. Иначе обстоит дело с душами женщин – они якобы живут своей особой жизнью, образуя племя амазонок. Одновременно душа женщины есть водное животное – выдра. Индейцы санема, составляющие северную группу яноама, верят, что, если убить выдру, умрет какая-нибудь женщина, хотя обычно не в той общине, из которой родом охотник.

Наличие в первобытном мифологическом мышлении ассоциации между женской частью коллектива и миром духов позволяет объяснить один загадочный обряд алеутов – коренных обитателей Алеутских островов и прилегающей части полуострова Аляска. В основном этот обряд представляет собой типичный праздник воплощения духов, с которым читатель уже превосходно знаком. Однако в нем есть и самобытные особенности, не встречающиеся в ритуалах южноамериканских индейцев. Это один из немногих общинных праздников американских аборигенов, описанный русским автором живым и красочным языком.

Большинство современных алеутов живет на территории американского штата Аляска. По вероисповеданию они православные. Древние верования утратили еще 150–200 лет назад. В то время Аляска находилась под управлением Российско-Американской компании, и русские миссионеры усиленно занимались обращением ее жителей в христианство. Среди них был священник Иван Вениаминов, живший в 1824–1834 годах на острове Уналашка. Описываемый им праздник он сам не видел, но подробно разузнал о нем со слов тех представителей компании, которые побывали на Алеутах раньше. Вот что пишет Вениаминов.[1]1
  На книгу И. Вениаминова «Записки об островах Уналашкинского отдела», выпущенную в Санкт-Петербурге в 1840 году, любезно обратила мое внимание старший научный сотрудник Института этнографии АН СССР Р. Г. Ляпунова. Отрывок приведен с небольшими орфографическими поправками.


[Закрыть]

«Действие это называлось к ган агалик, то есть „являются дьяволы“. Тайна его была известна одним только взрослым мужчинам, которые, под странною угрозою смерти, хранили ее верно и не смели открывать ни жене, ни матери, ни милой любовнице. Иначе не только никакое родство не могло спасти предателя от поносной смерти, но даже отец сына и сын отца мог и должен был убить безнаказанно, если узнает, что тот передает эту тайну женщинам. Посвящение в это таинство молодых мужчин было не иначе, как тогда, как они придут в совершенный возраст…

Действие это происходило следующим образом. Когда алеуты вздумают или увидят надобность сделать такое представление, то заблаговременно распределяют всем и каждому свои роли и свое место действия и проч. Поутру, в день самого представления, одна часть мужчин, долженствующая представлять дьяволов, уезжает из селения на два дня или более под видом промысла зверей. Другие, остающиеся дома, когда наступит поздний вечер, вдруг, как будто в каком-то испуге, начинают прислушиваться или представляют, что они будто что-то предчувствуют худое и тем наводят страх на женщин, которых отнюдь не выпускают на улицу будто из опасения. Спустя несколько времени после первого действия испуга слышен бывает глухой, необыкновенный шум, происходящий на улице. Тогда мужчины избирают из своей среды храбреца и посылают на улицу посмотреть, что там такое. Тот едва успевает выйти, как в ту же минуту вбегает назад в величайшем страхе и ужасе и говорит: скоро явятся дьяволы. Со словом его в ту же минуту на улице со всех сторон начинается страшный стук и шум, так что кажется, что юрта хочет рассыпаться в прах, и – с тем вместе – необыкновенный рев и крик отвратительным и неизвестным голосом. Тогда все находящиеся в доме мужчины встают в оборонительное положение и говорят друг другу: держись, крепись, не давайся! После того вдруг видят, что кто-то страшный, необыкновенного роста, вышиною до самой высокой части потолка, с ужасным свистом и ревом спускается в юрту в одно из отверстий, служащих вместо окна и дымной трубы. Страшилище это есть не что иное, как человек, нарядившийся в травяную огромную чучелу, похожую на уродливого человека. Тогда мужчины кричат: скорее гасите огни! Как скоро сделается темно, то в юрте и вне оной начинается ужасный стук, вой, свист, крик. Один из находящихся в юрте командует: боритесь, бейтесь, выгоняйте! И со словом его стук и крик увеличиваются, и поднимаются страшный скрип, писк, ломка – словом, слышны всевозможные звуки.

Такая кутерьма продолжается несколько времени. Потом будто бы мужчины одолеют чертей и выгонят их вон. За ними выходят они сами с таким шумом и криком, которые потом помалу затихают, и наконец смолкает все. После того изгонители чертей входят в юрту и велят засветить огня. И когда осветится юрта, то начинают свидетельствовать, все ли живы и целы из мужчин. Обыкновенно всегда не находят кого-нибудь одного. Тогда кричат: давайте скорее женщину на жертву и на выкуп утащенного! И с этим словом схватывают какую-нибудь женщину, уже прежде для того назначенную, и не давая ей пикнуть, вытаскивают ее на улицу почти полумертвую. По прошествии некоторого времени приносят утащенного чертями мужчину, будто бы совсем мертвого, и приводят женщину обратно честию. И тотчас приступают к оживлению мертвого. Для этого бьют его надутым пузырем, приговаривая: вставай, ты теперь у нас! И мнимый мертвец мало-помалу оживает и наконец становится совсем жив и здоров. Тогда родственники его одаряют ту женщину, которая собой избавила его из рук чертей. Тем оканчивается для всех представление. Через несколько дней возвращаются уехавшие мужчины на промысел. Им рассказывают о случившемся в их отсутствие явлении чертей, и те слушают с необыкновенным вниманием и ужасом. И легковерные алеутки от души верили, что все это было точное нашествие чертей».

Так как во времена Вениаминова описанный им обряд уже исчез, русскому проповеднику не удалось выяснить, зачем алеуты его устраивают, и ему не оставалось ничего другого, как счесть «нашествие чертей» своеобразной игрой и забавой, нарушение правил которой почему-то влекло за собой чрезвычайно жестокое наказание. Мы, однако, можем быть уверены, что ритуал имел глубокий смысл: приход в селение духов, которых изображали мужчины, должен был принести его обитателям удачу, обновление сил, здоровье – в общем, все, чего обычно ждут от «контакта» с предками первобытные племена. Но есть в рассказе Вениаминова один не сразу понятный момент – история с женщиной, которую волокут «на жертву и на выкуп утащенного». Почему бы дьяволам, если на то пошло, не начать сразу с женщины, как это происходило во время некоторых ритуалов южноамериканских индейцев или папуасов Новой Гвинеи? Что пытались выразить алеуты этим «обменом»? Допустимо предположить, что женщину брали «заложницей» с целью, чтобы показать, что она «чужая» для людей и «своя» для духов. Только в этом случае обмен пленниками логичен.

О разном отношении мужской и женской части коллектива к миру сверхъестественного в представлениях первобытных народов свидетельствуют отличия во внешнем оформлении тайных женских обрядов от мужских. Для южноамериканских индейцев тайные женские церемонии нехарактерны. Даже у тех племен, где они встречаются, например у североколумбийских коги, их значение несоизмеримо меньше, чем соответствующих мужских ритуалов. Однако подобные обряды хорошо известны у народов Европы, Азии, Северной Америки. Самой характерной их чертой является то, что участницы не только не надевали никаких масок, а напротив – обнажались догола.

Случайным свидетелем одного из таких ритуалов у енисейских кетов стал в июле 1907 года русский этнограф В. И. Анучин. Он рассказывает, как однажды поздно вечером (впрочем, на севере в это время светло) к костру вышла старуха. Она скинула с себя всю одежду и начала пляску, которая становилась все неистовее. Вслед за старухой стали включаться другие женщины, плясавшие до двух-трех часов ночи, пока все они не попадали от усталости. «Раньше каждую весну так было, теперь русские мешают», – прокомментировали пляску женщин кеты. Они сказали Анучину, что в этот день Есь (верховный бог) делает смотр своему творению, к его обители приходят земля и звезды. В прошлом подобный обряд проходил, несомненно, торжественнее, а мужчина скорее всего не мог его наблюдать.

В сильно измененном виде сходные ритуалы до сравнительно недавних пор сохранились в Восточной Европе, например обход нагими женщинами засеянного поля во время засухи.

Подобно участникам тайных мужских ритуалов исполнительницы женских обрядов мыслили себя как бы преображенными в мифические существа – отсюда и возможность их влияния на посевы. Об этом, в частности, позволяют судить некоторые выкрики кетской старухи, которые Анучину удалось разобрать. Следовательно, если мужчины, изображая духов, должны были по возможности сильнее менять свой облик, облачаясь в костюмы и маски и раскрашивая свои тела, то женщины, напротив, стремились как бы освободиться от всего искусственного. Они сами по себе считались подходящими вместилищами для потусторонних сил.

Таким образом, мифы индейцев, рассказывающие о том, что раньше женщины надевали во время тайных обрядов маски, противоречат подлинной ритуальной практике, стереотипу мифологического мышления. Очень вероятно, что как раз для того, чтобы обойти это противоречие, почти во всех известных нам текстах сделана оговорка. Она заключается в следующем: хотя участницы обрядов и названы женщинами, фактически они выглядят как мужчины: не могут рожать детей и кормить их, лишены особенностей, свойственных женскому организму, имеют бороду и усы. Утрата женщинами своего первенствующего положения в обществе сопровождается, согласно мифам, появлению у них ранее отсутствовавших свойств.

Итак, мы выяснили, что в ходе многих первобытных ритуалов подчеркивается разное отношение мужской и женской части коллектива к вымышленному миру духов, предков. Объективной основой подобных представлений является разная роль мужчин и женщин в хозяйственной жизни, обусловленная в свою очередь неодинаковыми физиологическими особенностями людей. Все это, однако, не объясняет, почему в большинстве первобытных обществ ведущая роль в сфере культа отведена мужчинам. Конечно, известны исключения из этого правила. На островах Рюкю, например, вся иерархия служителей культа целиком состояла из женщин. У многих народов Сибири и Северной Америки было распространено женское шаманство. Встречалось оно (хотя реже) и в Южной Америке, главным образом на северо-западе и юге континента, причем у арауканов Чили мужчин-шаманов не было вовсе. Но полной симметрии здесь нет. Даже у многих из тех народов, где женщины были допущены к делам культа, руководствующую роль сохраняли за собой мужчины. У таймырских нганасан, например, именно мужчины были шаманами, а женщины – только их помощницами. Этнографами описано множество племен, у которых женская сакральность признается лишь негативно, как ритуальная «нечистота». Но есть ли хоть один случай, когда «нечистой» признавалась бы вся мужская половина племени?

Равноправность женского и мужского начал в мировоззрении и ритуальной практике первобытного человека могла бы, вероятно, практически осуществиться, если бы деятельность жрецов, шаманов, прорицателей, колдунов была ограничена чисто религиозной сферой. Но так, конечно же, никогда не бывает. Все эти люди выступают прежде всего как общественные руководители, зачастую более влиятельные, чем «мирские» вожди. Сознательно или бессознательно, они облекают в религиозную форму решения, определяющие отношения людей не с духами, а между собой, с соседями, с природной средой.

Почему же в первобытных коллективах принятие решений чаще зависело от мужчин, чем от женщин? Наблюдения показывают, что безотносительно от того, имеем ли мы дело с земледельцами или охотниками и собирателями, с племенами, у которых распространен материнский или отцовский род, матрилокальная или патрилокальная форма брака, мужчины обычно пользовались большим общественным весом, чем женщины. При этом в отдельных случаях равновесие нарушено настолько, что женщины низведены до положения совершенно бесправных существ, по сути дела рабынь, в то время как противоположная ситуация неизвестна. В последние годы выдвинуты гипотезы, пытающиеся объяснить такое явление. С одной из них мы познакомимся в следующей главе, которая в основном посвящена межплеменным войнам у южноамериканских индейцев.