Текст книги "Голос дьявола среди снегов и джунглей. Истоки древней религии"

Автор книги: Юрий Березкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

В народных поверьях любовь к музыке характерна преимущественно для водных существ (сирен, русалок), что находит параллели в индейских представлениях о водной природе тех духов, которых воплощали участники церемоний. Славяне полагали, что душа умершего уходит в воду – отсюда запреты пить воду ночью и при покойнике, примета отмечать момент смерти по слабому всплеску воды в стакане и т. п. С тем же кругом идей можно связать легенды о приплывших по воде иконах. Известный по летописям рассказ о низвержении идолов в реку после принятия христианства на Руси, бросание в воду чучела Купалы или Марены – то есть представление о воде как об «ином мире».

У многих народов Европы до недавних пор сохранялись обряды поминовения умерших, во время которых обитатели иного мира должны были появляться среди живых. Таковы, например, святки и масленица, когда молодые люди надевали костюмы и маски и обходили дома, требуя подарков. Некоторые особенности этих обрядов долго оставались непонятны этнографам, пытавшимся объяснить их теми или иными частными представлениями и поверьями. Выдвигалось такое предположение: раз умерших хоронят в земле и из земли же растут злаки, следовательно, мертвых могли считать ответственными за добрый урожай. Подобные ассоциации, возможно, имели место, но главное значение придавалось гораздо более общим и древним воззрениям, согласно которым контакт с духами во время общинных праздников обеспечивает благополучие людей и щедрость природы.

Сравнивая европейские обряды с известными у народов Америки, Африки, Новой Гвинеи, легко обнаружить первобытную основу с ее почитанием первопредков, имеющих гротескный облик полулюдей-полуживотных, мужскими союзами, ритуальной свободой отношений среди молодежи на завершающем этапе праздника. В Восточной Европе об архаических чертах подобных обрядов наиболее красноречиво свидетельствуют сообщения, относящиеся к допетровской эпохе. Адам Олеарий, например, совершивший в середине XVII века путешествие из Германии в Россию, пишет, что москвичи считали святочных ряженых язычниками и затем заново их крестили. Это сообщение означает, что к контактам с «нечистой силой» во время подобных праздников относились вполне серьезно. В XIX веке подобная вера была уже в основном утрачена, хотя обряды сохраняли свою форму. В деревнях ряженые грозили увести с собой девушек, особенно невест на выданье. В черноземной полосе России в конце весны на так называемую русальную неделю ряженые бросались на женщин с кнутами. Считалось, что в результате лучше уродится лен, но объяснить подобные поверья уже никто не мог.

Обрывки, отголоски глубоко первобытных ритуалов и верований долго сохранялись и у многих народов Азии. Особенно интересны в этом смысле те, кто дольше других оставался не затронут влиянием мировых религий, например, некоторые горцы Гиндукуша в Пакистане и Афганистане или уже упоминавшиеся нами айны острова Хоккайдо.

Айны – потомки древнейшего населения Японии. До начала XX века они жили также на юге Сахалина и Курил. Антропологически айны непохожи на японцев, зато их часто сближают с населением Австралии и Меланезии. По данным ленинградского антрополога А. Г. Козинцева, некоторые детали в строении черепов айнов указывают на то, что древние жители Хоккайдо находились одинаково далеко как от монголоидной, так и от австралоидной рас. Возможно, что их предки пришли из Азии еще тогда, когда различия между этими двумя большими расами не вполне сформировались.

О традиционной культуре айнов известно в основном по материалам начала нашего века. Близкого сходства между айнскими и южноамериканскими мифами проследить не удается. Однако айны считали, будто в прошлом месячные очищения организма были уделом мужчин, а не женщин. Представления айнов по этому поводу напоминают австралийские. Не исключено, что они отражают широкий и древний пласт первобытных верований.

Наиболее близкие аналогии южноамериканским мифам о борьбе мужского и женского начал в Старом Свете встречаются от Средиземноморья до Средней Азии. В местных преданиях повествуется не просто о племени женщин, но о вооруженной борьбе с амазонками и об обществах, в которых социальные обязанности мужчин и женщин были распределены противоположным образом, чем сейчас. Интересно, что в древнегреческих источниках говорится, будто амазонки вырезали у себя грудь, чтобы лучше стрелять из лука. В свете того, что известно об индейской мифологии, этот мотив можно рассматривать как переосмысление более древнего представления о безгрудых женщинах дней творения. К первобытному мифу о мужчинах, вынужденных заниматься домашними делами, в то время как их жены управляли общиной и совершали ритуалы, восходит и предание о Геракле, который по приказанию дельфийского оракула попал в подчинение царице Омфале. Наряженный в женское платье, Геракл прял шерсть, в то время как Омфала облачалась в львиную шкуру и носила палицу. В Малой Азии Омфала считалась богиней – покровительницей женщин. С аналогичными представлениями связаны кавказские и ближневосточные предания о великих царицах – Тамаре, Томиранде, Семирамиде. На Кавказе и в Средней Азии подобные сюжеты в фольклоре сохранились почти до наших дней. Так, в 1875 году в Хорезме была записана сказка о «женском ханстве». почти дословно совпадающая с мифами об установлении в обществе господства мужчин, которые рассказывали огнеземельцы, мундуруку и представители других индейских племен. Разница между этими текстами только жанровая. Мифы считаются священными, действующие в них первопредки – реально существовавшими, а сказка – заведомая «ложь». Однако сюжет, последовательность эпизодов могут быть одинаковы в произведениях разных жанров. Многие фольклорные сюжеты эпохи классовых обществ своими корнями так или иначе восходят к сюжетам первобытных мифов.

Как ученые, занимающиеся южноамериканской мифологией, так и исследователи преданий народов Евразии порой интерпретируют рассказы о женщинах-воительницах, стране амазонок и т. п., как воспоминания о реально существовавшем «женовластии». Советский востоковед Л. С. Толстова, осуществившая очень интересную подборку «матриархальных мотивов» в среднеазиатском и кавказском фольклоре, например, видит в мифических амазонках «готовых к битвам юных защитниц родной земли», забывая о специфике мифа как исторического источника особого рода. Мифы и в самом деле содержат уникальную информацию о прошлом, но вовсе не потому, что описывают подлинные события. Отдельно взятый миф даст исследователю не больше, чем один глиняный горшок для археолога. Однако сходные тексты, встречающиеся у разных племен и народов, могут свидетельствовать как об определенных закономерностях первобытного мышления, так и о древних культурных контактах.

Предания о мужеподобных женщинах и женоподобных мужчинах известны на всех континентах. Но далеко не все мифы распространены столь же широко. Есть немало таких, которые засвидетельствованы только в Евразии и в Америке. Среди них особенно интересны тексты со сложной фабулой. Набор мотивов в них крайне своеобразен. Предполагать повторное независимое возникновение подобных сюжетов в силу самой по себе логики мифологического сознания труднее, чем в случае с простыми повествованиями, построенными по принципу «перевернутого настоящего». Такие мифы полезно принять во внимание, исследуя проблему происхождения индейцев, ибо в самой Евразии они встречаются не повсеместно.

Евразийско-американских мифологических параллелей сравнительно мало как раз в ближайших к Новому Свету районах северо-востока Сибири. И это вполне объяснимо.

В начале нашего века русские этнографы В. Г. Богораз и В. И. Иохельсон продемонстрировали значительное сходство мифов чукчей и коряков, с одной стороны, и индейцев северо-запада Северной Америки, с другой. Они объясняли этот факт древними историческими связями народов Чукотки и Аляски. Несмотря на ряд уточнений, внесенных в эту гипотезу новыми поколениями исследователей, в основе она считается верной. Однако речь идет главным образом о мифах племен языковой семьи на-дене, то есть той группы индейцев, которая проникла в Новый Свет позже других. С мифологией обитателей более восточных и южных областей Америки близких параллелей в чукотско-корякском фольклоре не наблюдается. По-видимому, миграция на-дене, эскимосов и алеутов, а затем и расселение на северо-востоке Азии чукчей, коряков и других сибирских народов в значительной мере стерли следы пребывания более древнего населения, от которого произошли современные индейцы Южной Америки. Чукотка и Колыма были лишь сравнительно коротким промежуточным этапом на пути следования предков основной части американских аборигенов с их прародины в Новый Свет. Следы культуры, близкой к древнейшей индейской, легче могли сохраниться в тех областях Евразии, откуда этот путь начался и где и дальше продолжали жить народы, имевшие с предками индейцев некоторые общие культурные традиции.

Как было сказано, одни ученые видят прародину индейцев во внутриконтинентальных районах Азии, тогда как другие – в притихоокеанских. Материалы сравнительной мифологии лучше согласуются с первой гипотезой.

В Восточной Азии аналогий южноамериканским мифам довольно немного. Показателен, например, важнейший мифологический цикл древней Японии – предания о богине солнца Аматерасу. К ней возводят свой род японские императоры.

В цикле Аматерасу есть миф, имеющий параллели у народов, живущих не только по западным, но и восточным берегам Тихого океана, – история о том, как спрятавшуюся в пещере богиню выманивали наружу, ибо без ее благодатной силы вся жизнь на земле замерла. Другой восточноазиатско-американский миф рассказывает о появлении над землей нескольких солнц, угрожавших сжечь все живое. Однако область распространения обоих этих сюжетов к востоку от Берингова пролива ограничена узкой полосой, тянущейся по западным районам Северной Америки и достигающей Центральной. Самые далекие аналогии зафиксированы в Центральных Андах. Ни в Бразилии, ни на Огненной Земле следов этих мифов нет. Создается впечатление, что предания о множестве солнц и о спрятавшейся в пещере богине попали в Новый Свет вместе со сравнительно поздней и маломощной миграционной волной, влияние которой почти не достигло Южной Америки.

К числу самых популярных южноамериканских мифов относятся рассказы о «героях-мстителях» и о «разорителе гнезд», по сути дела описывающие обряд посвящения мальчиков: достигнув самой границы смерти, подростки возрождаются новыми людьми, полными сил мужчинами.

Сюжетную канву мифа о мстителях читатель легко представит, вспомнив шекспировского «Гамлета»: юноша растет в доме убийцы собственного отца, замуж за которого вышла его мать. Он ничего не знает о преступлении, пока призрак отца не открывает ему правду, – тогда герой наказывает убийцу. Различные варианты легенд и мифов на сходный сюжет распространены у народов Евразии и обеих Америк. В частности, в трагедию Шекспира эта история попала в конечном итоге из древнегерманской мифологии. В Новом Свете к евразийским вариантам особенно близки те, которые записаны от Мексики до Огненной Земли, но не в Бразилии и Гвиане.

Может показаться, что столь элементарный прием, как построение действия вокруг мести детей за гибель родителей, совершенно независимо тысячи раз возникал в сознании людей и был использован в мифах, легендах и литературных произведениях. Однако картографирование записей свидетельствует об ином. Предания о мстителях нехарактерны для Австралии и Меланезии. Если сюжет каждый раз появлялся заново, то почему он не встречается на всех континентах примерно с одинаковой частотой? К тому же при внимательном изучении в евразийско-американских мифах о мстителях найдутся детали, которые не кажутся для сюжета обязательными, но тем не менее распространены повсеместно. Это воспитание героев в доме убийцы матери или отца и неожиданное, «сверхъестественное» (из уст призрака или говорящего животного) открытие истины. Видимо, подобные детали вошли в сюжет на этапе его формирования и сохранялись во всех последующих пересказах. А легкость многократного повторения сюжета зачастую мнимая. В жизни человек сталкивался с множеством разнообразных коллизий, но лишь ничтожная их часть попадала в фольклор. Устное творчество всегда использует ограниченный набор старых, привычных сюжетов, лишь наполняя их злободневным содержанием. Об этом свидетельствует даже современный городской фольклор. Как ни бесконечно далек он от первобытной эпохи, сюжеты ряда песен и анекдотов восходят именно к ней.

Многие индейские мифы повествуют о юноше, который отправился разорять птичье гнездо. Из-за козней соперника герой оказался в ловушке на вершине дерева или скалы, где долго терпел лишения. По некоторым вариантам, слетевшиеся птицы обглодали его тело, но затем кости снова покрылись плотью. С помощью животных или птиц (чаще всего ягуара или орла) юноше в конце концов удавалось спастись и вернуться домой. Он либо мстит врагу, либо приносит людям неизвестный им раньше огонь.

В Евразии параллели подобным мифам можно встретить от Центральной Сибири до Восточного Средиземноморья. Впервые некоторые из них заметил московский исследователь Вяч. Вс. Иванов. Таково, например, одно из древнейших сохранившихся произведений мировой литературы – легенда о приключениях Лугальбанды, отца эпического героя Гильгамеша. Она была записана в Шумере в конце III тысячелетия до н. э. Лугальбанда, ловкий и находчивый юноша, брошен спутниками в горах больным. Вернуться к войску ему удается с помощью чудовищного орла Анзу.

Похожий мотив встречается в русских народных сказках. Братья оставили Иванушку в нижнем мире, подняв наверх спасенную им царевну. Но Иванушка возвращается на землю на спине орла, которого вынужден кормить, отрезая куски собственного тела. Этот мотив связывает сказку с древнегреческим мифом о Прометее. В наказание за похищение огня у богов Прометей, по приказанию Зевса, был прикован к скале. Прилетавший орел каждый день терзал его печень, но она вырастала вновь.

Мотив оков в мифе о Прометее поздний, он мог появиться лишь с наступлением века металла. Все остальные, древние по происхождению, детали повествования встречаются и в Южной Америке. Только последовательность их иная: если в мифах индейцев Бразилии сперва следует пленение на скале и обгладывание тела героя птицами, а затем похищение огня, то в греческой мифологии пленение служит наказанием за кражу огня.

Крупнейший советский специалист по фольклору народов Южного Приаралья Г. П. Снесарев лет тридцать назад записал легенду о том, как бай заманил работника на вершину скалы, где было много драгоценностей (человека, зашитого в шкуру животного, подняла наверх огромная птица). Получив сброшенные вниз сокровища, бай оставил работника умирать на скале, но тому помог спуститься святой. Снесареву не удалось определить истоки этого текста, так как в современных и средневековых преданиях Средней Азии и Ближнего Востока не нашлось аналогий. Понять сюжет легенды можно лишь обратившись к географически далеким параллелям.

Надо сказать, что ни один фольклорный рассказ, будь то сказка, легенда или миф, не существует сам по себе. Он – часть традиции, его сюжет с большими или меньшими изменениями повторяется во множестве других рассказов. И если перед исследователем оказался текст, который совершенно не похож на другие, он должен его насторожить. Возможно, что это отголосок очень древнего, почти исчезнувшего сюжета. Легенда, записанная Снесаревым, история Лугальбанды, миф о Прометее являлись сюжетными уникумами. Сопоставление с индейскими мифами позволяет понять далекие истоки подобных текстов, вводит их в рамки сюжета о разорителе орлиных гнезд.

Очень интересные аналогии индейским мифам о разорителе гнезд встречаются у народов Центральной Сибири – кетов и особенно тофаларов. Тофалары, или тофа, – крохотная тюркоязычная народность, живущая на границе Иркутской области и Тувы. В начале 70-х годов здесь удалось записать два варианта мифа о разорителе орлиных гнезд, практически не отличимых от мифов американских индейцев. То, что среди всех текстов на данный сюжет, отмеченных на территории Евразии, именно тофаларские стоят ближе всего к американским, не означает, что прародину индейцев обязательно следует искать именно в Восточных Саянах. Просто первобытный миф лучше сохранился в районе, который оставался за пределами территории древних и средневековых государств. Аналогичные тексты у народов Средней и Западной Азии и Европы уже несколько тысячелетий назад изменили свои жанровые особенности, подверглись переосмыслению либо даже были вовсе вытеснены новыми сюжетами после распространения христианства и ислама.

А вот еще один южноамериканский миф. У многих племен, особенно живших вдоль берега океана, записаны предания о женщине, отказавшей своим женихам и в конце концов утонувшей или живой погрузившейся в озеро или море. Она становится хозяйкой вод и нередко женой чудовища. Классические варианты этого мифа встречаются от Огненной Земли и Патагонии до полуострова Гоахира на границе Колумбии с Венесуэлой. Этнографы, знакомые с мировым фольклором, без труда вспомнят в этой связи предания эскимосов о морской владычице Седне, которую бросил в воду отец в наказание за то, что дочь не желала выходить замуж. Однако не менее близкие параллели можно отыскать и в фольклоре народов Европы.

Читатель, возможно, помнит эпизод из гомеровской поэмы «Одиссея», когда кораблю хитроумного грека пришлось плыть между двумя чудовищами – Сциллой и Харибдой. Сцилла, сидевшая на прибрежных скалах, схватила и сожрала шестерых моряков. Не все, однако, знают, что, согласно греческой мифологии, Сцилла некогда была прекрасной девушкой. Подобно Седне, она превратилась в морское чудовище в наказание за то, что отвергала своих женихов.

В поисках параллелей индейским мифам о хозяйке вод необязательно отправляться в глубь веков или в далекие страны. Легенды на подобный сюжет были широко распространены в фольклоре народов Европы. Еще в конце прошлого века они были записаны совсем близко от Ленинграда – в юго-восточной части Эстонии. Действие одной из них развертывается в годы русско-шведской войны. В легенде рассказывается, как дочь городского головы в Тарту в наказание за преступления отца была оставлена у водных духов. Ее страж (когда-то, скорее всего, муж) – жаба с золотой короной. Дева горюет о родителях, от ее слез вздувается протекающая через Тарту река Эмайыги, и начинается буря. Само название «Эмайыги» («мать-река») связано, скорее всего, не столько с ее полноводностью, сколько с древним представлением о матери вод, обитающей здесь. В другой легенде о хозяйке реки Мустайыги, близ Выру, говорится о девушке, которая стала жить в водах, так как ее никто не брал замуж из-за седых от рождения волос.

Подобные сюжеты, встречающиеся на территориях протяженностью в тысячи километров, фольклористы часто именуют «бродячими». Считается, что такие мифы, легенды и сказки переходили от одного народа к другому, совершенно бессистемно «путешествуя» по земному шару. Однако бессистемность здесь только кажущаяся, вызванная неверно выбранным масштабом исследования. Для картографирования некоторых явлений культуры годится крупный масштаб, но закономерности в распространении многих фольклорных сюжетов становятся ясны лишь при работе с картой мира. Зона распространения мифов и легенд о водной богине охватывает Евразию и Америку, но не заходит на другие материки. Довольно правдоподобно предположить, что этот сюжет проник в Новый Свет вместе с переселенцами из Азии, как и мифы о героях-мстителях и о разорителе гнезд. Поскольку он известен в таких удаленных районах Южной Америки, как Огненная Земля, можно предполагать, что его принесла с собой одна из древнейших групп мигрантов.

Сопоставляя фольклорные сюжеты столь далеких областей, как Европа и Южная Америка, исследователь, конечно, должен соблюдать осторожность. Возможность независимого возникновения мифов никогда не исключена. Показательно не детальное совпадение текстов, а систематичность аналогий – приуроченность их к типологически наиболее древним, палеолитическим по времени возникновения сюжетам, одинаковые области распространения не одного-двух, а нескольких мифов, отсутствие близких параллелей на других континентах, возможность создания исторически правдоподобной гипотезы, которая бы объяснила соответствующие черты сходства.

Что касается гипотезы о прародине индейцев, то искать ее в Средиземноморье или Прибалтике, разумеется, нелепо. Европейские и индейские легенды и мифы связаны не прямо. Те и другие восходят, скорее всего, к мифологическим сюжетам, распространенным в глубокой древности на обширных пространствах Центральной и Западной Евразии.

В пользу центральноазиатской, а не восточноазиатской прародины индейцев свидетельствуют и материалы изобразительного искусства Южной Америки. Идея выделения в первобытном искусстве огромных областей, обитатели которых на протяжении тысячелетий придерживались какого-то основного канона, не нова. Давно, например, замечено, что у народов западной части бассейна Тихого океана, от Новой Зеландии до Алеутских островов, и северо-западного побережья Северной Америки господствовал криволинейный орнамент, основанный на широком использовании спиралей. Судя по археологическим данным, в Китае, Японии и на нижнем Амуре подобные изображения создавались уже за несколько тысячелетий до нашей эры. О важности и исторической обусловленности подобных совпадений много писал выдающийся советский археолог А. П. Окладников. Что же касается южноамериканского геометрического рисунка, то его своеобразие из-за простоты используемых орнаментальных элементов до сих пор не принималось исследователями во внимание. Как уже говорилось, свои гуделки, маски, горны и прочие священные предметы южноамериканские индейцы чаще всего покрывали простыми геометрическими узорами: треугольниками, меандрами, ромбами, точками, зигзагами, прямыми и волнистыми линиями. Криволинейный орнамент встречается гораздо реже (одно из исключений такого рода – стиль напо-маражоара).

Весьма сходные с южноамериканскими типы орнаментов господствуют в древнем искусстве на большей части территории Сибири, в Центральной и Средней Азии, Казахстане, в сопредельных районах Восточной Европы. Речь, конечно, идет не о том, чтобы напрямую сопоставлять ряды треугольников на сосудах андроновской культуры и на танцевальных колотушках индейцев тукано – между этими предметами пролегли тысячи километров и лет. К тому времени, которым датируется украшенная геометрическим орнаментом евразийская керамика (самые яркие образцы этого искусства относятся к IV–II тысячелетиям до н. э.), индейцев в Центральной Азии уже давно не было. К тому же изобразительное искусство различных евразийских культур неодинаково: в отдельных районах в определенные периоды получали распространение разные варианты орнамента. Но тем не менее в целом древний геометрический рисунок Центральной Евразии гораздо больше похож на южноамериканский, чем на восточноазиатский. Изобразительная традиция, нашедшая выражение в искусстве столь многих народов, занимавших огромную территорию, наверняка имела длительную предысторию. До того, как орнаментом стали покрывать глиняную посуду, те же узоры, вероятно, использовались для раскраски предметов из дерева, коры, луба, для татуировки человеческого тела.

Таким образом, материалы по этнографии и мифологии южноамериканских индейцев обнаруживают довольно много аналогий в культуре народов Центральной и Западной Евразии. Разумеется, до тех пор, пока археологами шаг за шагом не прослежен путь предков американских аборигенов из глубин азиатского континента в Новый Свет, параллели в области изобразительного искусства или фольклора могут служить основанием лишь для выдвижения гипотезы, а не для ее окончательного доказательства.

Возможность независимого появления сходных мифов или типов орнамента в Азии и Америке сохраняется, хотя она и кажется менее вероятной, чем предположение о древнейших культурных связях между континентами.

Гипотеза об исторической обусловленности сходства мифов южноамериканских индейцев и народов Евразии влечет за собой важный вывод. Из нее следует, что по меньшей мере 15–20 тысяч лет до н. э. уже возникли некоторые мифологические сюжеты, известные нам по данным фольклора. Поэтому проверка этой гипотезы имеет принципиальное значение не только для определения прародины американских индейцев, но и для исследования религиозных представлений на ранних этапах развития человечества.