Текст книги "Голос дьявола среди снегов и джунглей. Истоки древней религии"

Автор книги: Юрий Березкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Жрец с головой летучей мыши (сосуд мочика)

Самое раннее описание праздника очистки каналов относится к началу XVII века. Оно принадлежит испанскому священнику Ф. де Авиле, который в совершенстве освоил кечуа, наиболее распространенный в Перу индейский язык, и вел на нем свои записи. Самые недавние наблюдения сделаны в наши дни. Однако наиболее подробную информацию удалось собрать перуанскому этнографу и археологу X. Тельо 70 лет назад во время посещения глухих деревушек района Каста. Эти места расположены неподалеку от перуанской столицы Лима на обращенных к океану склонах Анд.

Бог-ягуар, изображенный на сосуде мочика

Свой праздник местные жители справляли в честь божества Уальяльо, иначе Уари, или Уа-Кон. В мифах, легендах и ритуалах этот персонаж выступал в разных образах. Он и древний господин всех богов и людей, и ягуароподобный людоед в горной пещере, и хозяин вод, дождя, грома, и бог растительности, приход которого возвещает расцвет, а уход – увядание. В июне, когда над горизонтом впервые после полуторамесячного перерыва восходит созвездие Плеяд, в святилище Уальяльо приводили роскошно одетого человека. Говорят, что он добровольно бросался в бездонную расщелину в скале. Судя по древним мочикским изображениям, падающий со скалы человек должен был предстать перед сидящим на троне получеловеком-полуягуаром.

Из-за преследований церкви индейцы уже давно перестали ублажать Уальяльо человеческими жертвами, но и во времена Тельо к расщелине тайно собирались знахари и колдуны. Они бросали вниз морских свинок, листья коки, обладающие тонизирующими свойствами, и лили чичу.

Праздник начинался с того, что ночью знахари и старейшины отправлялись к склепу, где был захоронен предок, именуемый «малько» (по сути дела одно из воплощений Уальяльо). Там они жевали коку, пили чичу, гадали и танцевали под звуки священной трубы чирисуя. Эта труба, или, скорее, кларнет, имеет определенное сходство с ритуальными духовыми инструментами племен Амазонии, хотя и снабжена медными и серебряными деталями. Расширяющийся к концу деревянный корпус напоминает амазонские горны в форме раструба. В мундштук трубы чирисуя вставлялось расщепленное перо кондора, из-за чего ее звук становился вибрирующим и резким.

После танца шаман входил в склеп и беседовал с предком, рассказывал ему о всех горестях, постигших народ за год, о том, что каналы пришли в негодность. Не будет ли малько возражать, если люди возьмутся за их очистку? Малько, естественно, соглашался. Когда наутро начинались работы, никто не мог отказаться участвовать в них, ведь это означало оскорбить божество, предков. Никакие санкции деревенских или более высоких властей не смогли бы обеспечить усердие работающих столь же верно, как это делали страх перед недовольством сверхъестественных сил и надежда на их поддержку. Люди разделялись на четыре команды. Первую составляли представители администрации деревни и знахари – они лишь наблюдали за работой (в древности это были знать и жрецы). Во вторую команду зачисляли мужчин, в третью – женщин, в четвертую – девушек. Каждой команде давали своих музыкантов.

Праздник труда длился неделю. Работа была нелегкой, но постоянно прерывалась танцами, песнями и церемониями. Поженившиеся в течение года мужчины и женщины должны были в эти дни пройти испытание, соответствующее древней инициации. Старейшинам надо было предъявить свежесорванные растения, которые встречаются либо высоко в горах, либо глубоко в долинах. Для этого молодожены бежали в разные стороны, чтобы успеть вовремя вернуться: женщины – с цветами, мужчины – со стеблями травы. Тем самым они должны были показать свою энергию и выносливость.

Самый торжественный момент праздника наступал, когда запруды открывали и в очищенные от ила каналы устремлялась вода. Вместе с ней возвращались в свои обиталища уари – прародители, хозяева вод, подчиненные великому Уальяльо. Готовясь к встрече со сверхъестественными существами, должностные лица селения надевали плащи с рисунком косого креста на спине. Эта деталь может показаться маловажной, но она имеет глубокий смысл. Уже на стене храма конца III тысячелетия до н. э., раскопанного японскими археологами в Центральном Перу, запечатлены скрещенные руки. Аналогичный жест встречается на мочикских изображениях, в каменной скульптуре мексиканских ацтеков. Что он означает, могут и сейчас рассказать жрецы племени коги, живущего в горах Северо-Восточной Колумбии. Это (как и любой косой крест вообще) – символ индейской вселенной, ее четырех концов и центра, то есть знак праздника, происходящего в центре мира и в начале времен.

В последний день торжеств молодежь наряжалась в костюмы и маски хозяев вод, уари, малько. Изображать предков считалось почетным и разрешалось лишь тем, кто особенно отличился на работе. Этой чести добивались юноши и девушки, намеренные вступить в брак. Выйдя из селения, ряженые шли вдоль полей и каналов, а затем разбегались по холмам и скрывались из глаз. Считалось, что духи тем самым возвратились в свой мир. Это был мир дикой природы, снежных вершин и горных озер, опасный и в известном смысле враждебный обитателям селения. Однако лишь в нем, по мысли индейцев, люди черпают свои силы, оттуда приходит вода на поля, там пасется на пастбищах скот. Хотя духи гор (уамани) беспощадны к нарушителям традиций, они щедро одаряют тех, кто живет по заветам предков.

Сейчас пышный церемониал в честь Уальяльо отошел в прошлое, но многие пережитки обрядов сохранились, все больше сливаясь с занесенным из Европы католическим карнавалом. Это неудивительно, ибо европейский карнавал в значительной мере восходит к таким же праздникам воплощения духов, какие мы видели у индейцев. Само название «карнавал» произошло от латинского «каррус-навалис», то есть «колесница-корабль» – название культовой повозки, на которой в древности (судя по данным раскопок, еще в бронзовом веке) во время праздника везли фигуру мифического существа.

Преимущественным местом обитания духов перуанцы считают горы. По сей день индейцы Южного Перу смотрят на постоянно живущих на высокогорных пастбищах скотоводов как на «диких» (салька), «одержимых и проклятых» (конденадо). Когда в июне во время праздника пастухи спускаются в долину, они стараются в рамках ритуала оправдать такое мнение о себе, совершая допускаемые по этому случаю непристойности.

В этих современных обрядах, как и в средневековом карнавале, слились две части древнего праздника: начальная, предусматривавшая строгое разделение мужчин и женщин и явление духов в их грозном облике, и завершающая, веселая, в которой все члены племени участвовали вместе. На этой стадии первобытный по происхождению праздник еще сохраняет свою главную цель – обновление мира, использование для поддержания жизни таинственных «потусторонних» сил, преодоление страха смерти. Знаменитый мексиканский карнавал с его танцующими скелетами, ярко раскрашенными черепами-калаверами, страшными масками – самый известный пример такого рода. Его конкретные символы, как и день проведения (31 октября), восходят к западноевропейской традиции, в которую, однако, вдохнули новую жизнь древние индейские культы.

И все же в подобных ритуалах многое утрачено. Даже индейцы района Каста, о которых рассказал перуанский ученый X. Тельо, сделали первый шаг к разрушению обрядовой традиции, разрешив изображать духов молодым людям обоего пола. Тем самым было снято деление на посвященных и непосвященных, а значит, стало возможно превращение церемоний в игру. Если духам некому больше внушать страх, к ним перестают относиться с прежней серьезностью. Тогда праздник вырождается в детское развлечение, и ряжеными становятся мальчики и девочки. Именно в этой форме пережитки обрядов воплощения духов сохранились в северной части Европы. В других случаях карнавал остается общенародным, но теряет почти всякий религиозный смысл. Такой современный карнавал типа бразильского имеет глубокие психологические и социальные корни, но духи тут уже ни при чем. О значении подобных обрядов писали другие авторы, мы же вернемся к первобытным племенам.

Свержение власти женщин

Индейские общинные праздники, какую бы причудливую форму они ни принимали, всегда имели определенный практический смысл. Даже там, где влияние обрядов на социальную организацию и экономику племени недостаточно изучено, сам его факт не ставится этнографами под сомнение. Подготовка и проведение праздников растягивались на недели, а порой и на месяцы, в них участвовали десятки и сотни людей – столь крупные в масштабах первобытного общества события просто не могли остаться без последствий и сохраняться сколько-нибудь долго, если бы перестали отвечать насущным интересам коллектива.

Иное дело – мифологическое объяснение, которое индейцы подыскивают для своих действий. Оно может быть очень сложным или элементарным, логичным или абсурдным – на жизни людей это не отразится. Индейское племя, вытесненное соседями с плодородных земель и вынужденное разделиться на мелкие бродячие группы, вечно занятые поисками пропитания, теряет как экономическую возможность, так и социальную необходимость совершать такие же сложные массовые ритуалы, как раньше. Поэтому обряды двух близкородственных племен, одно из которых живет в речной пойме, а другое – в лесах на водоразделе, бывают разительно непохожи. Однако ничто не мешает изгнанникам сохранять свои древние мифы в прежней полноте – их передача от поколения к поколению не требует сколько-нибудь значимых материальных затрат. Это делает мифологию самой независимой от материальных условий существования сферой человеческой культуры.

Сказанное не значит, что содержание мифов произвольно, в конечном счете и оно определяется практическим опытом людей. Однако древние сюжеты могут сохраняться неопределенно долго после того, как породившие их обстоятельства исчезли. На протяжении веков и тысячелетий первобытная мифология постоянно обогащалась, в ней откладывались все новые пласты текстов, подобно тому как на стоянке при посещении ее людьми разных эпох откладываются культурные слои. Новые мифологические сюжеты не столько вытесняют старые, сколько добавляются к ним. Это хорошо видно на примере древнегреческой мифологии, в которой исследователи обнаруживают наследие самых разных эпох – от глубокой первобытности до периода возникновения государств.

Если сюжеты некоторых мифов, записанных у индейцев в XIX–XX веках, могли появиться уже много тысячелетий назад, значит, эти тексты являются важным историческим источником для изучения прошлого индейцев. Однако для анализа они предельно трудны. Вплоть до середины нашего века многие исследователи воспринимали содержание мифов буквально и истолковывали их так же, как, скажем, древние летописи. Пусть летописец в чем-то ошибся или даже намеренно утаил правду, – основа его рассказа должна соответствовать действительности.

Сейчас такой подход отвергнут. Исследователи единодушны в том, что миф вообще не описывает никаких реальных событий. У первобытных народов существуют предания о действительно происходивших войнах и переселениях, но подобные тексты выделяются в особые жанры устной литературы и мифами в строгом смысле слова уже не являются. В переходе ученых на подобные позиции большую роль сыграли работы французского философа и этнографа К. Леви-Стросса.

Мы не будем давать оценку философии Леви-Стросса. Многие его взгляды для нас неприемлемы. Лишь небольшая группа западных специалистов во всем согласна с учением Леви-Стросса и некритически копирует встречающиеся в его книгах методы описания и анализа мифов. Как это обычно случается с эпигонами, в их работах больше сказываются слабые, а не сильные стороны теории учителя. Однако главные идеи французского ученого о природе мифа, по-видимому, верны. Их в значительной степени разделяют многие советские специалисты по мифологии, в том числе и ведущий из них – Е. М. Мелетинский.

Леви-Стросс уподобляет мифологию скорее музыке, чем литературе. Лишь вся совокупность известных индейцам мифов дает по-настоящему полное представление о мировоззрении аборигенов континента. Любой миф в отдельности – лишь своего рода мелодия, выводимая одним из инструментов большого оркестра. Сложившееся у индейцев представление об окружающей действительности раскрывается в мифах не путем сухого последовательного описания, а образно, эмоционально, метафорично.

Если некоторые явления и предметы, которые наблюдает индеец, вызывают у него сходные ассоциации, в мифе эта связь найдет отражение. Например, ярко-красные перья тропических птиц легко наводят на мысль об огне и крови. И вот появляется рассказ о том, как шарик из перьев стал солнцем, птица испачкалась кровью змеи или приобрела свою окраску потому, что принесла людям огонь. Однако соответствующие тексты «придуманы» не с одной лишь целью объяснить происхождение солнца, огня или цвета перьев. Все эпизоды, с начала и до конца, вместе и порознь, тоже обусловлены определенными ассоциациями. Поэтому не приходится удивляться неожиданным и, на наш взгляд, абсолютно нелогичным, абсурдным поворотам в развитии мифического действия. Конец и начало этих историй порой кажутся произвольными, одни тексты включают обрывки других, поведение героев бывает жестоким, аморальным, бессмысленным и может находиться в вопиющем противоречии с нормами не только европейской, но и индейской культуры.

В конечном итоге мифология утверждает незыблемость принятых в племени норм поведения и культурных ценностей, но подобная мысль никогда не бывает сформулирована в виде простого наставления. В мифе как бы перебираются различные варианты действительности, существа и объекты ставятся в разнообразные необычные положения, в результате чего их свойства становятся более наглядными. Зная свойства вещей, слушатель сам убеждается в том, что в реальном мире каждая из них занимает предназначенное ей место, а любые отклонения от существующего порядка пагубны.

Поскольку мифы не объясняют происхождения вещей в том смысле, как это делают научные гипотезы, они полны противоречий. Например, в индейских преданиях луна часто считается женщиной. Но одновременно дневное и ночное светила могут восприниматься как два брата. Общепринятого представления относительно пола луны не было – оно менялось от мифа к мифу.

Противоречивость, многозначность придавала мифологии гибкость, позволяла, в зависимости от ситуации, сослаться на тот или другой случай. Если в нашем фольклоре и есть что-то подобное, то это, конечно, пословицы, которые равно провозглашают прямо противоположные истины. Подобная «народная мудрость» не направляет действия человека, а помогает ему в любом положении найти себе оправдание: раз так поступал народ (пословицы) или предки (миф), значит, подобная форма поведения допустима. Таким образом, в изменчивой повседневности отыскиваются прочные основы. Характерно, что у индейцев пословиц нет.

Мифы священны. Они повествуют о деяниях предков, и ничто в рассказе не должно быть изменено. Изменения вносятся в «канонический» текст неосознанно, случайно, незаметно для самого рассказчика. Зато если мутация произошла, она начинает исправно повторяться и в новых пересказах закрепляется.

Отдельные элементы мифа устойчивы в разной степени. Легче всего меняются конкретные образы и реалии. Гораздо устойчивее основной сюжет мифа. Конечно, как уже было сказано, встречается немало текстов, в которых действие обрывается на полуслове или уходит в сторону от заявленной темы, так что конец теряет связь с началом. Но все же чаще события излагаются исходя из несложной схемы, чью устойчивость гарантирует ее общеизвестность и простота. Таким бывает снабженный некоторыми специфическими мотивами рассказ о мести, похищении, нарушении супружеской верности. Подобные основные сюжеты (в индейской мифологии их несколько десятков) в свою очередь основаны на нескольких мыслительных стереотипах. Например, многие мифы построены по той же схеме, что и обряд инициации (через испытания, символическую смерть – к достижению нового статуса, обновлению). Не менее распространено построение мифологического рассказа по «закону перевернутого настоящего».

Для донаучного мышления характерно, что любая попытка объяснить происхождение явления подменяется описанием того, при каких обстоятельствах оно возникло впервые. Для этого в мифе воссоздается фиктивная ситуация, при которой предметы, явления, существа наделяются иными, чем есть на самом деле, фантастическими свойствами. Огнем владеют жаба, ягуар или крокодил, в роли свирепых хищников выступают олени и тапиры, луна светит ярко, как солнце, реки текут вверх по склону и т. п. И только в результате деяний первопредков мир приобретает свой нынешний вид.

Условность подобного незамысловатого приема индейских рассказчиков, казалось бы, ясна всем. Никто еще не выступал с гипотезой, по которой в мифах якобы сохранилась память о времени, когда животные умели пользоваться огнем, а законы всемирного тяготения отличались от современных. Но, коль скоро речь заходила об описываемых в мифах индейцев явлениях их общественной жизни, ученые не раз теряли осторожность и склонны были увидеть в текстах какое-то зерно истины. Происходило это, естественно, в тех случаях, если фантастические представления американских аборигенов о своем прошлом почему-либо совпадали с теориями этнографов.

Как уже неоднократно говорилось, участники индейских праздников воплощения духов делятся на тех, кто сам изображает явившихся для встречи с людьми гостей из «иного мира», и на не посвященных в механику таинств зрителей. В первобытной общине первую группу чаще всего составляют взрослые мужчины, вторую – дети и женщины. Разумеется, индейцы не знали, как, когда и почему их предки стали совершать подобные ритуалы. Происхождение обрядов объясняется исходя из законов мифологического мышления. Индейской мифологии чужда мысль о появлении объектов из ничего. Мало распространен в Южной Америке и мотив «изобретения» чего-либо божеством или предком. Бывает, что герой изобретает, скажем, огонь, но гораздо чаще он похищает его у мифологического существа, которое владело огнем от века. Так же обстоит дело и с ритуалами. Согласно одной версии (примеры мы уже приводили), обряды некогда совершали сами духи, а люди лишь повторяют их действия. Согласно другой, нынешние мужские ритуалы в прошлом совершали женщины, в то время как представители сильного пола выполняли унизительные для них женские работы – готовили пищу, нянчили детей. Узнав, что их «обманывают» и что духи являются на праздник лишь символически, а не на самом деле, мужчины свергли власть женщин и установили нынешний порядок вещей.

Несколько текстов такого рода этнографы записали у огнеземельцев. Согласно мифу яганов, в древние времена женщины в разных местах острова устраивали праздник в честь чудовищной подземной богини. Там, где они исполняли обряды, образовалась равнина, где нет – остались горы. Женщины ждали, что божество выйдет к ним из-под земли, но оно не показывалось. Тогда они решили обмануть мужчин. Сделав вид, что чудовище наконец появилось, они разыграли такое же представление, какое сейчас устраивают мужчины. Женщины и девушки надели на себя маски демонов и стали подражать их пронзительным голосам, а мужчины со страхом наблюдали за происходящим. Когда духи требовали еды, мужчины покорно приносили ее, не зная, что в ритуальной хижине пируют только их жены. Но вот однажды солнце, чьи две дочери верховодили среди женщин, увидело, как девушки смывают с себя краску, со смехом рассказывая о представлении, в котором участвовали. Узнав от него правду, мужчины вступили в борьбу с женщинами. Те либо были убиты, либо превратились в родоначальниц отдельных видов животных. Мужчины пощадили лишь маленьких девочек, а когда те выросли, сами стали держать их в страхе, изображая на празднике явление духов. Солнце, его жена – луна и его брат – радуга поднялись в небо. Перед этим, мстя победителям, луна погрузилась в море и вызвала всемирный потоп. По ее желанию на море и теперь каждый месяц происходят приливы.

Миф она отличается от записанного у яганов лишь некоторыми нюансами. В нем, например, подчеркивается, что праздник явления духов женщины устраивали с единственной целью – держать в повиновении мужей. Когда солнце повело мужчин на штурм ритуальной хижины, оно намеревалось убить свою жену – луну. Та, однако, была очень сильной шаманкой. При первых же нанесенных ей ударах раздался ужасающий грохот, небо и земля задрожали. Опасаясь, что смерть луны приведет к гибели всего мира, мужчины дали ей возможность бежать. Только солнце до сих пор безуспешно преследует луну. О важности этого мифа для она свидетельствует тот факт, что девяностолетняя индеанка Лола Кьепха в 1965 году смогла рассказать его со всеми подробностями, хотя большая часть остальных текстов изгладилась из ее памяти.

Примерно такой же миф был известен и третьему огнеземельскому племени – алакалуф. В конце XIX века отрывок из него был записан одним миссионером и у индейцев Центрального Чили – арауканов. В нем рассказывается, как женщины господствовали над мужчинами и не работали. Затем мужчины восстали, истребили женщин и пощадили лишь маленьких девочек. Одна женщина убежала на небо, став луной – женой солнца.

В первые десятилетия нашего века многие этнографы предполагали, что в подобных преданиях «отражается древняя матриархальная система». В отечественной этнографии гипотеза о матриархате продержалась довольно долго. Еще в вышедшем в 1959 году выпуске многотомного справочника «Народы мира», посвященном индейцам Южной Америки, к ней выражено сочувственное отношение. В настоящее время эта гипотеза отвергнута всеми специалистами по первобытной истории. Некоторые из них продолжают, правда, считать, что материнский род предшествовал отцовскому, хотя и не делают из этого выводов о «женоправии» в древности. Другие расценивают гипотезу об изначальности материнского рода как по меньшей мере недоказанную. Хотелось бы еще раз подчеркнуть, что мифы индейцев в принципе недопустимо использовать для ее обоснования. Тема «свержения власти женщин» родилась в них из внутренней логики мифологического мышления, из сложного переосмысления опытных фактов и наблюдений, а не как воспоминание о реальном прошлом.

Мифы о свержении власти женщин существовали не у всех южноамериканских племен. Самые близкие аналогии огнеземельским текстам встречаются на другом конце континента – в Колумбии. Десятки преданий на данный сюжет известны у араваков и тукано бассейна реки Ваупес. Они переносят нас к началу времен, когда вместо людей на земле жили божества-первопредки. В одних мифах у истоков творения стоит женский образ – «Бабушка дней», «Женщина-шаман», или Роми-Куму на языках тукано. Последнее имя можно было бы перевести просто как «шаманка», но при этом потеряется важный оттенок. На Ваупес нет шаманок, поэтому словосочетание «женщина-шаман», с точки зрения индейцев, парадоксально и выразительно характеризует божество. Праматерь порождает или создает остальных персонажей и вместе со своими спутницами изначально владеет священными флейтами и горнами. Лишь после борьбы она вынуждена отдать эти инструменты мужчинам, в результате чего те добиваются господствующего положения в обществе.

В других преданиях создателем мира, напротив, считается мужской персонаж, мужчинам принадлежат и священные инструменты. Лишь впоследствии женщины пытаются похитить горны, но бывают за это наказаны. Надо сказать, что и у огнеземельцев встречались мифы не о свержении власти женщин, а об их попытке проникнуть в тайну ритуалов, изначально исполнявшихся мужчинами. Согласно одной из версий мифа она, Крен (солнце) подслушал разговор своей жены Керрен (луны) с другой женщиной. Из их слов он узнал, что секрет обрядов раскрыт и Керрен готовит нападение на мужчин. Решив упредить события, мужчины сами напали на женщин. Поэтому солнце до сих пор как бы преследует луну.

Сочетание преданий об исходном матриархате и о женском заговоре в священной традиции одних и тех же племен – типичный пример противоречивости мифологии, о которой говорилось выше. Как и на Огненной Земле, в мифах индейцев бассейна реки Ваупес предводительница женщин ассоциируется с ночным небесным светилом, но только на этот раз не с луной, а с Плеядами. Такая замена позволила сохранить связь этого образа с периодическим подъемом и спадом воды, который наблюдали индейцы. В Амазонии первый восход Плеяд после полуторамесячного перерыва, когда это созвездие не видно на небе, совпадает с подъемом воды в реках, который вызван обильными дождями, выпадающими на восточных склонах Анд. Считается поэтому, что богиня регулирует движение вод, но только в масштабах не месячного, а годового цикла. В мифах тукано борьба женского божества с мужским завершается, как и у яганов, всемирным потопом. Женщина-шаман спускается вниз по Амазонке к выходу во «внешний мир» и, перегородив путь водам, заливает землю.

Мифы о потопе встречаются у большинства народов мира, поэтому наличие подобного мотива как у тукано, так и у яганов само по себе ни о чем не говорит. Однако конкретная трактовка эпизодов, их набор и последовательность в преданиях о свержении власти женщин в Северо-Западной Амазонии и на Огненной Земле совершенно уникальны. Нельзя исключать, что это сходство вызвано древними связями, восходящими к эпохе заселения континента, когда на территорию Южной Америки с севера через Панамский перешеек проникли группы охотников. Одни из них остались в пределах современной Колумбии, другие стали двигаться на юг, пока не достигли Огненной Земли. В IX тысячелетии до н. э. на северо-западе, западе и юге Южной Америки распространяются оригинальные по форме каменные наконечники дротиков, явно свидетельствующие о близком родстве изготовлявших их групп индейцев. Нижняя часть таких наконечников напоминает рыбий хвост и часто имеет продольный желобок. В VIII–VII тысячелетиях до н. э. в Андах, Панаме, Патагонии и на Огненной Земле распространяются наконечники иного типа, листовидные, но двусторонняя техника их обработки остается. Культурная общность племен, живших в то время вдоль всего западного края южноамериканского континента, возникла не случайно. Это были районы, богатые горными и степными пастбищами, где водились несметные стада травоядных животных, прежде всего гуанако. Наконечники описанных типов были оружием охотников, восточные же районы Южной Америки покрывали тропические леса и саванны, дичи там было гораздо меньше, хозяйство местных индейцев – неспециализированное, а употреблявшиеся каменные орудия – другие, чем на западе.

Если образ жизни и хозяйство индейцев на западе и востоке континента были неодинаковы, то и в их духовной культуре должны были скорее всего возникнуть различия. В частности, мифы о женщинах как первых исполнительницах ритуалов получили распространение на западе, а предания о заимствовании обрядов от духов – в основном на востоке. Из-за более поздних передвижений племен мифы о свержении власти женщин стали известны и в прилегающих к Андам с востока районах Амазонии, в частности у тукано и араваков бассейна реки Ваупес, но первоначально они должны были быть характерны только для индейцев горных и степных областей.

К сожалению, доиспанская мифология большинства индейцев Анд осталась нам неизвестна. Среди немногочисленных исключений – предания племени муисков, живших на плоскогорье близ современной столицы Колумбии. В XVI веке глухие сведения об обычаях муисков, достигшие конкистадоров, породили легенду об Эльдорадо – буквально «позолоченном» человеке, в переносном значении – сказочно богатой далекой стране. В основу этих преданий лег подлинный ритуал, совершавшийся на озере во владении вождя по имени Гуатавита, который ежегодно, напудрившись золотой пылью, смывал ее в водах, то есть приносил золото в жертву водной богине.

Культуру муисков иногда называют «цивилизацией», но это преувеличение. В отличие от майя, ацтеков, инков и других народов Мезоамерики и Перу, у населявших район Боготы племен не было к приходу испанцев ни внешних, материальных признаков цивилизации (большие города, монументальные храмы), ни государства. Власть и богатства были сосредоточены в руках верховных вождей и знати, но еще не появился характерный для государства административный аппарат. Верховные вожди управляли подчиненными территориями не через своих наместников, чиновников, а руками местных вождей, которые пользовались значительной автономией и легко выходили из повиновения. Как уже говорилось, подобные предгосударственные политические образования именуют «вождествами».

Культура муисков была быстро разгромлена завоевателями, а в XVIII веке исчез и язык этих индейцев. Однако об обычаях и преданиях муисков рассказывается в исторических сочинениях, написанных испанцами в XVII веке. Большинство дошедших до нас таким образом мифов связано с образом великой богини-прародительницы, очень похожей на ту, которую почитали племена Северо-Западной Амазонии. Она отождествлялась с луной, считалась хозяйкой вод и могла принимать образ змеи. О женщинах, пытавшихся присвоить себе право мужчин совершать ритуалы, в известных нам пересказах мифов явно не говорится, но отголоски этих мотивов несомненны. Например, утверждается, что богиня обратилась к людям с «проповедью, которая отличалась лукавством и новизной», и стала учить индейцев совсем иному, нежели бог солнца Бочика (глава пантеона, покровитель воинов, вождей). За это он переместил ее на небо, то есть сделал ночным светилом, а по другой версии – превратил в ночную птицу, сову. Потерпев поражение, богиня устроила потоп, но Бочика прорубил в скале выход водам. Так образовался один из крупнейших в Колумбии водопад Текендама. Хотя в точности неясно, что имели в виду испанские авторы под «лукавой проповедью» богини, речь явно идет о какой-то инверсии социальных норм, что характерно для всех мифов о свержении власти женщин.

На северо-востоке Колумбии, в горном массиве Сьерра-Невада, до сих пор сохранились индейские племена, близкие по языку и культуре исчезнувшим муискам. У одного из них, коги, в 40-х годах нашего века были записаны мифы о великой богине, изобретательнице ритуалов. Она построила первый храм и совершала в нем обряды, взяв в руки священные атрибуты жреца, однако затем вынуждена была передать их сыновьям. И до сих пор входить в храм женщинам коги не позволяют.