Текст книги "Африка, миграции, мифология. Ареалы распространения фольклорных мотивов в исторической перспективе"

Автор книги: Юрий Березкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

Глава 4 ПРИКЛЮЧЕНЧЕСКИЕ ПОВЕСТВОВАНИЯ С АНТРОПОМОРФНЫМИ ПРОТАГОНИСТАМИ

В отличие от Австралии и в значительной мере от Америки и северо-восточной Азии, где мифологические первопредки часто (а в мифах творения – преимущественно) имеют антропозооморфную природу, в Африке повествования с участием людей и с участием животных, как правило, разделены. Сюжеты сказок о животных и героических приключенческих повествований редко совпадают. Лишь в фольклоре и мифологии бушменов и хойхой персонажи порой напоминают австралийских или америндейских первопредков-животных. Подобная ситуация находит свое объяснение, если предположить, что приключенческие сюжеты с антропоморфными протагонистами в большинстве своем не развились в Африке на местной основе, а относительно недавно проникли туда из Евразии в более или менее готовом виде. Как, когда и почему произошло жанровое разделение повествований с участием людей и с участием животных в самой Евразии – вопрос особый. Маловероятно, однако, что перед нами универсальная общемировая тенденция. По крайней мере в Америке подобное жанровое разделение если и имело место, то далеко не везде и не вполне последовательно.

Герои односюжетных повествований, зафиксированных, с одной стороны, в Центральной Азии – Южной Сибири, а с другой – на Великих Равнинах, антропоморфны. Соответственно можно полагать, что они были таковыми еще до того, как завершилось заселение Нового Света. Напротив, протагонисты героических повествований на западе США и Канады чаще всего ассоциируются с животными, но в Восточной Сибири в тех же в точности эпизодах представлены люди. Это значит, что антропоморфизация фольклорных героев в Восточной Сибири произошла, скорее всего, уже после того, как завершилось заселение Нового Света.

Большинство мотивов, лежащих в основе африканских приключенческих повествований, встречается и в Евразии, специфически африканских мало. Большая часть трансконтинентально распространенных мотивов связывает Африку с континентальной Евразией и, вероятно, проникла туда через Ближний Восток. Некоторые явно попали в Африку через ее восточное побережье, но их евразийские аналоги также распространены лишь в континентальных областях – в Средней Азии, на Кавказе, Поволжье и т.п. Однако есть и такие, которые за пределами Африки характерны только для Юго-Восточной Азии и Океании. С них и начнем.

Евразийские контакты через Восточную Африку

Человек теряет предмет, принадлежащий другому. Обычно это копье, гарпун или рыболовный крючок, который уносит раненое животное или схватившая крючок рыба, но в ряде повествований – сосуд или другой бытовой предмет, и тогда героиней рассказа является женщина (см. ниже пересказ текста бобо в связи с мотивом K56, «достойная награждена, недостойная наказана»). Владелец требует вернуть потерянное. Человек отправляется в иной мир, находит и приносит предмет, а также нередко наказывает владельца. Подобные истории (мотив L106) распространены по всему экваториальному поясу Африки у народов разных языковых семей, но их нет на юге Африки – ни у койсанов, ни у самых южных групп банту (рис. 47).

Рис. 47. «Требование вернуть гарпун», мотив L106. Человек берет у другого принадлежащий тому предмет и теряет его. Владелец требует возвратить утраченное. Герой отправляется в иной мир, находит и приносит предмет. 1. Предмет – охотничье оружие, герой – мужчина. 2. Предмет – бытовой, героиня – молодая женщина, девушка. 3. Предмет – бытовой, герой – мальчик.

Африканские тексты, основанные на сюжетообразующем мотиве «требование вернуть гарпун», имеют близкие параллели по другую сторону Индийского океана, в основном в австронезийском фольклоре (минахаса, батаки, тораджа, тетум, острова Кай, Палау, Яп, Капингамаранги, Маршалловы острова), а также у бунак и у кутубу – папуаязычных групп на Тиморе и на Новой Гвинее. Кроме того, тот же мотив не только встречается в сказках на севере островов Рюкю, но и включен в «Кодзики», а следовательно, был известен в Японии к началу VIII в. н.э. Японские параллели закономерны, поскольку многие другие известные по первым памятникам японской литературы мотивы также демонстрируют аналогии прежде всего в австронезийском мире.

Австронезийские, папуасская и японские версии содержат дополнительную подробность, которая отсутствует в Африке. Застрявший в теле подводного обитателя гарпун или крючок оказывается причиной болезни, вылечить которую местные шаманы бессильны. Лишь когда спустившийся под воду герой извлекает свой наконечник, больной выздоравливает. Данный мотив (L105) характерен также для Северной Пацифики по обе стороны Берингова пролива, где африкано-азиатско-океанийский мотив требования вернуть потерянный предмет не известен. Эти северные аналогии (и одна амазонская – у макуна) позволяют предполагать, что повествования с мотивом L105 существовали в Азии как минимум в конце эпохи заселения Нового Света, т.е. 10—12 тыс. л.н.

В восточно-сибирских и американских вариантах нет, однако, фигуры антагониста, который бы требовал от героя вернуть утраченное. В свою очередь, в африканских вариантах нет «невидимого крючка» и исцеления героем раненного им существа. Зато в них часто рассказывается, как вернувшийся герой ставит антагониста в то положение, в котором сам до этого оказался. Антагонист не в силах вернуть утраченный предмет и обычно гибнет (или же гибнет его близкий родственник). Подобный эпизод (мотив L106A), отсутствующий в Азии и Океании, представлен в древнеегипетской сказке «Правда и Кривда», известной по тексту, записанному в XIII в. до н.э. В этой сказке герой роняет в воду кинжал антагониста, тот отказывается принять выкуп и ослепляет героя. Сын ослепленного вырастает, требует от антагониста пропавшего быка и добивается ослепления антагониста. Мотива путешествия в иной мир за пропавшим предметом нет, но частичное сходство с современными африканскими повествованиями неоспоримо.

Учитывая эти различия между африканскими и азиатско-океанийскими версиями и документированную письменными источниками древность самых ранних фиксаций текстов в Азии («Кодзики») и Африке («Правда и Кривда»), можно предположить, что трансконтинентальные совпадения обязаны каким-то контактам, которые имели место до переселения австронезийцев на Мадагаскар и вообще не связаны с миграцией мальгашей (на Мадагаскаре рассматриваемые мотивы как раз отсутствуют). В начале книги говорилось, что примерно 2 тыс. лет назад в Восточной Африке появляется зебувидый азиатский скот, который в Белуджистане был известен с V—IV тыс. до н.э. [Matthews 2002: 440; Robbins 2006: 84].

Сомнение вызывают не столько реальность ранних морских контактов через север Индийского океана, сколько возможность быстрого распространения почти по всему африканскому континенту случайно заимствованного от азиатских мореплавателей фольклорного сюжета. Кажется вероятным, что это могло случиться при том условии, если в Африке уже ранее были распространены повествования типа зафиксированного в «Сказке о двух братьях». В результате азиатских контактов в них лишь была добавлена отсутствовавшая прежде подробность: герой послан вернуть одолженный им у антагониста и потерянный предмет. Можно заметить, что те африканские версии, которые наиболее отличны от австронезийских (героиня в них женщина, эпизод утраты предмета не связан с охотой или рыбной ловлей) представлены на западе Африке, т.е. дальше всего от районов, вовлеченных в контакты с Азией.

В связи с подобной реконструкцией можно вспомнить приведенные выше материалы о распространении мотивов «небо задевали пестом», «съедобное небо», «каша из зернышка» и «Вавилонская башня». Во всех этих случаях параллели, связывающие Южную – Юго-Восточную Азию с Африкой, скорее всего, указывают на диффузию мотивов с востока на запад, а не наоборот.

Мотив «требование вернуть гарпун» – самое яркое, но не единственное свидетельство контактов Африки с другими регионами через торговые центры восточного побережья. Примерами могут служить мотивы «поздний сын» (J23) и «проглоченный извлечен из мизинца» (K78).

Первый из них распространен в нескольких регионах мира. Женщина (нередко последняя, кто остался в живых) воспитывает с младенчества мальчика или близнецов. Иногда она зачинает сына чудесным образом или находит младенца. Тот побеждает антагонистов, обычно оживляет или освобождает пропавших (рис. 48).

Рис. 48. «Поздний сын», мотив J23. Старшие персонажи или люди вообще пропадают. Одинокая женщина воспитывает с младенчества мальчика или близнецов, иногда зачинает сына чудесным образом или находит младенца, либо оставшийся одиноким младенец вырастает сам. Выросший герой побеждает антагонистов.

Берингоморско -североамериканские, меланезийско-микронезийские и африканские версии мотива «поздний сын» представлены наборами ареально компактных и содержательно близких традиций. В Евразии мотив встречается широко, но не повсеместно. Вот некоторые примеры его использования в фольклоре Африки, Южной Азии и Меланезии.

Шамбала (банту северо-восточной Танзании). Мальчики удивляются большой тыкве, она отвечает, что «оборвет их, если они сорвут ее». Люди не верят мальчикам, их сестры приходят проверить, тыква молчит, делается большой, всех проглатывает, скрывается в озере. Одна женщина остается в живых, ее сын вырастает, вызывает тыкву, она катится за ним, он убивает ее стрелами, разрезает, проглоченные выходят.

Ронга (юг побережья Мозамбика). Девушки заблудились, пришли в дом старухи, она их спрятала, пришел ее сын Нгумба, всех проглотил, одну отпустил, вырвав глаз. Люди пошли его убивать, он их победил, проглотил. Осталась одна женщина, последовательно родила из колена трех сыновей, они убили Нгумбу стрелами, их мать распорола ему живот, проглоченные вышли, каждый из братьев получил по пять жен. Они стали спорить, кто будет вождем, одного прогнали в лес, он сошел с ума.

Качари (тибето-бирманцы северо-восточной Индии). Шестеро сыновей вдовы замечают, что у риса непривычный вкус. Мать говорит, что сосед дал приправу, на самом деле это экскременты змеи. Братья находят змею в лесу. Та предлагает им сорвать с дерева листья, не повредив их, им это не удается. Они не могут попасть в змею стрелами, она их проглатывает. Дома колючка вонзается в руку матери, она рожает нового сына. Тот срывает листья, не повредив их, убивает змею, извлекает из нее живых братьев. Они не верят, что юноша их брат, гонят его. Он превращается в громовника, превращает братьев в различные виды ящериц, видя которых каждый раз посылает молнии. Мать попыталась последовать за младшим сыном, зависла между небом и землей, облака – ее слезы.

Моту (меланезийцы района Порт-Морсби). Великан Тауни-капи-капи пожирает людей, жители уплывают в лодках, муж беременной не успел сделать лодку, великан его проглотил, в других лодках для женщины нет места, она прячется в пещере, рожает сына. Он вырастает необычайно сильным, на огромном дереве строит платформы одну над другой с запасом камней и копий, на самом верху готовит костер. По мере того как великан лезет на дерево, юноша бросает в него копья и камни со все более высоких платформ, велит матери зажечь костер, пронзает копьем глаз великана, сбрасывает ему в рот горящую платформу. Наглотавшийся камней обожженный великан падает, разбивается. Юноша берет в жены дочь великана, становится вождем вернувшихся людей.

Танна (юг Вануату). Великан Семо-Семо всех съел, последней – старуху, а ее маленькую дочку потерял в траве. Она сосала корни, выросла, добыла трением огонь, нашла ямс на заброшенных огородах, забеременела, введя себе в вульву лиану, родила близнецов, всему их научила. Они разожгли костер, чтобы привлечь Семо-Семо, бежали, бросая в него воткнутые заранее по пути копья, убили. Сперва муравьи, затем птицы, пробравшись через внутренности великана, проверили, мертв ли он. Братья разрезали тело, проглоченные люди, куры, крысы, птицы вышли, каждому бросали кусок плоти Семо-Семо, объясняли кто, как и где станет жить. Мать и сыновья превратились в камни у входа в пещеру.

Тексты обладают относительно сходной сложной структурой, но их ареалы разобщены, поэтому возможность многократного повторного возникновения подобной структуры трудно исключить. Тем не менее, поскольку африканские версии сосредоточены в пределах Кении и Танзании, т.е. в районах, подвергавшихся в ходе морских контактов наиболее сильному влиянию со стороны Передней и Южной Азии, вполне вероятно, что именно из этих районов мотив и проник дальше в Африку.

В большинстве африканских версий мотив «поздний сын» сочетается с мотивом «поглотитель» (L110). Персонаж проглатывает множество людей и животных. В конце концов, ему вспарывают живот. Проглоченные выходят наружу или извлечены из чрева людоеда и оживлены. В Африке монстром-поглотителем часто оказывается чудовищная тыква. Кроме шамбала (см. выше текст), он известен суахили, яо, камба, банту района Кинирамба в Танзании, исанзу, сукума, ирамба, тенда, мампруси, джукун, эве, хауса и, скорее всего, другим группам в Центральной и Западной Африке.

Мотив «поглотитель» связывает Африку прежде всего с Европой, Кавказом и Средней Азией (тексты типа «глиняный Иванушка», ATU 2028). Однако в Восточной Африке «поглотитель» сочетается с мотивом «проглоченный извлечен из мизинца» (K78). Людоед проглатывает людей или только героя. Людоеда убивают, но в его чреве проглоченных не обнаруживают (либо они там мертвы). Средство для оживления находится в пальце людоеда, или проглоченные живыми выходят не из живота, а из пальца, или обнаружить проглоченных удается после того, как палец людоеда отрезан.

В отличие от африканских, азиатские тексты с данным мотивом довольно редко повествуют о человечестве в целом, обычно в них речь идет о спасении одного или нескольких конкретных персонажей. Однако сам мотив во всех случаях одинаков и почти наверняка попал из Азии в Восточную Африку в ходе морских контактов с миром ислама, поскольку в других областях континента совершенно не известен (рис. 49). Для сравнения приводим две африканские и две азиатские версии. Еще одна восточноафриканская (камба) изложена ниже в связи с мотивом «волк и козлята».

Рис. 49. «Проглоченный извлечен из мизинца», мотив K78. Людоед проглатывает людей или только героя. Его убивают, но в его чреве проглоченных не находят (либо они там мертвы). Средство для оживления проглоченных находится в пальце людоеда, или проглоченные живыми выходят не из живота, а из пальца, или обнаружить проглоченных удается после того, как палец людоеда отрезан.

Сукума (банту Танзании). Великан проглотил кусок земли вместе с жившими на ней людьми. Спаслись мальчик с бабушкой. Мальчик вырос, победил великана, отрезал умирающему мизинец на левой руке, оттуда вышли все проглоченные.

Масаи (нилоты Танзании). Младший брат идет искать погасший огонь, принимает за огонь горящий глаз девятиголового духа, проглочен. Старший догоняет духа и убивает его. Когда он отрубает ему большой палец ноги, оттуда выходят проглоченные животные и младший брат.

Таты. Глухой, слепой и безногий просят девушку быть им сестрой и готовить. У нее гаснет огонь, она приходит за огнем к людоедке, та дает угли в сите, по зольному следу приходит к девушке сосать ее мозг. Глухой ее побеждает, заставляет проглотить и отрыгнуть целыми и здоровыми безногого и слепого. Она глотает и его самого, но не отрыгивает. Девушка замечает, что людоедка откусила себе мизинец и выбросила. Из разрезанного мизинца извлекают глухого, который обрел слух. Людоедку убивают, братья находят жен, девушка – мужа.

Тувинцы (монгольский Алтай). Хан Тёгусвек отправляется на север добывать новую жену, встречает и берет в спутники переставляющего горы, глотателя озер, делает побратимом богатыря по имени Эр Дунгсай. Добытая тем жена пропадает, ее проглотил Хортан Шар Могай. Его подбивают стрелой и вытаскивают из чрева проглоченных людей, но ханши среди них нет. Птичка кричит: «Мизинец!» Из разрезанного мизинца выходит ханша.

Поскольку мотивы «поздний сын», «поглотитель» и «проглоченный извлечен из мизинца» связаны с одной и той же темой борьбы героя с чудовищем и бывают включены в один текст, а их африканские ареалы почти совпадают, оба, скорее всего, проникли в Африку в результате одних и тех же процессов.

Последний мотив, который следует рассмотреть в данном разделе – это «сын-мешок» (K76). Усыновленный или рожденный в семье ребенок имеет странный или уродливый облик (шар, орех, мешок, половина человека, карлик, животное). Но затем демонстрирует свою магическую силу и оказывается красавцем (обычно женится на принцессе и т.п.; в редких случаях героиня – девочка, которая выходит за мужчину высокого социального ранга).

Это один из самых популярных мотивов, с одной стороны, в Европе, а с другой – в Южной, Восточной и Юго-Восточной Азии (рис. 50). В то же время его нет не только в Новом Свете, но и у большинства народов Сибири. Подобная конфигурация ареала заставляет предполагать позднее распространение, связанное с формированием «мир-системы» – зоны интенсивных контактов между Европой, Индией и Китаем, возникшей не раньше эллинистического/ханьского времени. В Африке данный мотив очень редок. Он есть у танзанийских ньямвези, а еще южнее – у зулу Южной Африки. Поскольку мотив мало известен в Передней Азии, наиболее вероятно его проникновение в Африку через восточное побережье.

Рис. 50. «Сын-мешок», мотив K76. Усыновленный или рожденный в семье ребенок имеет странный или уродливый облик (шар, орех, мешок, половина человека, карлик, животное), но затем демонстрирует свою магическую силу и оказывается красавцем (обычно женится на девушке высокого статуса).

Тексты, основанные на мотиве K76, следует отличать от тех, в которых протагонистом является разборчивая невеста, вышедшая замуж за жениха-животного, позже превращающегося в мужчину. Впрочем, в Африке подобный вариант тоже достаточно редок (бондеи, исанзу, йоруба, мофу-гудур).

Параллели с континентальной Евразией: беглецы и преследователи

Обратимся к приключенческим мотивам, общим для Африки и основной части Евразии, которые, вероятно, распространялись не в ходе морских контактов, а путем диффузии по долине Нила или через Сахару. Таких мотив несравненно больше, чем рассмотренных в предыдущем разделе, что естественно. С начала голоцена Африка стала открыта переднеазиатским влияниям, и хотя в III—II тыс. до н.э. пустыни вновь отделили ее от остального мира, с началом интенсивной транссахарской торговли влияния с севера усилились.

Чтобы оценить специфику африканского фольклора, достаточно посмотреть на ареалы тех мотивов, которые порой кажутся общераспространенными и многократно возникающими независимо. Самый показательный – «магическое бегство» (L72 в нашем каталоге, D672 и D673 по классификации С. Томпсона [Thompson 1955-1958]).

Этот мотив действительно известен почти во всех регионах мира, кроме Австралии и Меланезии (рис. 51). Правда южно– и центрально-американские версии тоже редки, причем часть из них, хотя и записана от индейцев, почти наверняка попала в местный фольклор из испанского. Отсутствие мотива в Австралии и Меланезии позволяет предположить, что мотив «магического бегства» возник позже расселения сапиенсов из Африки. В то же время сибирско-североамериканские параллели позволяют датировать его появление на севере Евразии по крайней мере финальным палеолитом.

Рис. 51. «Магическое бегство», мотив L72. 1. Спасаясь бегством, персонаж бросает позади себя небольшие предметы, превращающиеся в мощные препятствия на пути преследователя, либо (редко) преследователь создает такие препятствия на пути беглецов. Среди брошенных предметов есть гребень, который становится чащей (мотив L72A), и оселок, который делается горой (мотив L72B). 2. То же, но брошены либо оселок, либо гребень. 3. Среди брошенных предметов есть гребень, но он превращается не в чащу, а в другое препятствие. 4. Среди брошенных предметов ни гребень, ни оселок не упомянуты. 5. Варианты (2) или (3) в тех текстах американских индейцев, в которых мотив магического бегства, скорее всего, заимствован от европейцев.

Некоторые евразийские и североамериканские версии описывают стандартный набор предметов-препятствий, включая гребень, который превращается в чащу, и оселок, который превращается в гору или скалу. Метаморфоза гребня выглядит логично, поэтому ее повторное независимое появление допустить можно. Однако оселок, а не просто какой-то камень, фигурирующий среди брошенных предметов, есть слишком специфическая деталь, чтобы возникать многократно. Кроме того, и гребень в ряде традиций (нгаджу, оджибва, северные оджибва) превращается не в лес и кустарник, а в другие препятствия – стену, гору гребней, просто гору. В «Кодзики» он превращается в молодые побеги бамбука, которые преследователи начинают поедать. Это совсем иной мотив, поскольку речь идет не о препятствии на пути антагониста, а об отвлечении его внимания от погони.

Еще А. Кребер полагал, что сочетание мотивов «гребень – чаща» и «оселок – гора» не могло возникнуть несколько раз независимо [Kroeber 1923: 198-199]. Ареал данного варианта «магического бегства» в Америке и Сибири заставляет предполагать, что подобная комбинация повествовательных эпизодов была принесена в Новый Свет на последних этапах его заселения. Случись это раньше, мотив был бы шире распространен в Северной Америке и, возможно, проник бы в Южную, а случись это позже, он был бы представлен на сибирском северо-востоке и на Аляске, но не в районах, удаленных от Берингова пролива. Отсюда следует, что набор элементов «гребень – чаща, оселок – гора» появился в континентальной Евразии 10—14 тыс. л.н. Если он и был известен в Сибири ранее, на протяжении долгого времени его ареал был ограничен и активно не расширялся.

На тезисе относительно стабильности ареала надо остановиться особо. Не только «гребень – чаща» и «оселок – гора», но и другие варианты превращения брошенных предметов в мощные препятствия на пути преследователей отсутствуют в «Эдде» и в античных и древневосточных источниках, хотя в новогреческих сказках «магическое бегство» с превращением гребня в чащу известно. Поскольку в I тыс. до н.э. комбинация «гребень – чаща, оселок – гора» в Сибири (а может быть, и в Восточной Европе) уже должна была быть известна, можно заключить, что ранее появления обществ с высокой демографической плотностью и интенсивным обменом информацией распространение фольклорных мотивов между разноязычными группами людей осуществлялось главным образом по мере движения миграционных потоков, а не путем постепенной диффузии.

Африканские варианты магического бегства выглядят довольно примитивно. В них не так много настоящих метаморфоз, препятствия чаще всего либо содержатся в однородных предметах-вместилищах (брошенных яйцах, калебасах и т.п.), либо возрастают количественно, не меняясь по существу (колючка становится полем колючек). Более разработанные варианты изредка встречаются лишь в Западной Африке – см. ниже пересказ текста бобо в связи с мотивом K56, «достойная награждена, недостойная наказана».

В ряде текстов характерный для «магического бегства» мотив превращения брошенных предметов в препятствия сочетается с мотивом Аталанты (L103): убегающий бросает или создает позади себя предметы, которые преследователь, теряя время, собирает, поедает или уничтожает, хотя они не мешают его продвижению. Упомянутый выше эпизод из «Кодзики» как раз и отвечает определению этого мотива (рис. 52).

Рис. 52. «Аталанта», мотив L103. Убегающий бросает или создает позади себя предметы, которые преследователь, теряя время, собирает, поедает или уничтожает, хотя они не мешают его продвижению.

Согласно древнегреческой мифологии, Аталанта предлагала женихам бежать наперегонки, догоняла и убивала их. Меланион бросил позади себя золотые яблоки, которые Аталанта стала подбирать, проиграв из-за этого состязание. В цикле об аргонавтах Медея, чтобы задержать преследующие «Арго» корабли Ээта, разрубает на части тело своего брата Апсирта и бросает их в море. Пока Ээт подбирает куски тела сына, аргонавты спасаются. В то же время настоящего «магического бегства» в древнегреческой мифологии нет. Скорее всего, это значит, что «Аталанта» архаичнее и этот мотив мог быть некогда распространен в Евразии шире, чем то известно по имеющимся поздним источникам. Стандартные же варианты «магического бегства» появились в Европе позже. Об аналогичной последовательности свидетельствуют мифология и фольклор Японии: «Аталанта», как только что было сказано, есть в «Кодзики», а «магическое бегство» – в позднем сказочном фольклоре.

В Меланезии удалось обнаружить лишь один случай использования мотива Аталанты (остров Маэво в центральной части Новых Гебрид), а в Австралии этот мотив отсутствует вовсе. Скорее всего, это значит, что, хотя мотив Аталанты на окраинах Евразии (т.е. в Европе и Японии) распространился раньше, чем настоящее «магическое бегство», он тоже вряд ли появился 30 и тем более 60 тыс. л.н. – скорее 12—15 тыс. л.н. В Южной Америке его почти нет, но в Северной он обычен.

Из сравнения рис. 51 и 52 видно, что «Аталанта» преобладает в центральных и южных областях африканского континента, тогда как обычное «магическое бегство» чаще встречается в Западной Африке. Скорее всего, это значит, что распространение данных мотивов было связано с разными историческими процессами. Что касается стандартизованных вариантов «магического бегства» («оселок – гора, гребень – чаща»), то в Африку южнее Сахары они вообще не проникли. Североафриканские тексты с использованием данных мотивов мне тоже не известны, хотя допускаю, что они могут быть, поскольку соответствующие варианты есть в арабоязычном фольклоре Передней Азии.

Среди приключенческих мотивов, связанных общей темой бегства/преследования, древнее африканское происхождение потенциально возможно для мотива «расступившиеся воды» (J42). В Ветхом Завете он приурочен к эпизоду перехода евреев через море и гибели преследователей-египтян. Этот мотив содержится и в древнеегипетской сказке «Фараон и волшебники» (мудрец заставил воды расступиться, чтобы девушка смогла подобрать упавшую в реку подвеску). Кроме того, мотив расступившихся вод есть в «Авесте», а также в текстах, записанных в относительно недавнее время в Северной Африке, Европе, на Кавказе, в Средней Азии, Казахстане и Индии, включая пригималайскую зону. Правда в сказочном фольклоре он сравнительно редок и ни с одним сюжетом не связан систематически. Изолированный географически саамский текст от остальных отличается также и по существу (на пути к хозяйке оленей девушка высушивает кровавую реку, которую, однако, можно перейти и вброд).

В Африке южнее Сахары мотив расступившихся вод исключительно популярен и есть в том числе у хойхой, хотя отсутствует у бушменов (рис. 53). Если не принимать во внимание саамский текст, мотив расступившихся вод на западе ойкумены занимает сплошную компактную территорию. Соответственно конфигурация его ареала либо отражает процесс распространения людей из Африки через Ближний Восток в Европу и Южную Азию, либо свидетельствует о миграции людей или только идей из Азии в Африку.

Рис. 53. «Расступившиеся воды», мотив J42. Когда персонаж подходит к водной преграде, вода расступается или высыхает, он переходит на другой берег посуху.

Связаны ли с остальными те версии «расступившихся вод», которые записаны у австронезийских народов (пайван и пуюма на Тайване, Малекула и Танна на Новых Гебридах, атолл Уджаэ на западе Маршалловых островов) и у североамериканских индейцев (майями, шейены, арикара, вичита, алабама, коасати, северные пайют, госиюте), а также у варрау устья Ориноко, судить трудно, но вполне исключать наличие исторической связи между удаленными друг от друга вариантами не стоит. К параллелям между Африкой южнее Сахары и Северной Америкой мы обратимся позже.

Один из самых распространенных мотивов мирового фольклора, используемых в связи с темой бегства/преследования – спасение героя на дереве [Parsons 1922]. Мотив этот можно найти где угодно, поэтому сам по себе для нас он интереса не представляет. Однако его сочетание с мотивом «собаки-спасительницы» (L65B) встречается уже не повсеместно, а в пределах большого, но ограниченного ареала. В момент смертельной опасности собаки или помогающие герою другие звери и птицы (львы, медведи, орлы и т.п.) приходят на помощь и убивают демона-преследователя. Как можно судить по рис. 54, в большинстве случае, в том числе во всех африканских, герой пытается спастись, забравшись на дерево. Приведем несколько примеров.

Рис. 54. «Собаки-спасители», мотив L65B. Демонический персонаж готов убить или убивает героя. Собаки (или другие дружественные герою звери и птицы – львы, медведи, орлы и т.п.) прибегают (прилетают), спасают (оживляют) героя и убивают демона. 1. Герой прячется от людоедки на дереве. 2. Прочие варианты.

Бая (Камерун). У мужчины трое собак-помощников. Было много безмужних женщин, одна попросила мужчину взять ее в жены. Он отказался; она стала людоедкой, мужчина залез на дерево, она стала рубить ствол своими гениталиями. Когда дерево готово упасть, жаба велела вырубке зарасти, спряталась. Так происходит дважды. На третий раз по зову хозяина прибежали собаки, одна порвала людоедке гениталии, другая лицо и тело. Человек велел людям не есть жаб. Часть женщин стала мужчинами, поэтому безмужних больше нет, а тот человек остался с собаками, неженатым.

Бамбара (Мали). Охотник убивает множество зверей. Заяц советует превратить антилопу в женщину, чтобы заманить охотника в ловушку. Мать охотника предупреждает, что женщина кажется ей опасной. Та просит мужа убить и зажарить его собак, мать сохраняет их кости. Жена спрашивает, во что превращается муж во время охоты. Тот отвечает, что в пень, траву, ящерицу-агаму. Жена просит пойти с ней, не брать с собой оружия, в лесу зовет зверей, те бросаются на охотника. Он превращается в термитник, траву, пень, агаму, жена каждый раз говорит, что термитник и т.д. и есть ее муж. Заяц грызет ствол дерева, на которое забрался охотник. Мать охотника видит издали сына на дереве, варит кости собак, собаки оживают, прибегают, разгоняют зверей. С тех пор известно, что нельзя спорить с матерью.

Само (запад Буркина-Фасо). Животные решают погубить охотника. Антилопа превращается в женщину, становится его женой. Она просит его убить собак, ведет в лес, предлагает залезть на дерево, зовет зверей, те начинают рубить дерево топором. Охотник играет на флейте, его мать слышит, обливает водой кости собак, те оживают, прибегают, убивают зверей. Муж либо собаки убивают женщину, одна часть превращается в солнце, другая в луну.

Фон (Бенин). Людоедка приняла облик девушки, стала женой охотника с намерением его погубить. На ее вопрос он отвечает, что в случае опасности превратится в реку, дерево, песок, сосуд. Мать слышит, велит ему замолчать, о последнем превращении (в коня) он не сказал. Жена позвала своих родственников, они начинают грызть и рубить ствол дерева, на которое забрался охотник. Когда дерево было готово упасть, охотник разбил одну из своих калебас, вырубка заросла. Собаки слышат его призыв, прибегают, отгоняют демонов.

Туареги (центральный Нигер). Людоедка накормила путника, он лег спать, она стала точить нож, но пропел петух, человек уехал на верблюде, женщина бросилась в погоню, стала откусывать и пожирать одну за другой ноги верблюда. Когда съела всего верблюда, человек забрался на дерево. Она оторвала его пенис, превратила его в топор, начала рубить дерево. Хамелеон (у туарегов считается мудрым и хорошим животным) попросил дать порубить ему, велел вырубке зарасти, ствол вновь стал целым. Человек начал звать своих собак. Одна жена хотела их спустить с поводка, другая возражала. В конце концов, собак спустили, они разорвали людоедку, человек развелся с женой, мешавшей спустить собак.

Палестинцы. У супругов трое сыновей, жена просит у Бога дочь, пусть хоть гули (злого духа). Младший видит, как маленькая сестра пожирает овцу, родители ему не верят. Юноша уходит, помогает львице разродиться, та дает ему двоих львят. Он решает навестить родные места, там сестра-людоедка всех съела, гоняется за последним кривым петухом, отъедает ногу коню, спрашивает, сколько ног было у лошади брата. Брат отвечает, что приехал на трехногой лошади, затем на двуногой, затем пешком. Он убегает, лезет на пальму, она пилит ее рукой, он зовет своих львов, они разрывают людоедку на части.

Литовцы. Мальчику достались в наследство кони, быки, собаки. Лаймы (демонические женщины) ловят его, несут домой жарить. Он бежит, лезет на дерево, лаймы начинают рубить ствол. Лиса предлагает наточить топоры, тупит их, тогда лаймы начинают грызть ствол зубами. Мальчик зовет своих животных. Кони, быки, собаки прибегают, рвут лайм, толкут в порошок, с тех пор снег сверкает на солнце – это блестит жир лайм.

Лаврунг (тибетцы Сычуани). Жена крестьянина влюбилась в великана, собирается убить мужа, послала его охотиться, оставив его двух собак дома. Видя великан, крестьянин забрался на дерево, позвал собак, они разорвали великана. Человек разрубил жену и скормил собакам.

Тувинцы (южный Алтай). Людоедка-джелбеге преследует мальчика, последовательно перебивает палкой-кожемялкой четыре ноги коня, рассекает коня пополам, рассекает шею коня, голова везет мальчика, закидывает на тополь. Лисенок предлагает помочь пилить, пока джелбеге отдыхает, закидывает кожемялку в море. Джелбеге выпивает море, снова пилит. Ворон и другие птицы отказываются, орел приносит весть собакам, те прибегают и сражаются с джелбеге в глубинах моря, убивают ее. Раненая собака становится волком.

Шусвап (сэлиши Британской Колумбии). Мать ведет сына к своим родителям, теряет дорогу, попадает к людоедкам. Сын с матерью бегут, мать превращает свои волоски в четыре дерева, прячется с сыном на вершине одного из них. Людоедки валят три дерева, а когда рубят четвертое, мальчик пускает струю мочи. Вырубка зарастает. Отец мальчика посылает четырех собак (это гризли, гремучая змея, волк, пума), они убивают людоедок.

На основании приведенных резюме видно, что тексты, записанные на разных континентах, содержат немало общих мотивов, таких как «заросшая вырубка» (G8, G8B), «мнимая помощь животного людоеду» (L92), «оторванные ноги ездового животного» (I50A, см. рис. 55.3). При этом во многих случаях имеется этиологическая концовка: происхождение солнца и луны, мужчин (бывших ранее женщинами), снежного блеска, волков и пр. Это обстоятельство, как и наличие североамериканских версий в регионе Плато (шусвап и кутенэ), свидетельствует о былой связи сюжета с космологией и его древности. В то же время мотив собак-помощников позволяет датировать его формирование не глубже, чем финальным плейстоценом (а скорее голоценом) и предполагает проникновение из Евразии в Африку, а не наоборот.