Текст книги "Менестрели в пальто макси (ЛП)"
Автор книги: Юргис Кунчинас
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)
Уж и улегся на снегу, седовласый юнец, уже лег. Стыдно и нехорошо, быть девице с малышом! А тут... Они будут плыть, плыть и течь, эти облака, низвергаться на землю водопадиками, бурными порожками, но в мире всегда найдутся аналоги, это утверждает все та же наука. Наука, обратившаяся в осыпанных перхотью мужей в очках, со впалой грудью и ничем не уступающих им женщин, – попробуй-ка усомнись в их аналитическом уме и раздвоенном языке! Сглотнут, как козявку, если только захотят. И не почувствуют.
Лежи, коли лег. Дровишки подождут. Крюк на своем месте.
Теперь они ползут, как гусеницы.
Приостановились и смотрят на тебя свысока. Убежали. Одно осталось – зависло в одиночестве. Вроде человекообразной обезьяны: ноги, руки, космы. Отросток, где некогда красовался замечательный загнутый кверху хвост. Таких еще можно встретить под мостами и на базарах, на вокзалах тоже не редкость. Нет, ты только глянь! Что делает, а? Не летит вдогонку за своими. Чешет задницу, дышит серым паром, пускает ядовитые газы. Определенно наклюкался. Пьян в дым. Или – в облако? Облако пьяно в облако.
Теперь, когда оно стоит, очень даже четко видно, как быстро мчатся остальные. И нисколько не удивляешься, когда с него свисает твоя веревка – та самая, которой ты недавно перетянул сучья. Явная провокация! Веревка, однако, спускается все ниже прямо к тебе, лежащему. Она уже болтается на такой высоте, что протяни руку и достанешь. Так ты и делаешь – хватаешь, цепляешься, встаешь, зажимаешь эту веревку руками, ногами и ползешь, ползешь, ползешь... Руки горят, ноги заплетаются, лоб в испарине... Зато как изумительно красив лес, рукав реки, избушки с трубами, заиндевевшие березки!
Назад хода нет! Полезай, взбирайся наверх, дровосек, крикни из вышины своей скромнице-училке, закидай ее снежными хлопьями вместо ваты! В этих краях небо невысоко. А наука и на сей раз посмеялась бы над тобой: такие трюки в Индии показывает любой средних способностей йог, да и просто фокусник, это вовсе не трудно. Берется способная выдержать человека нескользкая веревка...
Эх, может, спуститься назад, а? Сбегать в лесок, пока не стемнело, притащить топлива, затопить печку, вскипятить чайник? Пригласить эту самую учительницу и выложить ей все начистоту. Нет все-таки. Не поймет, только прикинется, будто понимает. Да сколько тут осталось – пара вершков! Хвать, хвать, еще пара рывков и к полному своему удовольствию усядешься на своем облаке, подуешь на ладони и...
И – ничего! Хвать, хвать. И когда остается лишь взобраться, как на подоконник, веревка шлепается наземь, раздается грохот, точно падает металлическая крышка, и на тебя обрушивается целая лавина снега! Ага, я же говорил – провокация. Никаких ругательств не хватит.
Эта лавина тебя крутит, вертит, уносит, ломает, гнет, и когда с головокружительной высоты ты валишься камнем на кучку собранных сучьев, обрываются ветки, и ты еще успеваешь заметить на небе блеснувшую звездочку – розоватую, как тонкие края тех призрачных облаков. На этот раз она твоя – и ничья больше.
1992
Теплая осень
Из жизни
Мало кто помнил такую теплую осень. Листья, хотя и охваченные пламенем, не спешили опасть – сочные, тугие, они радовали глаз золотом и алой киноварью, отчего еще ярче становилась остальная зелень. И это чуть ли не в середине ноября, после Всех Святых, после всеми забытого дня Покрова! В том году, спустя сколько уже времени, газеты вновь заговорили о Чернобыле: появились первые мутанты. Нет, не у нас, где-то южнее Чернигова, да и близ Гомеля. То заяц ростом с теленка, то обыкновенный червячок, вымахавший до размеров ужа. Все эти сообщения публиковались в рубрике «Всякая всячина» рядом с предсказаниями о конце света, возможными столкновениями с астероидами, кометами – читатель ко всему привыкает, его голыми руками не возьмешь.
В последний день запоздалого отпуска собрался я в лес, а чтобы вылазка обрела видимость смысла, решил навестить не первой молодости композитора, коротавшего дни в деревенской усадьбе за Неманом. Приятный, разговорчивый дядечка, только рановато впадает в детство. Чернобыль, кстати, тут не при чем. Я знал: он опять извлечет из недр комода документы, подтверждающие дворянское происхождение, задудит в бирбине, вызывая из разных углов избы трудно дрессируемых ужей, станет поить их пастеризованным молоком, а тогда уже будет обвивать ими руки-ноги и предложит проделать это и мне. И все равно схожу, навещу, давно обещался.
Снаряжаясь в лес, всегда беру с собой нож. Какой окажется под рукой, хотя бы и хлебный. Срезать гибкую ветку орешины на хлыстик, выкопать корешок, да и вообще. Мало ли. С ножом – это с ножом.
Я выпил бутылочку кваса, отер ладонью усы и двинулся в путь.
Час ранний, лазурь, солнце еще пригревает. Мутная лента Немана среди желтоватых холмов. Я снял брезентовую куртку и присел на высокой железнодорожной насыпи близ давно снесенного моста – что за даль, эхо, туманы! Скинув курточки, группа школьников неподалеку слушала рассказ учительницы:
– ...тогда литовцы на высокой башне зажигали огонь. Так они предупреждали соседей о приближении неприятеля...
На противоположном берегу высился двугорбый курган. Я попытался представить себе пылающий на венце башни костер, но перед глазами почему-то возник черниговский вокзал, похожий на церковь с куполами-луковками, – каким он показался мне в свое время безобразным. Огромный, гулкий, грязный, полный опасностей – в сумрачных залах ожидания ужас наводили даже шишкинские медвежата. Вспомнились пустые консервные жестянки, прикованные к газировочным автоматам, и сонный гражданин у стенки в общественном туалете. Я вошел, он открыл глаза, потом предложил мне выпить какой-то мутной, резко пахнущей жидкости из бутылочки-чекушки. Давно это было, еще до всех чернобылей и революций.
– О! – протянула учительница. – Еще в отпуске? И наверняка собираетесь к композитору Э.?
Нехотя подтвердил: совершенно верно, к нему.
Учительница почему-то вздохнула: чего доброго, она с радостью покинула бы своих озорников и пошла со мной.
Лес встретил меня густым, парным духом – такое бывает разве что в начале сентября, когда гриб прямо на глазах прет из-подо мха да хвои. И сейчас все было ими усеяно – сплошь грузди.
Я срезал хлыстик и, помахивая им, двинулся вдоль реки – внизу, на реке, чернела рыбачья лодка, в ней спал человек. Вот так ноябрь месяц!
Вышел к мосту. За ним змеилась старая дорога, вымощенная булыжником. Безлюдная, зарастающая. После того, как срыли холм, путь на северо-восток сократился примерно на полкилометра, и мне показалось, будто по новому мосту и как бы автостраде машины ползут еле-еле, бесшумно, точно в немом кино. Лишь когда одна просигналила чуть не под носом, я шарахнулся к перилам.
Теперь я шагал по старой дороге, прямо по самой ее середине, шел и вспоминал то да се. Вон там я когда-то сломал лыжу. Там чуть было не утонул, когда вывалился из байдарки. А вон там, за поворотом, еще до войны с холма скатился и опрокинулся цирковой фургон – прямо в глубокую лощину. Меня, правда, тогда на свете не было, но и после войны город не переставал обсуждать это событие. Циркачи, при всей своей ловкости, расшиблись. Их торжественно хоронили на нашем городском кладбище, на самом почетном месте. Однако спустя добрых полстолетия их ни с того ни с сего выкопала какая-то главная цирковая гильдия или комитет. Выкопали и увезли перезахоранивать. У них была такая бумага. Оказывается, было решено всех деятелей этого сорта (или толка?) хоронить компактно, в одном месте. И они прочесывали всю Литву в поисках своих могил. Я улыбнулся, подумав: если бы живые вздумали перезахоронить всех самогонщиков, сапожников, аптекарей, пожарных... рыболовов и музыкантов? Сколько было бы хлопот. А суеты, суеты сколько.
Вот и хутор. Пусто, тихо. Ни переливов волшебной бирбине, ни ужиного шипения. И самого помещика не видать.
– О-хо-хо, а-ха-ха! – воскликнула бабка композитора и шагнула через порог мне навстречу. Босиком! – Нету его, нетути! Понаехало каких-то из города, на мелком автобусе. И увезли. Играть, ага, играть! Пивка хочешь?
Я выпил бутылку холодного пива, с наслаждением рыгнул, поблагодарил хозяйку и распрощался без всякого сожаления. Нетути – значит, нетути. С вершины холма еще раз глянул на долину – давно знакомое зрелище! Деревья основательно поднялись и уже закрывают реку. А на самом горизонте серой стеной тянутся многоэтажки, угрюмые даже на таком расстоянии.
Надо же – еще не убрана брюква. А что за гигантская жаба сидит под лопухом. Кожа почти прозрачная. Я наклонился и увидел, как по главному кругу кровообращения ползет липкая жабья жидкость. Выпученные глаза злобно глядели – чего тебе? Иди, куда шел!
По извилистой дороге в долину спускалась легковушка – на этот раз действительно бесшумно – с выключенным двигателем. Визгнули тормоза. Вышел маститый музыкант – он тоже искал композитора. Я знал его имя, даже слушал что-то из его сочинений, но лично мы не были знакомы. Хоть и маститый, здесь, на заглохшей проселочной дороге, он был непринужденно прост.
– Здоров! – воскликнул он. – Закурим?
Мы стояли, дымили, обозревали долину и едва видневшуюся ленту Немана. Оказалось, он на днях вернулся с Балкан.
– И чего им надо, нашим людям! – завел мудрый разговор музыкант.
Ага, вспомнил я, это тебя на прошлой неделе назвали Человеком Планеты номер 000 009 590. Странным образом, я запомнил этот длинный номер.
– Чего им надобно! – горячился Человек. – Спокойно ведь у нас. Зелено, уютно, никто не стреляет. Вон брюква какая вымахала, – он радостно захихикал. – А там... палят из-за каждого угла. Земля гудит.
Я с готовностью закивал в ответ. Сущая правда, наш человек всегда недоволен: то ему смердит, то невкусно и все плохо, он только и смотрит, где бы что прихватить, кого обставить, кого подкупить. Эстетические проблемы никого не волнуют, людям некогда. Разве что какой-нибудь неудачник или бомж, ловя открытым ртом капли дождя или просыхая на захолустном речном бережку, еще в состоянии что-то увидеть. Что правда, то правда. Музыкант остался доволен моим суждением. Он даже кивнул в знак одобрения.
– Знаешь, – он понизил голос, – какие там все-таки люди! Стены рушатся, валятся деревья, а они... ну, понимаешь? Они почти на виду у всего честного народа... ну прямо как собаки!
– Там климат другой, – заметил я. – Там тепло!
Мы затоптали окурки. Он радушно предлагал подвезти, даже, кажется, обиделся, когда я отказался. Однако я решил: возвращаюсь через лес.
Вернулся на свой берег и побрел по знакомой дорожке. Музыкант успел влить в меня какого-то крепкого напитка, и сейчас меня одолела такая сонливость, что, не вытерпев, я свалился у какого-то толстого поваленного ствола, сплошь облепленного лишайником, – ольха редко вырастает такой толщины, обычно падает в молодом возрасте. Я задремал и, кажется, основательно поспал. Проснувшись, увидел, что солнце едва виднеется меж стволов. Но было еще светло.
Я сел, потянулся – славная, однако, осень. И – как хорошо, что здесь не Ливан и не Судан! После того, как выдворили русские десантные части, лес перестал сотрясаться от взрывов и автоматных шквалов. Там, где было их стрельбище, тянулся пустырь. А-а-а-а-у! – смачно зевнул я и опять потянулся. Пора вставать. Пальцы правой руки нащупали приросший к ольховому стволу лишайник – большое вздутие величиной со шляпу, розовато-сизого цвета. Молодой лишайник, свежий. В иных местах считается съедобным. Я стиснул нарост – из него полезла беловатая влага. На пальце осталось розовое пятно.
Невесть что иногда взбредет в голову. Я взял свой нож и, крепко сжав деревянный черенок, полоснул по пушистому бугорку. Захотел рассечь его надвое. Без всякой надобности, просто так!
Раздался истошный вопль, пронзительный визг, и нож сам выпал у меня из руки, а я вскочил, как подкинутый катапультой. Что это? Откуда?! В разверстом лишайнике открылся, исторгая крик, багровый жаркий ротик с белыми оскаленными зубками! Дрожал розовый язычок, а там, где я только что полоснул ножом, в мох впитывалась кровавая слизь и ползли тонкие, синеватые внутренности какого-то зверька. Кровь хлестала, как из только что заколотой свиньи.
Еще несколько мгновений, и этот жуткий крик смолк, лишь язычок все трепетал, и я не мог оторвать от него взгляд. Постепенно он замер, а из страшного ротика хлынула густая кровь.
Все я там побросал – нож и куртку, едва початую пачку дорогих сигарет «Рамона». Лишь добежав до насыпи, остановился. Вытер о траву окровавленные пальцы.
– Который час? – спросила все та же учительница. Она смотрела на меня и едва заметно улыбалась. – А я знала, что вы вернетесь по этой дороге.
Мы направились к ее легковушке. Слава тебе, Господи, кто-то еще способен уважать молчаливых людей, – я молчал. Но когда мы поднялись по лесенке в шестнадцать ступеней в ее комнату рядом с городским парком, она заметила кровь.
– Поранились? – побледнев, спросила учительница, а я задрожал и затрясся всем телом, словно из ее милых уст раздалось не тихое, испуганное «поранились», а тот самый яростный вопль раненого хищного зверька. Я кинулся в кухню и схватил нож, куда больше моего, того.
– Не подходи! – закричал я изо всех сил. – Только попробуй! Одну я уже ухлопал!
А она все наступала, ее губы складывались, твердя какое-то слово. Лишь когда я замахнулся ножом, учительница завизжала точно так же и отскочила.
Я уронил нож, пятясь, выбрался из комнаты, скатился по лестнице и бросился бегом по темной, утрамбованной парковой дорожке. Бежал, пока не зацепился за какой-то корень и не упал. Поверьте, доктор, больше я ничего, ну совсем ничего не помню!
1992
Что мы нашли в карманах у покойника
Pro memoria II
Шел третий день нашего лыжного похода вдоль реки. Подтаявший снег по ночам смерзался в наст, на склонах близ родников блестела наледь. Река текла вровень с берегом. Рыбачьи тропы оказались под водой, идти было трудно. Поэтому никто нас не останавливал, не требовал показывать ни пропуск, ни паспорт, ни половые органы. А в целом – одно горе и постоянное напряжение.
Я с трудом разводил огонь, да и костер не сулил покоя – всерьез поговаривали, что в окрестностях орудует курдская банда из Белоруссии. Грабят людей, вырезают скот, насилуют женщин, мужчин и даже малых детей. Другие уверяли, что это шайка беглых зеков из-за Крала – вооружены до зубов и плевать им на всякую власть. Мы старались обходить блокпосты, населенные пункты, более оживленные дороги и развязки.
Шли вдвоем – Долоресса Луст и я. Глупо я сделал, согласившись взять ее с собой. В городе и то гуляли слухи. Среди них и такой: всех, кто когда-либо гостил в дурдоме, в незапамятное время взятых на учет, новая власть вознамерилась снова согнать в какой-то загон, ввести строгий контроль и заново лечить какими-то новыми способами. Официально название акции: защитим общество от лиц с нездоровой психикой. А ведь все знают, чем такое попахивает. Разруха была отчаянная. Особенно после 2000 года. Был какой-то краткий просвет, затем вновь все погрузилось во мрак. Накопилось множество недоразумений, и новая власть занялась сведением счетов. Борьба шла и на втором фронте: отлавливали геев, лесбиянок, и вот взялись за придурков.
Таким образом, я вызвался проводить Долорессу Луст глухими местами вдоль реки в отдаленный городок, оставить ее у той еще родни и спокойно другой дорогой вернуться в город. Спокойно? Это еще как сказать. Я и сам когда-то обретался в этих апартаментах. Вообще-то не сказал бы, что я был не в ладу с умом, однако «история болезни» где-то затаилась.
Мы выступили в мрачную зимнюю пору, в понедельник утром. Я заготовил полкило чая, жестянку растворимого кофе, сала. Еще не светало, а мы уже были за городом, миновали железную дорогу, потом вышли к реке, шаг за шагом отдаляясь от ненавистного Долорессе Луст города. Плохо, что я совсем не употреблял алкоголя, а приготовить чай в походных условиях дело хлопотное и требует много времени, что в конце концов надоедает. Зато моя спутница хлестала, как молодой тракторист: много, со смаком, не закашливаясь. На ночь я привязывал ее к дереву, пьяненькую – слегка поколачивал и, пока привязывал свой гамак, она скулила. Завывала, визжала, скалилась, и ее выходки были под стать беременной кошке. Она клянчила еще глоточек, затем, добившись, засыпала стоя, а я еще долго устраивался, качаясь между двух сосен. Утром я снимал веревки, только вскипятив чайник.
Вычурно ругаясь, она приседала тут же и мочилась на смерзшийся снег. Пробуравит в корке наста широкую зеленоватую брешь, потом затопчет ее каблуками. Было в этом что-то от собаки. Или от шпиона-десантника. Однако волокла на своих тощих плечах «канистру» своего хлебова – бурого, густоватого и, кажется, приторного. Не совру: она не отставала и не ныла, даже если в кровь раздирала щеки о заледенелую корягу. Замажет своим зельем, разотрет и двинется дальше. Долоресса, старый, испытанный борец за справедливость! Что от нее осталось! От нее, знаменосицы нашего триколора, хозяйки явочной квартиры, перманентной обитательницы сумасшедших домов. Как только ее не били, не терзали, не унижали. И что же – оскаленный рот, серые волосенки, ноги, растущие из подмышек. Острые кости, обтянутые пергаментной кожей. Я называл ее «струдель на костях», и она не обижалась. У, зверь, – огрызалась она, когда я вязал ее к дереву, – и как ты можешь! Хуже энкаведешника. Но так было уговорено. Не привяжешь – свалится по пьянке и замерзнет. А я обещал одному человеку (даже сейчас не могу назвать его имя) доставить ее живую. Как гуся, допасти до заветного городка, усадить в единственной именуемой рестораном забегаловке, удалиться якобы в туалет и сгинуть, сгинуть, сгинуть. Там Долоресса уже не пропадет. Эх, даст она прикурить своим дальним, ни разу не виденным родичам!
К вечеру четвертого дня мы обнаружили труп. Он лежал на берегу, на пятачке суши близ речной излучины: раскинув руки, устремив безжизненный взгляд в хмурое небо. Первой покойника заметила Долоресса Луст. Коротко взвизгнула и зажала рот кулаком. Затем приблизилась, осторожно тронула носком сапога: действительно ли мертв? Икнула, достала зеленую флягу и залпом заглотнула чуть не половину. Ее глаза заблестели.
– Мертвый! – крикнула она мне. – Мертвый, точно.
– Пошли, Доля! – поторопил я ее. – Нам-то какое дело! Вдруг это их работа, тех самых бандитов. Которые с Урала, то есть с Кавказа.
Однако Долоресса Луст заупрямилась. Присела на корточки, повозилась, закрывая покойнику глаза, скрещивала руки на груди и что-то в них вкладывала, но под конец полностью опьянела и свалилась рядом. Плача, она пыталась заговорить с усопшим. Гладила его вздыбленные жесткие волосы. Нет, все-таки она настоящая сумасшедшая. Может, таких в самом деле стоит изолировать? Скрипя зубами от злости, я привязывал ее к дереву и, спутывая тонкие ноги, чувствовал, что она уже обмочилась. Дал ей сделать пару затяжек, натянул на глаза капюшон куртки. Долоресса моментально провалилась в сон. Привязанная, окоченевшая Доля имела вид еще более страшный, чем распростертый неподалеку труп. Оба являли жуткое зрелище, и, хотя я дрожал от холода, не решался разжечь костер. Дорого обходится трезвость!
Я очнулся, стуча зубами. Под утро, как известно, всегда холодает.
В сиянии полнолуния желтело лицо покойника. Он лежал все так же, раскинув руки, но с закрытыми глазами. Вид имел вполне спокойный. Ноги слегка разъехались. Черные туфли. Свободное драповое пальто. Белокурые волосы. Я все же развел костерок и вскипятил чайник. Глотал кипяток и постепенно согревался.
Когда рассвело, мы заметили за кустами привязанный челнок. Длинная, черная плоскодонка, весло с оковкой по краю. На такой и против течения пойдешь. Так и подмывало сесть и отчалить. Но мы знали: всюду посты, проверки, опасности.
Долоресса, едва лишь я развязал ее, бросилась к своему зелью.
– Что будем делать? – спросил я, хотя решение уже принял.
– Оставим, как есть, и айда, – лениво протянула она.
– Нет! – возразил я. – Нет! Пустим его по течению. Ведь это его лодка. Уложим на дно, и пускай плывет.
– Как хочешь, – безучастно пожала плечами Доля. – Только поскорей.
Я подошел к трупу. Молодой еще. Нет, кавказцы тут ни при чем. Скорее всего сам. Каждое утро по радио передают: найдено столько-то трупов, иногда шесть, иногда девять. Бывает, и целая дюжина.
В основном самоубийцы. Одно время мы были на втором месте в Европе. Кажется, после венгров и черногорцев. Нет, вроде бы после румын. Теперь уже на первом. Вспомнилось, как на каком-то сборище один высокий тощий господин выкликал: пашет, пашет, спрыгивает с трактора, бежит во весь опор в кусты и с ходу вешается. Куда идешь, родная сторона? Quo vadis? – вопрошал он. И сам отвечал: в пропасть! Это было еще при Советах, почти тридцать лет назад. Храбрый человек, только больно уж тощий. Не то писатель, не то профессор математики, точно не помню.
Губа у трупа рассечена и уже почернела, отвисла. Под глазами набрякшие мешки – ясное дело, пьяница. Миг отчаяния? Но как? Серая рубашка, галстук, глаженые брюки... Из медиков? Библиотекарь? Никто не сетует на вредность чтения при свете керосиновой лампы, вот он и... Нет, скорее всего не собирался покончить с собой, сел в лодку, приплыл, вышел... хорошенько тяпнул и скончался. Тоже нет... шарф размотался, шея синяя. Висельник? Возможно, и лодка не его. Слишком много загадок. И мистики. А тут еще Долоресса Луст, сорокалетняя вдова, пьяная скотина, корова из дьяволова хлева с почти невидимыми груденками, стоит и таращит глаза. Разве покойник ей в новинку? Сколько их повыносила она своими костлявыми ручонками из своего полуподвального жилища еще полуживыми, сколько поукладывала на белом снегу, чтобы кто-нибудь подобрал! Сколько позарывала в огороде в летнюю пору, чтобы не смердели. Не всех и помнит ее затуманенная головушка. Она и меня обещала прикончить, если не пойду с ней в этот зимний поход. Будь на ее месте другая, дал бы по уху и обратил все в шутку, но если вас обещает убить До-лоресса Луст, мужеубийца, отмахавшая шесть лет в дурдоме усиленного режима, советую прислушаться. Все-таки эти заново втершиеся во власть коммуняки верно мыслят: таких надо изолировать. Но они и в этом верны себе – всех сразу по одной колодке. Такая у них привычка.
Когда-то Долоресса Луст была поэтессой, слагала стихи, печатала их сперва подпольно, потом даже книжку выпустила. И дернула ее нелегкая выйти замуж, да так неудачно, что мужа этого только и оставалось что убить. Так она и сделала. Нет, не смешно, что Доля так впилась глазами и что-то мычит. В данный момент я ее не боюсь, топорик висит на поясе, всегда под рукой, а она постоянно во хмелю. Никаких разговоров: на ночь – только вязать! Мы еще в городе договорились по этому вопросу. Это было мое главное условие.
Я вздрогнул – за спиной хрустнула ветка. Долоресса Луст прокуренным баском вымолвила:
– До чего похож на Вайдулика.
Действительно похож. Вайдулик, то есть Вайдотас, и был тот самый покойный Долорессин муж. Физик, художественный критик и поэт, еще кто-то такой. Тихий, вежливый парень с длинными волосами, слезящимися от ветра, жалости и слабого винца глазами. О, как давно все это было!
– Ладно, пошли, замерзнем же!
А что, может правда не тащить его в лодку? Что за нелепая мысль. Неумеренное чтение по ночам – вот где причина. Челн с покойником, плывущий по течению, – нет и нет!
– Лучше посмотри, что в карманах, – посоветовала Долоресса Луст.
Нет уж, ни за что. Хочешь – смотри сама. Если есть настроение. Возможно, найдешь какие-нибудь деньги – если самоубийца. Но навряд ли – похоже, что алкаш. Слишком одутловатое лицо.
– Ладно, я сама.
Что верно, то верно – искать она умеет. В незапамятные времена состояла Долоресса в комиссии по делам нравственности, обыскивала торговок-спекулянток и шлюх. Забиралась к ним за пазуху и под юбку.
Она присела на корточки, развела полы пальто, расстегнула брюки. И все, что находит, уже выкладывает на мерзлую осоку. Носовой платок, складной ножик с шильцем и штопором, раззявленную сигаретную пачку, черную расческу, еще один – в крови! – платок, леденец с налипшими крошками табака... Раз, два, и кончено.
– Все. Ага, еще конверт.
Конверт! Все-таки, надо полагать, самоубийца.
Я развернул листок. Едва различимые каракули шариковой ручкой. «Братцы вешайтесь пока не поздно». И больше ничего. Ни подписи, ни даты, совсем ничего. Видимо, так и должно быть – кому надо, поймет. Не всякий, не первый встречный, но тот, кому надо. Психологи – те наговорят вам с три короба, а потом вдруг слышишь: такой-то да такой-то психолог покончил с собой. Знавал я одного, Антанасом звали. Все поучал, наставлял как жить, анализировал. Было что: жена – художница, народный умелец, дети разряжены, как куклы. Сам он – главный психолог всего семейства. В быту изысканно обходителен, безукоризненно изъясняется, ударения на месте, долгие да краткие гласные четко пропеты, начитан, как священник. Вдруг нате вам – сиганул со своего четырнадцатого этажа на зеленый газон, еще пару деньков промучился, плакал и рыдал, у всех просил прощения и отбыл в мир иной.
Да что там Антанас! Вот, пожалуйста, лежит такой грамотный, вешайтесь, говорит, братцы, пока не поздно! Ни одной запятой, само собой, а восклицательный – это от меня, уже сейчас. Малограмотный, что ли? Тогда не библиотекарь. Впрочем, может, впопыхах. Наши умники развезли бы такое предложение на целые тома. Тут вам и мотивы, и комментарии. Впрочем, что это я ударился в раздумья – пора уносить ноги. Надо же – она и под исподним шарит, Долоресса. Профессионал! И гляньте-ка – что-то нащупала. Мешочек. Распустила, ручки-ножки дрожат от нетерпения. И что же там – труха всякая: первые литовские деньги – зверята, птички. Сотни, тысячи, десятки тысяч.
Она опять запустила руку в мешочек, вывернула его наизнанку, тряхнула. Оттуда выпала – монета. Золотая царская десятирублевка. Целковый. На зуб пробует его Долоресса Луст, сплевывает, дрожит, не знает, куда спрятать. Что ж, кажется, обчистили тебя, покойничек? Да уж. Не бросим. Поплывешь, как было обещано. Вайдулик. В ладью его!
Я волок его, ухватив за негнущиеся ноги, оставляя едва заметный след. Шлепнул в лодку, оттолкнул от берега и похлопал себя по карманам – дело сделано! Плоскодонка быстро развернулась, и река сразу подхватила ее, вынесла на стремнину. Возможно, не скоро застрянет.
Вперед! Полупьяная, полубезумная Долоресса Луст да я, проводник, опекун, господин и слуга в одном лице! Раб, чего уж там.
До городка всего километров пять, сущие пустяки. Непонятно, почему кто-то незримый словно стучит в спину: быстрей, быстрей!
Какого черта она взяла у покойника эту монету? Да попробуй заикнись такой! Сейчас, непривязанная,
Долоресса Луст опасна, как дикий зверь. Надо ее остерегаться. Ничего, в кабаке взгрею, если понадобится. Рассчитаюсь за все. За весь этот безумный поход.
– Эй, стой! – кричит она сзади.
Оборачиваюсь. Она стоит, расставив свои ноги-жерди, одну вскинула на пенек. Запрокидывает свою флягу, высасывает последние капли и швыряет в кусты, вроде бы собираясь догнать меня. Спотыкается, падает, дико хохочет и дальше гонится. Ни дать ни взять – смерть с косой, иначе не назовешь. Цыц, ору ей, замолчи, балда! Ладно хоть смеркается, скоро стемнеет.
Долоресса догнала меня. Я двинул ей в челюсть, повалил на колени, набросил на голову мешок – успел-таки. На лесной тропе показались они – разбойники и насильники. Уральские кавказцы, кто их знает, может, и курды. Мусульмане, одним словом. Сквозь можжевеловые заросли слежу за ними, ставлю на ноги одуревшую Долю. Та, словно что-то поняв, молчит и не шевелится. А те шагают, и много их. Печатают шаг – ать-два, ать-два. Нога в ногу. Четко различаю их суровые лица. Все рослые, плечистые. Или так только кажется? Идут по двое в шеренге. На плечах автоматы, впереди пароконная телега, позади еще одна, слышно, как кто-то стонет. Раненые взывают к Аллаху, что ли? Наконец-то скрылись. Или только померещились?
Городок почти весь разрушен. Дымятся пожарища. Кое-где слышен плач, а там – песни, пьяный говор. Окна с выбитыми стеклами, сорванные с петель двери, на тротуарах полно падали. Вот и не верь после этого слухам! Нас останавливает патруль с красной повязкой на рукаве, еще двое таких семенят за ним. Преграждают путь, облизываются на Долорессу. Спрашивают по-русски:
– Бандитов не видели?
Мягкий, ласковый деревенский выговор. Другие двое уже щупают Долорессины костяшки – и все они пьяны.
Неприветно, студено вокруг, все разорено. Опрокинутый немецкий грузовик, содраны флаги. Кому какое дело здесь до самоубийцы на речном берегу? Нас отводят к комиссару Б. Рослый и статный, очень даже похож на одного советника президента. С проседью, проницательно-грустные литовские глаза. Наган на столе из неструганых досок, початая поллитра рядом. Как в низкопробном фильме. Он разглядывает мою справку из больничной кассы, старую Долорессину выписку из психиатрической больницы – отделение тяжело больных. Качает седеющей главой, как бы улыбаясь. Заметно, что в данный момент его не интересует отлов психов. Однако и он задает вопрос:
– Бандитов, черных, не видели?
Дружно мотаем головами – нет и нет. Он выгоняет нас за дверь, чуть не замахиваясь: живей, живей!
Жалкий ты мой городишко. Бывало, наезжали мы сюда с барышнями лет этак сто двадцать назад. Пиво бывало свежее, раки, всякая рыбица. Лодки, кино, танцы! Воздух хрустел витаминами. А сейчас? На главной улице каждый второй встречный еле держится на ногах, хотя самих прохожих совсем мало. Магазины разграблены. После крупного налета почти не осталось женщин – налетчики угнали. Зато целы и невредимы больница, костел, спиртовой заводик, полицейский участок и кабак. Все, что требуется уважающему себя городу.
Я повел Долю в кабак, где намеревался распрощаться.
Что бы вы думали! Немедленно подошел приятный, почти трезвый официант – черный пиджак, черная сорочка, белая, малость набекрень (не будем придираться к мелочам) «бабочка». Я заказал литр вина «Азербайджан», по поллитра местного производства водки, теперь и я могу себе позволить, по случаю окончания похода. Еще по котлете, полусырой, и ситро. Мы выпиваем дружно, подмигиваем друг дружке. Долоресса принимается что-то оживленно рассказывать, но я не вникаю. Отпрашиваюсь по нужде – во двор. Однако Доля следует за мной по пятам. Она втискивается в ту же смрадную кабинку, накидывает крюк и сует мне прямо к самому горлу бритву – где это она ее прятала? – ты что, удрать задумал? А ну-ка, попробуй!
