Текст книги "Менестрели в пальто макси (ЛП)"
Автор книги: Юргис Кунчинас
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)
Которую неделю людоеды оставались почти совсем без пищи. Правда, на пути следования они напали на пастухов в ночном, но люди и лошади были такими тщедушными, что и на один зуб не хватило. У женщин громко урчало в животе, глаза горели лихорадочным блеском, особенно у беременных. Еще бы – им обещали сытный пир, много свежей человечины с моря, отличного импортного мяса. Женщины и угнали два автобуса, заманив в кусты водителей – двоих молоденьких олухов. Их они изнасиловали, потом растерзали на куски. Они съели также молоденькую людоедочку Ули Ю – та, закусив кисть руки несчастного, чуть было не улизнула в чащобу. И вот сейчас заботу о добыче взяли на себя мужчины. Однако они чрезмерно налегали на вино, и, видя как оно иссякает, а мужчины хмелеют, женщины сердито рычали и косились в их сторону. Их широкие лица слегка прояснились, когда на горизонте показалось несколько яхт – СР и «Голландец». Лица вновь помрачнели, когда, почти приблизившись, паруса стали удаляться и вскоре вовсе исчезли из поля зрения (в лоциях той поры иногда помечали: «Осторожно! Людоеды!»).
А мужчины открыли новый бочонок. Ковш заплутал – кто-то хлебнул два раза подряд. Завязалась бесшумная кровавая перепалка, но людоеды быстро помирились – надо было беречь силы для вечера.
Катер береговой охраны пронесся на бешеной скорости мимо лагеря, выпустил очередь из скорострельного орудия, чем вызвал у всех взрыв ярости. Мужчины швыряли в море головни, дымящиеся бревна, но ни одно не попало в катер. Несколько раздосадованных людоедов для вида прошлись по берегу – не попадется ли какой-нибудь чудак-турист или осоловевшая влюбленная парочка. Ничего не обнаружив, еще более раздраженные, они вернулись к винному хороводу. К мужчинам присоединилось несколько женщин. Они почесывали косматые груди и непристойно пересмеивались. Время от времени кто-либо из мужчин вскакивал на ноги, тут же валил наземь первую попавшуюся самку и на виду у всех удовлетворял свою дикую похоть. Потом отряхивал песок и, гнусно ухмыляясь, усаживался ждать ковша. Самки же, терзаемые на песке, стонали от удовольствия, но некоторые едва сдерживались, чтобы не всадить нож в бок насильнику. Останавливали мудрые слова Старой: дождемся вечера! Женщины хотели вина, но еще больше – свежего мяса.
Наконец на горизонте показалось долгожданное судно с тремя дымящими трубами. Можно было надеяться, что, заметив дым костра, моряки хотя бы из любопытства спустят на воду шлюпку с матросами. Но пароход дал лишь пушечный залп и скрылся за горизонтом.
Смеркалось, потянуло ветерком и не было почти никакой надежды. Кончалась четвертая бочка вина, оставалось еще шесть. Захмелевшие мужчины валялись на шкурах, лениво поглаживая грязные женские ляжки, и постепенно погружались в сон. Очнувшись, вновь ползли к догорающему костру, где плескалось темное, черное вино.
В полночь, когда оставалось всего две бочки самого крепкого напитка, Старая пронзительно засвистела в костяной свисток. Женщины, истошно завывая, выставили ножи и кинулись на своих пьяных мужчин – мужей, любовников, отцов и братьев. Хлынула кровь – изо ртов, из перерезанных глоток. Мужчины были не в состоянии сопротивляться -они не успевали даже испугаться. Разбойницы прямо из ран пили горячую кровь. Затем отсекали головы – их складывали в сторонке.
Очень скоро в живых не осталось ни одного мужчины. Лишь растяпа Ба Милл, единственный умевший читать, с книгой в руке помчался бегом в дюны. Женщины пытались было за ним погнаться, но поняли, что незачем – мяса набралось вдоволь. Вновь до самого неба взметнулся костер. В отсветах пламени женщины рубили парное мясо, пекли жаркое и, мешая с кровью убитых, жадно пили вино. Они были настолько голодны, что обглодали кости. Насыщаясь, какая-то из них родила людоедика. Старая собиралась пожрать и его, но мать не дала. Это было единственное оставшееся в живых существо с краником.
Следующим утром женщины долго спали. Проснувшись, насадили головы мужчин на колья. Некоторые сели в фырчащий «Икарус» и покатили в Тильзит за вином. Остальные сбились в кружок и трое суток оплакивали умерших. Славили их доблесть, их тела и части тела каждую в отдельности. Плакали слезами, в полном смысле кровавыми. Рыдали не переставая, лишь изредка умолкая, чтобы перекусить и хлебнуть подоспевшего вина.
Оплакав убитых, они расселись по автобусам и уснули крепким сном. Всем снился только удавшийся пир. Иногда во сне какая-нибудь тревожно вскрикивала, а рука невольно тянулась к ножу. Однако нащупывала разве что недообглоданную берцовую кость вчерашнего возлюбленного. Вдоль берега на пути в Кранц прошла колонна грузовиков в сопровождении нескольких бронемашин, но не остановилась. Женщины всё спали да спали. Орал один лишь голодный новорожденный младенец. Он до крови истерзал материнские соски, но мамаша даже не проснулась.
На следующий день на взморье поднялась мощная песчаная буря – первая такая в XX веке и вообще первая в здешних местах. Позднее было установлено, что это были отголоски гибельного циклона «Диана». Оба автобуса были в мгновение ока погребены под слоем песка. Все женщины и новорожденный задохнулись.
Это событие подробно описано в «Энциклопедии нравов» (Каунас, 1944). Есть загадочные детали: автобусы, венгерские «Икарусы», не могли быть произведены до 1960 года. Их еще помнят старые каунасцы – они следовали по маршруту: вокзал -базар. Однако энциклопедия с точностью указывает координаты трагедии, а также политико-экономическую ситуацию описываемой поры. Единственная чудом спасшаяся участница этого пиршества в настоящее время живет на хуторе близ Пренай. Ей сто пять лет, но память ясная. Она записала на пленку несколько людоедских народных песен. Живет одна с кучей кошек и летучих мышей. Было бы некорректно раскрыть имя этой старушки, а также указать точное место жительства.
1992
Биография
Несколько грустных штрихов
Осенью 1954 года в нашем городке на базаре хромой рыжеволосый человек продавал говорящую ворону. Свои наивно-лукавые мысли немолодая птица излагала весьма складно. Уже тогда я смекнул, что как в фонетическом, так и в лексическом отношении это была безукоризненная речь. Человек просил за ворону сто рублей. Столько у моей мамы не было. Зато своими чисто вымытыми ушами я слышал, как ворона выкрикивала:
– Еще р-р-р-раз! Еще р-р-р-р-разик! Кр-р-ра-савец! Хор-р-роший пар-р-р-рень! Иди сюда!
Мудрые слова вещей птицы слышали несколько непричастных к моей биографии людей. Безмерно жаль, что все они при невыясненных обстоятельствах покинули эту юдоль скорби. Ни одного не осталось в живых.
Стоит мне сегодня заикнуться об этой премудрой вороне, как люди начинают либо смеяться, либо крутить у виска пальцем. Однажды я не вытерпел и взял да рассказал о вороне одной девочке, которой полностью доверял, – наша дружба длилась уже целых двенадцать дней. Поначалу, заметив, что я не шучу, она испугалась. Потом расплакалась, перекрестила меня, поцеловала в щечку, прыгнула в «третий» троллейбус и уехала навсегда...
В четырнадцать лет я разговаривал по-венгерски так же бегло, как мой учитель. Он проживал по ту сторону забора и выращивал замечательные помидоры. Что ж, сегодня я понимаю, что ни черта я не знал венгерского, как не знаю и сейчас. Но скажите, пожалуйста, как это получалось, что в те годы я без труда со всеми сговаривался по-венгерски? Не только с учителем, который вел немецкий и рисование, но и с курами, гусями, свиньями и коровой? Почему? Ответа не нахожу по сей день.
Однажды перед рыжей, обитой дерматином дверью, на которой красовалась надпись «Посторонним вход воспрещен», я минут двенадцать беседовал с удивительно скромной девушкой – она не проронила ни словечка. Двадцать два года минуло, а я по-прежнему люблю эту девушку и всё-превсё помню! Да, никто этому факту не верит, иногда и меня берет сомнение, однако же!
Но есть и кое-что еще. Курсе этак на третьем, в Старом Вильнюсе, недалеко от той церквушки, где вроде бы крестили Ганнибала, совершенно неожиданно для себя повстречал я Генриха Бёлля. Он меня узнал, дружески пожал руку и спросил: где здесь туалет? Я смущенно проводил его до терминала у Клуба связи. Хорошо помню, как писатель был одет: он был в берете, сером пиджаке, черном пуловере, в светло-коричневых брюках, а на ногах у него были такие же зеленые туфли, как у меня. Над этим совпадением мы с Бёллем посмеялись. Еще поговорили о сосисках с горчицей – правда ведь, что от них жжет в горле? Правда, о своих типажах Бёлль не слишком распространялся – редко с кем встречается. Меня особенно интересовал некий Глум, пленный татарин, всю жизнь рисовавший карту мира на стене своей комнаты. Перед церковкой в те времена стоял пивной киоск. Желтый такой. Наскреб мелочи и угостил будущего нобелиата нашим пивом. Немного погодя Генрих, явно смущенный, поведал: то, что мы пили, трудно назвать пивом... Но тотчас же добавил, что после Второй мировой войны и у них пиво было не лучше. Хотел загладить неловкость, факт. Когда я, в сильном волнении, рассказывал об этой встрече нашей преподавательнице лексики, солидной матроне датского происхождения, она расхохоталась до слез, потом поперхнулась собственным смехом, умолкла и изящным жестом показала, чтобы я похлопал ее по спине. Тогда она обрела дыхание и продолжала рассказывать про плюсквамперфектум – сомнительное, призрачное время. Генриха Бёлля я больше никогда не встречал, хотя и высматривал, день-деньской отирался возле ларька и так пристрастился к пиву, что чуть не погубил печень...
Или вот еще один типичный факт биографии. Летовал я в городе – моя любимая со своим любимым отбыла в Калькутту, – и от скуки шатался по улицам. И вот, совершенно неожиданно, возле Трактира ремесленников – хотите, можете взять на заметку! – нашел пачку банкнот, тугую пачку, стянутую красной резинкой. Небось, думаю, какой-нибудь моряк потерял. Они, моряки, хорошо зашибают. Ткнулся туда, сюда – никаких моряков. Всякие проходили мимо – денди, чиновники, негры, почтальоны, а моряка ни одного. Мальчишка в матроске, разумеется, не в счет. Тогда я завернул в подворотню и пересчитал деньги – в пачке было ровно три тысячи двести пятьдесят один фунт стерлингов. Ух, и кружил я по городу, выискивая хотя бы одного знакомого, пусть даже полузнакомого! Надо же было обмыть такую сногсшибательную находку. Тщетно! Пришлось кутить со всякими незнакомыми, даже подозрительными личностями. Они, честно говоря, и не притворялись, будто верят, что деньги я в самом деле нашел и что будто бы ищу какого-то моряка.
Что же делать, спрашиваю я себя на следующее утро, что делать-то? Ведь еще два-три таких красочных штриха и крышка. И так из-за всей этой чепухи я лишился многих друзей и просто полезных людей. Меня бросали все женщины и девушки. И Долоресса Луст, и Черная Кали, и Пьюти-Фьют. Только обмолвись кому-нибудь в минуту откровенности об этой самой вороне или о Генрихе Бёлле, глядишь, уж и мчится очертя голову. Обидно, знаете ли.
Ну вот. Вчера ночью ко мне заглянул Радзивилл Черный. До утра резались с ним в «шестьдесят шесть». Сам бы тому не поверил, если бы на спинке стула не висела продутая им горностаевая мантия с алым подбоем. Смотрю на нее, щупаю золотое шитье и думаю: крышка тебе, Юргис, хана, с такой-то биографией. Никуда с ней не пробьешься. Да при чем тут я, скажите! Все началось с той несчастной говорящей вороны. Осенью 1954 года...
Эй, кто это? В открытое окно просунулась веснушчатая, в редких рыжих волосках ручища. Цап за мантию – и была такова. Ни руки, ни мантии! Ясное дело – Радзивилл Рыжий, он самый. Братец подослал. Начинается, да? Если вечерком заглянет и Радзивилл Сиротинка, будет у нас мужской разговор. Ведь он, Сирота, человек искушенный, видавший виды, большой терпеливец. Вот допишу и сяду ждать вечера, уже недолго...
1990
Жуки-водомерки на старице
Акварель
...а когда раскалывается голова, в ушах набат, когда ты, охваченный священным трепетом, едва хрипишь: «Gomorrha», когда пол встает стеной, а всадники с горящими факелами окружают твой дом на берегу реки, плюнь на все: прыгай в окно прямо в клумбу с бессмертниками и бегом к старице. Знаешь этот почти заглохший водоемчик, рядом с городом, в сыром сосновнике? Можно сказать, в сердце города, но это было бы неточно. Хотя бы и держась за голову, хотя бы и рыча «Gomorrha», – приди сюда и обрети покой, да, да, успокойся. Обопрись о перила моего мостика и, если сумеешь, понаблюдай за водными чудищами – жуками-водомерками. Вдруг водомерки тебя выручат. Жуки-водомерки, их тут пропасть.
Ты же знаешь. Людские настроения возникают от каких-нибудь мыслей – плоских, банальных, бессвязных, черных. Можешь подымить над темной, жухлой водой. Вот так, видишь? Дымок. Голубая, кудрявая мыслишка. Раз – и пропала. Мирный предвечерний час летнего дня, а тебе некуда податься. Ага, вот и они – ш-ш-шик, шик! Они, водомерки. Ну, как? Возникла мысль? Нет, пока не возникла. Ничего страшного. Вспомни, что сегодня ночью наговаривал тебе пророк Иезекииль. Позабыл? Я напомню тебе, слушай.
И я видел: и вот бурный ветер шел от севера, великое облако и клубящийся огонь, и сияние вокруг него. А из середины его как бы свет пламени из середины огня...
Ну что, вспомнил? Слушай дальше:
...И из середины его видно было подобие четырех животных, и таков был вид их: облик их был как у человека. И у каждого – четыре лица, и у каждого из них – четыре крыла. А ноги их – ноги прямые, и ступни ног их – как ступни ноги у тельца, и сверкали, как блестящая медь... И вид этих животных был как вид горящих углей, как вид лампад; огонь ходил между животными, и сияние от огня и молния исходили из огня.
Вот ведь как. Это тебе нашептывал пророк Иезекииль, Вузиев сын, такое он видел в стране халдеев, близ реки Ховар. Ты прохрипел: «Gomorrha, Gomorrha», а потом, может, и заснул. Или нет.
Гляди, гляди на этих жуков. Как знать, вдруг и они – пришельцы из Вселенной, бездомные странники, спустившиеся в эту илистую твердь рядом с квакающими лягушками, искристыми стрекозами и прочей живностью? Вот! Смотри, как они скользят по матовой поверхности, оставляя едва заметный, мгновенно тающий след. Как искусно они огибают затянутые ряской заводи. Все хотят свободной площади, простора, а ты дымишь с мостика. Вот он, глянь: развернулся, сверкнул на солнце, заскользил обратно. Вспомни Иезекииля! В своем зрачке увеличь их в семьдесят восемь раз. Нет, лучше сразу в сто тридцать четыре. Да, конечно, они малы, но уже опасны! Вот как рождается мысль: малы, но опасны. Уже кое-что. Теперь еще увеличь их. Сейчас ты видишь водомерок величиной с дикого гуся. А, говоришь, дикие здесь не водятся. Ладно, пусть будет домашний. Ты видишь лица жуков -три, четыре, сотню. Чего? Лиц. А как же – не морд. Головы. Физиономии. Самодовольные, оскаленные, мятые, точно у старых пьяниц, – физиономии жуков-водомерок. Безостановочный танец мыслящих существ на черном зеркале болота. Так они накапливают информацию и передают ее тебе. Лица приближаются к вам. Не отступай. Стой, где стоишь, -на мостике. Неприятные у них глаза, даже жуткие, но не ежься. Контролируй себя. Выделяй детали: ноги, членики. Ротовые отверстия, их особенно. Хоботки тоже. Жальца. Раз уж явился сюда, прояви решимость. Говоришь, они сами вырастают? Пусть. Твои водомерки уже ростом с шестилетних мальчиков. Мурзатые, злые озорники. Зимой такие катаются на зеленом льду старицы. В лунные ночи их тут кишмя кишит. Совсем как сейчас. Только сейчас летний вечер, и по гладкой поверхности носятся, скользят и сталкиваются – и тотчас отскакивают друг от друга – водяные жуки размером с шестилетних ребят. Классические позы конькобежцев, вдохновенный полет и врожденная элегантность. И грязные лица еще не старых пьяниц. Летом таких у воды полно. Но это не они. Это самые настоящие водяные жуки-водомерки, как-нибудь напомню тебе их латинское название. Вот подкатят поближе – взгляни: у них в зубах – в каких таких зубах?! – торчат как бы дымящиеся головешки. Мысль: вот из чего образуется туман на болоте! Пока что ты их не увеличивай. Мыслей и без того достаточно. Вот по лесной тропке сходит старая девушка-учительница. Густые елки, высокая лещина, жирный мох. Учительница возвращается с кладбища: у нее в руке красное ведерко, а в нем грабельки. Она миловидна, как и сорок лет назад, когда схоронила брата – его подкосила дифтерия. Покажи ей своих водомерок! Но нет. Лучше не надо. Она не поймет. Только испугается и пойдет болтать всякий вздор по всему городу. А с тебя мыслей уже достаточно. Когда-нибудь да где-нибудь используешь. Но не забудь Иезекииля, животных со ступнями тельцов, огонь между ними. Еще вспомни Эриха фон Деникена, швейцарца. Ему всюду мерещились кладези ума, даже там, где этого ума и днем с огнем не найти. Ничего. Сохрани хотя бы несколько таких мыслишек. Вечерком, возможно, наведаешься с ними к барышне-учительнице. Возьмешь с собой несколько водомерочек, и они, чего доброго, заделают ей ребеночка. Недурная мыслишка! – восклицаю вслух, а барышня-учительница изумленно оглядывается. Ведь она уже ступает по тому самому мостику, с которого ты наблюдаешь за танцами водомерок – да и за совсем другой жизнью. Следишь и силишься ловить мысли. Они пригодятся для работы, сойдут и для творчества. А учительница когда-то учила тебя русскому языку. Русский язык и литература – такой предмет. А жуки-водомерки того не знают. Скользят себе, катаются... Зубной порошок и густой гребешок! Так в свое время учила тебя эта учительница. А лесная тропинка смахивает на дорогу к харчевне Шпессарт.
Учительница некогда тоже любила кататься на коньках, уже давно. Помнишь? Длинные, обтянутые трико ноги, коротенькая шерстяная юбочка. Серая. Последние коньки смятоновской поры8 на льду старицы. На зеленом и голубом льду старицы. Это шведские или норвежские коньки? Polar Nurmi – мелкие буковки на нержавеющей стали, видел собственными глазами. А однажды – ты уже был в четвертом классе – на простеньком, совсем небольшом прыжке учительница упала ничком. На виду у всех учеников. Под громкое тиканье чужих мыслей. Лед затрещал, все метнулись к берегу. Учительница встала, улыбнулась. Присела на пенек, развязала шнурки, сняла белые ботинки с коньками, обулась в черные валенки и мгновенно скрылась среди заснеженных елок. Лишь тогда раздался злорадный, противный смешок. Одни лишь дети умеют так гадко смеяться, уверяю тебя. Больше никто не видел учительницу на катке.
Сейчас, как я уже сказал, она возвращается с кладбища. Идет по тропинке, которая могла бы привести в харчевню Шпессарт. Но ведет только лишь к желтому деревянному домику. Под окнами астры, сбоку – картофельные борозды. И жуки-водомерки ей видятся такими, каковы они на самом деле – обыкновенными жуками-водомерками. Их тут полным-полно каждое лето. Они не летают, не жалят, не гадят, даже не зудят. А все равно неприятные. Хотя всего лишь жуки. Не гуси и не шестилетние ребятишки с чумазыми лицами старообразных пьяниц. Хитрые мордочки, раскрытые ласточки. Что за злобное воображение! Иезекииль, фон Деникен, учительница русского языка... харчевня Шпессарт, твоя непросохшая акварель. Эй, эй! Только не вообрази, будто ты лучший ученик Иеронима Босха – таких множество и все одинаково гениальны. Наблюдай за жуками, сказано тебе. Во-от! Гляди в оба! Пируэт, прыжок, поворот, скольжение на спине, слепой полет в неведомое с горящими глазками. Фантастика! Напомню тебе опять же, что вычитал в старой Литовской энциклопедии в кожаном переплете, в далеком детстве, диву давался. Небось, позабыл? Вот и послушай.
Нидерландский живописец, фламандец, фантаст злобной совести, создавал главным образом картины на религиозные сюжеты, в содержание которых вводил фантастическую символику, которую трактовал так живо, что зритель мог поверить в существование этих необычных форм животных и растений.
Барышня-учительница! А как вы трактовали бы этих самых водомерок? Как вам нравятся их угрюмые лица, ротовые отверстьица, тоненькие ножки, отважные разбеги, скольжение едва касаясь животиком черной глади, их забавные ляжечки? А? Не хотите ли попробовать еще разок? В харчевне Шпессарт вас никто не ждет. Ни сегодня, к сожалению, ни завтра. Жаль, конечно.
Ты стой, постаивай, раз сказано. Ничего она не трактует, ей до того никакого дела нет. Пускай идет домой, как шла. На ужин, возможно, книжка, а потом – зубной порошок и густой гребешок.
А теперь видишь? С той же горки через ельник спускаются шестеро бородатых граждан в черных выходных костюмах. Художники, архитекторы, фотографы. Все фаталисты. С тяжелыми черными, а также коричневыми портфелями. Пить, надо полагать, что же больше. Сегодня День авиации, а литовцы – нация окрыленная. Однако при них еще и заступы. Зачем? Зачем, зачем! Они направляются на похороны своей молодости. Ведь все дела исполнены – дети созданы, дома построены, акварели закончены, холсты записаны, камни отесаны. Все сфотографировано и зафиксировано. Exit. Иссякло яростное воображение, как все-таки быстро! Иероним Босх некоторые полотна писал четырнадцать лет. Вот скучища-то. До жуков, можно себе представить, этим ребятам дела нет. Скука, скажут они. И – никаких трактовок. Интересно, слышали они хоть что-нибудь о харчевне Шпессарт?
Ты, один ты интересуешься этим дурацким скольжением, катанием, прыжками, инфузориями и тиной в черном чреве старицы. В отдающей болотом водичке. Потому что тебе некуда податься. Однако! Стоит лишь увеличить жуков до собственного роста, как они, радостно хихикая, стащат тебя с мостика, воткнут в зубы дымящуюся головешку и задорно пустят тебя по матовой поверхности, сперва с поддержкой, это для начала – чтобы не наглотался черной воды! И вот ты катаешься вместе с ними – взад-вперед, носишься, мчишься над темной водой! А чем еще заняться? Трактовать самого себя? Заседать в харчевне Шпессарт? Порицать совесть Иеронима Босха? Ну нет! Скользить, бежать, беситься, кувыркаться! Оп-ля! Они уже тянут тебя в ил, к тому берегу, где суровые окрыленные литвины приготовили яму для своей молодости и уже откупоривают бутылки. В иле тепло и мягко – там так приятно отдохнуть, лежа на спине. Да некогда – жуки-водомерки волокут тебя, спаивают болотным вином, болотной же водкой и пивом. А ил – на закуску.
Понимаешь ли ты, что толковал тебе Иезекииль? Постиг ли, что значит самому быть жуком-водомеркой? Станешь ли снова бормотать: «Gomorrha, Gomorrha»? Сам понимаешь, это не просто прыжки, пируэты и веселье. Это и утомительные экзерсисы, изнурительная трата сил, бессмысленное повторение пройденного курса и прежних ошибок. Это черная вонь, мерзкое хлебово, песни без слов, чехарда форм и состояний жизни – от анаэробной бактерии до огнедышащего чудища. И бок о бок смерть – личинки, насекомого, дракона. Видишь? Они еще попрыгают, поскачут и канут в болото на веки вечные. И если в твоей головушке застряла хотя бы одна мысль, старайся вырваться на вязкий мшистый берег, впивайся ногтями в камыш и в нависшие над водой ветки. Старайся, надрывайся, но знай: это не совет, не намек на существование иного, лучшего или более справедливого мира – ты и там обязан все создавать сам. Итак, пока лето, бегай себе вместе с жуками-водомерками, удивляй барышню-учительницу, не давай опамятоваться этим шестерым окрыленным погребальщикам в черных костюмах – они уже пьяны, уже валяются вповалку в общей яме, пытаются выбраться, но их ноги в самом деле прямые, а стопы воистину как у тельцов. Они вздыхают, пьют в яме мутную жижу и суетливо падают, как неуклюжие сухопутные жуки. Ведь это те самые ребята, которые некогда смеялись над поскользнувшейся на катке учительницей. Такова их участь, они даже умирают без единой мысли. Без малейшей мыслишки проваливаются в свой библейский ад – успев оставить свое семя и захлебнувшись грязной струей. Ни грана поэзии.
Итак, беги, скользи! Если осенит, шепни мне. Пока не поздно. Пока я Другой. Я тот, кто ожидает своей очереди на этом мостике в лесу над водным стадионом жуков-водомерок. Площадка для тренировок, буйства, бешенства, ада и смерти. Если успеешь, брось мне хотя бы несколько слов – я уже иду. С урока русского языка, из харчевни Шпессарт, из каменоломни, акварельной мастерской, с тренировочного полигона, где, как правило, камнями сбивают реющие поверх сосновых вершин вертолеты, – от всего этого исходило сияние от огня и молния из огня, а ступни тельцов были видны невооруженным глазом. Я иду, жди меня, жди. Пока! Пока!
А если уж так, то ни Иезекииль, ни яростной совести фантаст Иероним Босх тут вовсе ни при чем. Как и ты сам. Будем здоровы, аминь.
1992
Облака зимой
Мимоходом
Дивишься своей жизнеспособности, седой молодец? Хватаешь веревку в загаженных сенях и отправляешься по дрова. Мимоходом задумываешься о Вогезских горах, где никогда не бывал.
Вот ты уже на лесном взгорке: снег белеет между чистых стволов, а на высоте примерно в полторы тысячи километров и ниже плывут сизые низкие тучи. Их следовало бы подробно описать, сфотографировать, заснять на видео, воспеть в песне, издать цветной «Альбом облаков», а самые красивые – вон те розоватые, с оттенком зеленоватой дымки – хранить вечно в памяти: больше таких облаков не будет!
Откуда ты все это знаешь, если никогда не бывал в Вогезах, Бескидах и даже в Арденнах? Ах, это совсем не то, очень даже справедливо отвечаешь ты сам себе, это несопоставимые вещи. Эти облака благоухают можжевельником, мокрым песком, свежим снегом и самую малость отдают мускусом лесных зверей.
Однако дрова. У некоторых есть санки, даже телеги и лошади, а у тебя всего лишь веревка с палец толщиной. Зато здесь, на хребтине, у тебя запрятан крюк для сшибания сучьев. Изобилие отличных смолистых сучьев – хрусткий сухостой. Да еще с запахом хвои. Такой горит бездымно, и аромат его дурманит. Иначе, нежели облака. На них не надо плескать дорогим керосином. Керосин – он для лампы, его мало. Итак, крюк. Длинный шест с крюком на тонком конце. Зацепляешь выбранный сук, выпрямляешься, напрягаешь все мышцы, иногда и повисаешь в воздухе, потом – т-р-р-рах! Валишься в снег, а рядом или прямо на тебя падает ветка... Долго оседает снежная пыль. Голосят сойки, шмыгают в сторону белки. А ты высматриваешь новый сук – потолще, посуше!
Такая заготовка дровишек может выработать определенные эстетические воззрения. С некоторым оттенком мистики – при довольно примитивном способе самообмана. Быта нет, это чьи-то измышления. Тех, у кого нет времени, а есть лишь много денег. Тех, кого не страшат цены на водку и табачные изделия, кто не причитает, что люди перестали покупать книги, картинки и ноты. Еще бы! Это же глупо – покупать ноты при нехватке жиров и витаминов. Ваты, например, тоже нет. Чего, чего? Ваты. Я обещал начальной школе, скоро Рождество! Для елки мне надо, еще на что-то там. А, для маскарада. Ладно, нет так нет. Т-р-р-рах! Гоп! Д-р-р-р-рум-м-м!
Эге, никак гром? Далекий такой. Др-р-р-рум! Еще разик. Ага, еще разик, – говорила учительница начальной школы, я обещал ей горы ваты, – трудно, что ли, еще разик, пожалуйста. Др-р-р-рум! Ага, бывает такое – гром зимой. На земле все бывает. Редко, очень даже редко, а все-таки. Однако холодно, ясно. И вот гром. Что в этом особенного – холодный фронт где-то там столкнулся с теплым фронтом, столкнулись, можно сказать, лбами, и вот тебе – др-р-р-рум-м! Всё, уже тихо, отгремело. Рассказать кому-нибудь. Можно и той самой разнесчастной училке. Холодно и голодно, опять появилось несколько завшивленных учеников. Лондон и не собирается оказать помощь, там никто не станет ломать голову – др-р-р-р-у-у-у-м!
Вот они, облака! Даже не плывут, а текут: теперь на небе четко виден склон – они стекают сверху по склону, ударяются о другие облака, чуть замутняются, немного темнеют и снова начинают белеть, отдаляясь. Валят, точно дым из топки, – густые, жирные. Хоть поджаривай да ешь. Только насчет еды покамест не заикайся даже в мыслях -для начала надо принести дров. Вот я уже увязал их, покрепче затянул веревку, придавив конец сапогом. Теперь веревку на плечо и тяни, тащи.
Ан нет. Надо еще сходить к устью Груды, там глотнуть капельку, закусить родниковой водицей. Закусить, иначе не скажешь, – такая это вода! Затем вместо яблока схрупать луковицу: для отдушки, не важно, ароматной или смрадной, кому как.
Уж эти мне облака. Сколько о них понаписано, понасказано! А ведь там, в горних сферах, ни кризисов, ни застоев. Ни классовой борьбы. То штиль, то ураган, вот и все. Сплошное непрерывное течение. Как в Вогезах. Как в Бескидах и Арденнах.
Брось ты эти сучья. Никуда не денутся, это не город. А пропадут – еще наберешь.
Ступай, ступай к устью Груды, устью Гнеды, устью Нила, странствуй по дельте Роны, Волги, облака поплывут за тобой, как волки по следу, покуда не упадешь без сил – тогда они поглотят тебя.
Вот здесь. Здесь ты лежал летом с отсыревшим и залитым слезами томиком Гяды9 под головой. Все она, роса. Лежал труп трупом, облепленный мухами и мошкарой. Сколько шло мимо, никто не остановился. Даже та самая учительница, которая «еще разик». Ну да, шла с детишками, не с руки. Ты лежал – ноги в воде, тулово в луже, одна голова и плечи на траве. Руки настолько устали, что было не под силу отмахиваться от этих тварей. Червяки слопают! – крикнул кто-то из ребят. – Червяки!
Ах, детка! Ах, детка, детка! Даст бог, и ты когда-нибудь так ляжешь. И твой сын, и сын твоего сына... И так до бесконечности, вроде этих зимних облаков. Только – не отчаиваться. Когда четко сознаешь какую-нибудь неизбежность, ничего не страшно, ничто не повергнет в отчаяние. Впрочем, правда ли, здесь? Здесь, здесь – вот розовый ольховый стволик, ты его сломал, когда поднимался. Поковылял немного, потом пошел вброд на тот берег кремней искать, на смех людям. На смех людям, а также зверям и птицам.
Ух, как мчат, окаянные! Будто не успеют, если поползут медленней. Такова их облачная натура. Как подумаешь – фантазии романтиков и бездельников, а стоит о них заговорить науке, так и не по себе. Образуются, надо же, из капель... Тоже мне капли, черт подери, – валятся, рушатся, точно лавина, свинец и сталь вперемешку с золотом и серебром. Металлические зимние облака, таких, как ты, они поглощают, сжирают, не разбирая, какие где хрупкие косточки. Найдешь в них кобальт и железо, медь и всякие кислоты – химия все объяснит, в наше-то просвещенное время! Из этих бы облаков делать мебель, отличную мебель – мягкую, легкую, удобную, чтобы всячески ее крутить, выгибать. Портативную – взял и несешь куда хочешь. Устал – располагайся, спи. Не в луже, а удобненько. Один балбес так и рассказывал за бутылкой: лечу, говорит, на самолете и вижу в иллюминатор – лежит на диване господин, пьяный, конечно, губами чмокает и улыбается во сне... Ерунда, сами понимаете, так не бывает. С другой стороны, почему бы нет? Наука тоже не все объясняет. Раньше могла, теперь нет. Время нынче сумбурное. Бывало, все, ну совсем все объясняли, сейчас – нет. В сложных случаях она, наука, как-то смущается, краснеет, начинает заикаться, несет всякую чепуху. Или обрушивает лавину слов. Остается только махнуть рукой и убраться подобру-поздорову. Куда глаза глядят. Куда ноги несут. Нет, вы подумайте, до чего смешно: наука и жизнь! Вокруг столько легковерных, что помрешь со смеха.
