Текст книги "Развод. Я тебе (не) принадлежу (СИ)"
Автор книги: Юлия Ступина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)
Глава 6. Шторм и цена спасения
Черное море умеет превращаться в кипящий свинец за считаные минуты. Еще час назад оно казалось лазурным и почти гостеприимным, но теперь, когда я увела «Чайку» далеко от берега, за пределы видимости сочинских пляжей, оно вздыбилось, превращаясь в ревущую стену из ярости, пены и соли. Небо над головой окончательно схлопнулось, превратившись в грязную, тяжелую мешковину, которую то и дело прошивали фосфоресцирующие зигзаги молний.
– Ну же, милая, не подведи, не сейчас... – шептала я, вцепившись в штурвал так, что суставы пальцев выпирали белыми буграми, а кожа на ладонях горела от трения.
Яхта стонала. Каждая волна, бившая в борт с силой многотонного молота, отзывалась в моем теле глухим, тошнотворным ударом. Старое дерево обшивки и металл переборок протестовали против такого насилия, издавая звуки, похожие на предсмертные хрипы. Двигатель захлебывался, его надрывный, неровный кашель едва перекрывал завывание ветра, который достигал силы урагана.
Я не была моряком. Я была женщиной на пятом месяце сложной беременности, которая в порыве отчаянного, ослепляющего гнева решила, что беспощадная стихия будет милосерднее Давида Громова. Но сейчас, глядя в бездонные черные провалы между волнами, я начала понимать, какую цену я готова заплатить за свое «нет».
Рация на панели приборов внезапно зашипела, пробиваясь сквозь статический треск и гул бури.
– Аврора! Поверни назад! Слышишь меня?! Это безумие, ты не пройдешь через этот фронт! – Голос Давида, искаженный помехами, был лишен привычного арктического льда. Теперь в нем клокотала первобытная, неприкрытая, почти животная паника. Тот, кто привык одним звонком контролировать движение мировых рынков и судьбы тысяч людей, оказался абсолютно бессилен перед волей черной воды.
Я схватила тангенту, чувствуя, как на губах мгновенно засыхает соль, превращаясь в горькую корку.
– Ты сам сказал это мне в лицо, Давид! Я – бракованная! Кукла с дефектом! Так зачем тебе спасать то, что не имеет рыночной ценности?! Оставь нас в покое! У тебя будет другой наследник, от «правильной» женщины, которую ты выберешь по каталогу!
– Заткнись! Слышишь, Аврора, просто заткнись! – взревел он так, что динамик захрипел. Я почти физически ощутила его ярость, представила, как он стоит на палубе преследующего меня катера, впиваясь пальцами в поручни. – У меня не будет другого! Мне нужен этот ! Мой сын! Тот, кто толкается сейчас у тебя под сердцем! Аврора, ради всего святого, сбавь ход! Катер береговой охраны не может подойти ближе, волна слишком высокая, вас просто раздавит при малейшем столкновении! Остановись, пока не поздно!
– Тогда не подходи! – выкрикнула я, чувствуя, как слезы обжигают щеки, смешиваясь с дождевой водой. Я бросила тангенту на пол.
В этот момент очередной гигантский вал, высотой с трехэтажный дом, накрыл палубу «Чайки» с головой. Стекло в кабине не выдержало давления и лопнуло со звоном, разлетаясь на тысячи острых брызг. Ледяная вода ворвалась внутрь, мгновенно вымочив меня до нитки и парализовав дыхание. Яхта опасно, критически накренилась. Мир вокруг перевернулся, превратившись в хаос из воды и обломков мебели.
И именно в этот момент внутри меня что-то оборвалось. Не метафорически – физически. Резкая, острая, как раскаленная спица, боль прошила низ живота, заставив меня вскрикнуть и мгновенно согнуться пополам, выпуская штурвал.
– Нет… нет, только не сейчас, малыш, держись… – прохрипела я, сползая по рулевой колонке на скользкий, залитый водой пол.
Боль была такой чудовищной силы, что мир перед глазами подернулся серой, удушливой пеленой. Я прижала ладони к животу, пытаясь защитить его, согреть, удержать. «Генетическая метка», «хорда Громова», «наследник империи»… Всё это не имело ни малейшего значения, если сейчас, в этой водяной могиле, его крошечное сердце перестанет биться. Моя месть, мой пафос, мои финансовые схемы – всё показалось мне вдруг ничтожной, жалкой и глупой игрой перед лицом настоящей беды.
Яхта, потеряв управление, начала медленно разворачиваться лагом к волне. Я знала, что это финал. Следующий удар просто перевернет судно, превращая его в железный гроб.
Внезапно сквозь пелену дождя, брызг и собственного полуобморочного состояния я увидела нечто невозможное. Черный скоростной катер, тот самый, на котором был Давид, шел наперерез волне, игнорируя все законы навигации и здравого смысла. Его подбрасывало на три-четыре метра вверх, он буквально летел над кипящей бездной, рискуя перевернуться и затонуть каждую секунду.
– Что он творит… он же погибнет… – прошептала я, наблюдая, как человек в черном гидрокостюме на носу катера, обвязавшись страховочным тросом, готовится к прыжку.
Давид. Сумасшедший, одержимый Громов. Он решил взять «Чайку» на абордаж в самый пик шторма, когда даже спасатели береговой охраны не рискнули подойти вплотную.
Катер поравнялся с яхтой всего на долю секунды. Я видела его лицо в проеме разбитого окна – искаженное запредельным напряжением, с прилипшими ко лбу мокрыми волосами, с бледной кожей. В его глазах не было жажды власти. Там была только голая, выжженная страхом молитва. Личная, яростная просьба к Богу, в которого он никогда не верил.
Он прыгнул в тот момент, когда обе палубы оказались на одном уровне.
Секунда, показавшаяся мне вечностью в замедленной съемке. Он едва зацепился за леерное ограждение «Чайки», его ноги на мгновение повисли над кипящей пеной винтов. Волна накрыла их обоих, и на мгновение мне показалось, что море всё-таки забрало его. Мое собственное сердце в груди остановилось. Я поняла с пугающей ясностью: если он сейчас уйдет на дно, я уйду следом. Без него этот мир, даже с моими миллионами и всей моей местью, станет просто пустой, холодной комнатой без единого окна.
Но Давид Громов не умел проигрывать. Даже самой смерти.
Он перевалился через борт, рухнув на палубу, разодрав ладони о металл. Избитый, сорвавший ногти в кровь, он поднялся, шатаясь от ударов ветра, и рванул к кабине, преодолевая сопротивление потоков воды.
Дверь распахнулась с треском, едва не сорвавшись с петель. Он ворвался внутрь, принося с собой запах озона, грозы и ледяного, соленого моря.
– Аврора! – он упал передо мной на колени прямо в воду, заполнившую кабину. Его руки, холодные и мокрые, мгновенно нашли мое лицо, фиксируя его, заставляя смотреть на него. – Ты жива? Боже, Аврора, посмотри на меня! Ты жива?!
Я не могла ответить. Очередная вспышка боли – еще более острая, чем предыдущая – заставила меня вцепиться в его предплечья. Я закричала, впиваясь ногтями в плотный неопрен его костюма, чувствуя, как сознание начинает ускользать.
– Давид… живот… мне страшно… я теряю его… – мой голос сорвался на хриплый шепот, полный отчаяния.
Его взгляд мгновенно изменился. Он стал стальным, фокусированным. Вся паника, которую я видела минуту назад, исчезла, уступив место режиму антикризисного управления. Только на этот раз на кону была не транснациональная корпорация, а единственное, что имело для него смысл.
– Смотри на меня! – приказал он, прижимая свои ладони к моим щекам. – В глаза мне смотри, Аврора! Дыши. Медленно. Вместе со мной. Я здесь. Я держу тебя. Слышишь? Я не отпущу!
Он подхватил меня на руки, как будто я была пушинкой, а не взрослой женщиной, и перенес на узкий кожаный диван в глубине кабины, в единственное место, защищенное от прямых брызг и ветра. Уложил, подложив под голову какой-то свернутый плед, который чудом остался сухим.
– Катер береговой охраны вызвал вертолет МЧС с реанимационной бригадой, – быстро говорил он, проверяя мой пульс на шее. Его пальцы, несмотря на холод воды, казались мне обжигающе горячими. Это был мой единственный якорь. – Они снимут нас через десять минут. Тебе нужно продержаться всего десять минут, Аврора. Слышишь меня? Ты – Громова. Ты самая сильная, самая упрямая женщина, которую я когда-либо встречал. Ты уничтожила мои офшорные счета, ты обвела вокруг пальца моих лучших ищеек, ты построила бизнес из ничего за четыре месяца… Ты не имеешь права сдаться сейчас. Только не сейчас.
– Ты назвал меня… бракованной… – прошептала я, чувствуя, как реальность начинает расплываться, а голос Давида доносится как будто из глубокого колодца.
Давид замер. Я видела сквозь полузакрытые веки, как по его лицу скатилась крупная капля – то ли соленая вода шторма, то ли настоящая слеза раскаяния.
– Я был идиотом, Аврора. Конченым, ослепшим от собственной гордыни и власти кретином. – Он прижался своим холодным лбом к моему, закрывая глаза. – Ты – самое совершенное, самое чистое, что было в моей серой жизни. Ты – не кукла. Ты – огонь. Прости меня, если сможешь. Пожалуйста, просто живи. Ради него. Ради себя. Я отдам тебе всё. Патенты, акции, этот проклятый особняк, свою жизнь… Только не уходи в темноту. Не оставляй меня там одного.
Яхта содрогнулась от очередного страшного удара. Снаружи послышался металлический скрежет – мачта не выдержала и с грохотом рухнула на палубу, едва не раздавив кабину. Внутри запахло гарью – электроника окончательно сгорела.
– Давид, – я из последних сил схватила его за забинтованную руку. – Если со мной… если я не смогу… спаси его. У него твое сердце. Врач сказала… «хорда Громова». Это твоя метка. Твоя кровь. Поклянись мне.
– С вами обоими всё будет хорошо! – закричал он, и в его голосе было столько силы, что я на мгновение поверила, что он может приказать шторму прекратиться. – Я не позволю тебе уйти! Ты слышишь?! Ты мне больше (не) принадлежишь как вещь, Аврора! Ты принадлежишь этому миру, мне, нашему будущему! Ты не имеешь права бросать меня на полпути!
В небе над нами, прямо над развороченной палубой, внезапно вспыхнул ослепительный, почти неземной свет прожектора. Гул мощных лопастей спасательного вертолета ударил по ушам, заглушая рев океана.
Давид начал действовать молниеносно. Он обвязал меня широким страховочным поясом, который прихватил с катера. Его движения были точными, выверенными годами тренировок. Он прижал меня к своей груди, закрывая своим телом от ледяного, режущего ветра, когда мы выбирались на палубу, которую заливало водой по колено.
– Сейчас будет рывок, маленькая моя, – прошептал он мне в самое ухо, и я почувствовала тепло его дыхания. – Закрой глаза. Не бойся. Я не отпущу. Никогда больше в жизни я тебя не отпущу.
Когда нас начали поднимать вверх, в ревущую, пахнущую керосином и солью черноту неба, я в последний раз посмотрела вниз. Остатки старой «Чайки» – символа моего отчаянного бегства и моей недолгой свободы – окончательно поглотила черная бездна.
* * *
Два часа спустя. Центральная районная больница города Сочи. Отделение интенсивной терапии.
Запах антисептиков, специфический аромат стерильных простыней и тихий, размеренный писк мониторов, отсчитывающих секунды. Самые прекрасные, самые успокаивающие звуки в мире.
Я лежала в отдельной палате под капельницей. Живот всё еще ныл, но та страшная, разрывающая на части боль отступила, оставив лишь тупую тяжесть. Врачи, хмурые и сосредоточенные, провели обследование. Вердикт был краток: «Чудо». Сильный гипертонус на фоне запредельного стресса и переохлаждения, угроза была более чем реальной, но «хорда Громова» оказалась на редкость живучей. Малыш выстоял. Он словно зацепился за жизнь с тем же упрямством, с каким его отец цеплялся за борт тонущей яхты.
Дверь палаты тихо, почти беззвучно скрипнула.
Я ждала появления Макса с его вечными гаджетами или адвоката Марка с кипой бумаг, но в проеме стоял Давид. Он переоделся – видимо, его люди успели купить в ближайшем торговом центре простую серую футболку и свободные спортивные брюки. Он выглядел непривычно… по-человечески. На скуле багровела свежая ссадина, костяшки правой руки были густо замазаны зеленкой и забинтованы, но взгляд… взгляд Громова был таким, каким я его никогда не видела за все три года нашего брака. В нем не было ни капли привычной власти или превосходства. Только бесконечное смирение и какая-то тихая, глубинная печаль.
Он не решился подойти близко. Остался стоять у самой двери, словно невидимая черта запрещала ему сокращать дистанцию.
– Врачи сказали, ты в стабильном состоянии, – произнес он хриплым, сорванным голосом. – И он тоже. Парень у нас с характером. Весь в мать.
– Давид…
– Не говори ничего, прошу. – Он поднял ладонь, останавливая меня. – Я пришел не для того, чтобы требовать объяснений или оправдываться. Я пришел сказать, что я ухожу. Мой борт ждет в аэропорту через сорок минут.
Я замерла, глядя на него. Это было последнее, чего я ожидала услышать после того, как он чуть не погиб, спасая нас.
– Уходишь? Просто так? После шторма, после всего этого?
– Я понял одну очень важную вещь там, на палубе, когда мы ждали лебедку, – он наконец сделал один осторожный шаг вперед, но тут же остановился у изножья кровати. – Я понял, что не могу тебя заставить быть со мной. Моя любовь… или то, что я привык называть любовью… это клетка, Аврора. Золотая, дорогая, но клетка. Я хотел обладать тобой, как своим самым ценным активом. Но ты – не цифра в отчете. Ты – женщина, которая готова была уйти на дно, лишь бы не возвращаться под мой контроль. Это… это самый страшный приговор, который я когда-либо получал, Аврора. И я его заслужил.
Он достал из кармана плотный конверт из дорогой бумаги и положил его на край тумбочки, рядом со стаканом воды.
– Здесь документы. Все, что подготовили мои юристы за последний час. Я официально признаю отцовство, но подписываю полный отказ от любых прав на опеку без твоего письменного и нотариально заверенного согласия. Все счета «Аврора-Дизайн» разблокированы, все судебные претензии отозваны. Патент на систему освещения переходит в твою полную и безоговорочную собственность. Ты свободна, Аврора. По-настоящему. От меня, от моих амбиций, от моих правил.
Я смотрела на конверт, потом на его лицо, пытаясь найти подвох. Внутри меня всё кричало: «Победа! Ты выиграла, Аврора! Ты поставила его на колени!». Но почему-то вкус этой победы отдавал не шампанским, а соленой морской водой и горечью.
– Почему сейчас, Давид? – спросила я, и мой голос дрогнул. – Ты ведь теперь знаешь правду. Ты знаешь о сыне. Ты мог бы задействовать лучших адвокатов страны, ты бы судился со мной годами и, скорее всего, выиграл бы. Ты всегда выигрываешь.
– Потому что я увидел твой взгляд, когда ты направляла яхту в самое сердце шторма. – Его голос сорвался, и он на мгновение отвел глаза. – Ты смотрела на смерть как на единственное избавление от меня. Я больше не хочу быть твоей смертью, Аврора. Я хочу, чтобы ты просто жила. Счастливо. Пусть даже не со мной. Пусть даже я никогда не увижу, как он сделает первый шаг.
Он резко повернулся, чтобы уйти, словно это решение давалось ему ценой невероятных усилий.
– Давид! – позвала я, сама не понимая, зачем это делаю.
Он остановился в дверях, но не обернулся. Его плечи были напряжены так, словно он держал на них свод небес.
– Врач в той маленькой клинике… она сказала, что это уникальная генетическая черта. Что она есть только у тебя и теперь у него.
– Да. Мой отец называл это «меткой зверя», – он горько, почти неслышно усмехнулся. – Оказалось, это просто лишняя, невидимая ниточка, которая намертво связывает нас с теми, кого мы любим, но не ценим вовремя.
Я помолчала, слушая писк монитора.
– Приходи завтра, – сказала я, глядя в окно на огни ночного Сочи. – В десять утра. Будет обход главного врача. Он обещал провести детальное УЗИ на хорошем оборудовании. Показать его… во всех подробностях.
Давид медленно, словно не веря своим ушам, обернулся. Его лицо, до этого застывшее как маска, вдруг осветилось такой отчаянной, почти детской надеждой, что мне на мгновение стало больно в груди.
– Ты… ты действительно разрешишь мне… увидеть его? Не через судебный приказ?
– Я не могу запретить своему ребенку познакомиться с человеком, который ради него прыгнул в бездну. Но помни, Громов: один неверный шаг, одна попытка надавить, одно слово про «куклу» или «собственность» – и я исчезну так, что тебя не спасет ни один детектив мира. Теперь у меня есть на это деньги.
– Я понял, – он быстро и серьезно кивнул, и на его губах впервые за всё время появилась слабая, почти человеческая улыбка. – В десять. Я буду один. Без охраны. И с цветами, которые… которые не лилии. Какие ты теперь любишь?
– Пионы, – ответила я, закрывая глаза от накатившей усталости. – Белые пионы. Говорят, они символизируют начало новой жизни.
Когда дверь за ним бесшумно закрылась, я наконец-то позволила себе выдохнуть. Война не закончилась, нет. Она просто перешла в ту сложную, мучительную стадию, где вместо залпов тяжелых орудий начинаются долгие переговоры. Но теперь я знала точно: в этой игре я больше не «бракованный товар». Я – та, кто диктует условия мира.
Я осторожно положила руку на живот и почувствовала легкий, едва уловимый, но такой отчетливый толчок.
– Слышал? – прошептала я в тишину палаты. – Твой папа начинает учиться манерам. Посмотрим, на сколько его хватит.
Глава 7. Белые пионы и тени прошлого
Утро в Сочи после шторма всегда кажется неестественно тихим, почти стерильным. Как будто природа, осознав масштаб своего ночного безумия, теперь пытается загладить вину, подсовывая нам картинку идеального рая. Солнце, ярко-желтое и наглое, заливало палату, превращая капли вчерашнего дождя на оконном стекле в россыпь мелких бриллиантов. Воздух, пропитанный йодом, озоном и едва уловимым ароматом цветущих магнолий, проникал сквозь приоткрытую фрамугу, медленно вытесняя тяжелый, удушливый запах больничных антисептиков и казенного мыла.
Я сидела в постели, обложенная подушками, и смотрела на свои руки. Они всё еще мелко дрожали – запоздалая реакция организма на адреналиновый передоз. Под ногтями, казалось, навсегда въелась соль того безумного заплыва, а на предплечьях расцветали синяки от пальцев Давида – те самые следы, которые он оставил, вытаскивая меня из пасти смерти.
На прикроватной тумбочке лежал вчерашний плотный конверт от Давида. Я не открыла его ночью, хотя лампа горела до самого рассвета. Я боялась. Боялась, что внутри окажется очередная изысканная ловушка, замаскированная под широкое великодушие. Или, что еще хуже, я боялась поверить в то, что Громов – человек, который никогда не отдавал даже пяди своей территории – действительно способен отпустить то, что считает своей законной добычей.
– Доброе утро, боец. Ты выглядишь так, будто тебя пропустили через центрифугу, а потом забыли высушить, – в палату, как всегда без стука, заглянул Макс.
Он выглядел немногим лучше меня: темные круги под глазами, мятая футболка с логотипом какой-то малоизвестной рок-группы и три картонных стакана кофе в руках, от которых исходил божественный аромат. Марк, мой верный адвокат, остался внизу – он со вчерашнего вечера разгребал юридические последствия нашего морского приключения с полицией, береговой охраной и администрацией порта.
– Это было отчаяние, Макс, – я взяла протянутый кофе, чувствуя, как тепло пластика приятно обжигает ладони. – Самое обычное, глупое, иррациональное человеческое отчаяние. Я просто хотела, чтобы он перестал смотреть на меня как на строчку в бухгалтерском балансе.
– Твое отчаяние вчера обрушило котировки «Громов Групп» на четыре пункта за три часа торговой сессии, – Макс присел на край шаткого стула и открыл свой неизменный ноутбук. – Все деловые СМИ на ушах. Заголовки один краше другого: «Попытка похищения бывшей жены миллиардера», «Драма в открытом море», «Крах империи Громова начинается с Сочи». Рынок – капризная девчонка, он не любит, когда альфа-самцы теряют контроль над своими женщинами и своими яхтами.
– Как там «Феникс»? – спросила я, стараясь перевести тему.
– Твой план сработал с хирургической точностью. Пока Громов гонялся за тобой по волнам, мы перехватили управление тремя ключевыми тендерами. Но есть и то, что мне не нравится, Аврора. Виктория. Она не просто ушла в тень после твоего эффектного появления в «Амбассадоре». Она наняла команду кризис-менеджеров и очень дорогого адвоката по бракоразводным процессам, хотя они с Давидом даже не расписаны. Она утверждает, что у нее есть оригиналы документов твоего отца. Тех самых, из-за которых Давид когда-то поглотил вашу семейную компанию.
Я замерла, так и не отхлебнув кофе. Горький ком подкатил к горлу.
– Она хочет использовать их против него?
– Она хочет выжать из него всё до последнего цента. Она понимает, что теперь, когда ты «воскресла» и носишь его наследника, её статус «качественной модели» официально аннулирован. Она загнана в угол. А Виктория в углу – это гремучая змея, у которой отобрали антидот.
В этот момент в коридоре послышались размеренные, тяжелые шаги. Я узнала бы их из тысячи – походка человека, который привык, что перед ним открываются все двери, даже те, что заперты на засов. Макс мгновенно подобрался, закрывая ноутбук одним резким движением.
– Кажется, твой «призрак прошлого» явился ровно по расписанию. Причем без охраны. Я проверю периметр. Если услышу, что ты повышаешь голос – зайду и вскрою его систему безопасности прямо через его кардиостимулятор, – пошутил Макс, но глаза его оставались серьезными.
Дверь открылась ровно в десять ноль-ноль. Давид Громов всегда отличался патологической пунктуальностью.
Он вошел в палату, и пространство вокруг него словно мгновенно сжалось, вытесняя кислород. Давид был в темно-синей льняной рубашке с небрежно закатанными рукавами, без пиджака и без своего обычного галстука-удавки. В руках он держал огромный, пахнущий утренней росой и прохладой букет белых пионов. Их лепестки были такими нежными и полупрозрачными, что казались сделанными из тончайшего шелка.
Он остановился у порога, переводя взгляд с Макса на меня. В его облике что-то изменилось – исчезла та непроницаемая глянцевая маска, которую он носил годами. На скуле темнела ссадина, а костяшки пальцев, сжимавших стебли цветов, были разбиты.
– Доброе утро, – его голос был тихим, лишенным привычного металла, но в нем всё еще вибрировало едва сдерживаемое напряжение.
– Громов, – я кивнула, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. – Макс, дай нам немного времени.
Когда за Максом закрылась дверь, Давид медленно подошел к кровати. Он положил букет на тумбочку, прямо поверх того самого конверта, который я так и не вскрыла.
– Я нашел их в частной оранжерее под Адлером. Сказали, что это сорт «Фестива Максима». Самые стойкие из всех белых пионов.
– Иронично. Стойкость – это то, что нам обоим сейчас необходимо, – я не удержалась от колкости, хотя аромат цветов был настолько прекрасен, что на мгновение мне захотелось просто закрыть глаза и забыть о войне.
Давид проигнорировал мой тон. Он придвинул стул – обычный казенный стул с облупившейся краской – и сел. Не так, как садятся к больному из жалости, а как садятся за стол переговоров, где ценой вопроса является будущее мира.
– Ты прочитала документы, Аврора?
– Нет. Ждала, когда ты явишься лично и укажешь мне на пункты, написанные невидимыми чернилами. Где там сказано, что в обмен на свободу я обязана отдать тебе право на принятие всех решений?
– Там нет невидимых чернил. И нет условий, – он посмотрел мне прямо в глаза, и я увидела в его зрачках отражение вчерашнего шторма. – Я действительно всё подписал. Контрольный пакет акций, патент, счета. Ты свободна. Но я здесь не ради акций.
Я хотела рассмеяться ему в лицо, напомнить про «бракованную куклу» и «качественную модель», но в этот момент дверь палаты снова распахнулась. Вошел профессор Седов, главный врач клиники, а за ним медсестры вкатили массивный аппарат УЗИ.
– Так, молодые люди, – Седов бодро потер руки, не обращая внимания на тяжелую атмосферу. – Хватит заниматься разделом имущества. У нас тут дело поважнее. Аврора Александровна, ложитесь поудобнее. Давид Игоревич, если почувствуете, что земля уходит из-под ног – вон там стоит кушетка. Мужчины вашего типа часто бледнеют при виде того, что на самом деле управляет миром.
Давид даже не шелохнулся. Он встал рядом с кроватью, и я почувствовала, как его рука нерешительно замерла в воздухе, словно он хотел коснуться моего плеча, но в последний момент запретил себе это.
Профессор нанес на мой живот холодный, липкий гель. Я непроизвольно вздрогнула, и в ту же секунду Давид всё-таки перехватил мою ладонь. Его пальцы были горячими, сухими и очень твердыми. Я дернулась, чтобы вырвать руку, но он сжал её чуть крепче – не больно, но властно, словно передавая мне часть своей энергии. Я сдалась. В этот момент мне тоже была нужна опора, даже если эта опора когда-то пыталась меня разрушить.
На экране монитора заплясали серые, черные и белые тени. Седов долго и сосредоточенно водил датчиком, хмурился, что-то замерял, щелкал клавишами. Тишина в палате стала такой плотной, что я слышала собственное сердцебиение. Давид перестал дышать. Его взгляд был прикован к мерцающему экрану с такой силой, словно там решалась судьба не просто его ребенка, а всей его души.
– Так-так… – пробормотал профессор. – Ну, смотрите. Сердечко бьется ритмично. Сто сорок два удара в минуту. Учитывая вчерашний экстрим – это просто феноменально. Крепкий парень.
Седов нажал на кнопку, и палату заполнил громкий, ритмичный, быстрый звук:тук-тук, тук-тук, тук-тук.
Звук самой жизни. Самый честный звук в мире.
Я почувствовала, как по щеке, несмотря на все мои запреты, скатилась слеза. Давид сжал мою ладонь так, что хрустнули суставы, но я не издала ни звука. Его лицо в этот момент было абсолютно беззащитным. Великий и ужасный Давид Громов, человек-скала, смотрел на маленькое светящееся пятнышко на экране так, словно видел само сотворение мира. Его челюсти были плотно сжаты, но я видела, как по его горлу гуляет кадык.
– А вот и ваше «семейное проклятие», – Седов указал кончиком ручки на тонкую, почти прозрачную белую линию внутри крошечного сердечного контура. – Видите? Дополнительная перегородка. Та самая «хорда Громова». Удивительно четкая визуализация для такого срока. Давид Игоревич, поздравляю. Можете не делать тест ДНК. Этот человек – ваша абсолютная копия.
Давид медленно, словно у него подкосились ноги, опустился обратно на стул, не отрывая взгляда от монитора.
– Он… он действительно там? – его голос превратился в хриплый шепот, лишенный всякого пафоса. – Он живой? После всего, что я натворил?
– Более чем, – улыбнулся Седов. – И, судя по тому, как он сейчас активно пинает датчик, он очень недоволен вашим поведением, папаша.
В этот момент малыш на экране совершил резкий кульбит, и я почувствовала отчетливый, сильный толчок изнутри. Не просто «рыбку», а настоящий удар маленькой пятки.
– Он толкается, – выдохнула я, глядя на Давида.
Он робко, с каким-то священным ужасом в глазах, протянул руку. Я замерла, но не отстранилась. Он положил ладонь мне на живот – именно туда, где только что был толчок.
Мир вокруг нас перестал существовать. В эту секунду не было ни разрушенных патентов, ни предательства Виктории, ни лжи врачей, ни моих планов мести. Были только мы трое – и этот ритмичный, неумолимый звук сердца, который связывал нас прочнее любых юридических контрактов и брачных обетов. Давид закрыл глаза, и я увидела, как его плечи, которые он всегда держал так, словно на них лежит свод небес, наконец расслабились.
– Прости меня… – одними губами произнес он, не открывая глаз. Его ладонь на моем животе слегка дрожала.
Профессор Седов деликатно кашлянул, вытирая остатки геля салфеткой.
– Физически – угроза миновала. Но Авроре Александровне нужен покой. Абсолютный. Никаких новостей, никаких судов, никакой деловой активности минимум две недели. Давид Игоревич, я надеюсь, вы в состоянии обеспечить своей семье тишину?
– Я превращу этот город в зону отчуждения, если потребуется, – ответил Давид, мгновенно возвращая себе тон человека, отдающего приказы. Но его рука всё еще оставалась на моем животе, словно он боялся, что если отпустит, магия исчезнет.
* * *
Когда врачи ушли, атмосфера в палате снова начала меняться. Магия момента медленно рассеивалась, уступая место горькой реальности и нерешенным вопросам.
– Давид, убери руку, – тихо, но твердо сказала я.
Он послушался, но сделал это медленно, словно отрывал часть себя.
– Аврора, я знаю, что одно «прости» ничего не меняет. Я знаю, что ты мне не веришь и, скорее всего, не поверишь никогда. Но тот шторм… когда я видел, как «Чайка» уходит под воду… в моей голове что-то сломалось. Вся моя империя, все мои деньги показались мне кучкой мусора по сравнению с возможностью еще раз услышать твой голос.
– Люди не меняются за одну ночь, Давид. Ты просто испугался. Ты увидел наследника и включил режим «сохранение актива».
– Я испугался, что потеряю тебя ! – он почти выкрикнул это, подавшись вперед. – Ребенок – это чудо, да. Но когда я прыгал с катера в ту бездну, я не думал о генетике или продолжении рода. Я думал о том, что если ты сейчас захлебнешься, мне больше не за чем возвращаться на берег.
Я отвернулась к окну, кусая губы. Его слова были слишком красивыми, слишком правильными. Я слишком долго была замужем за мастером манипуляций, чтобы покупать эти эмоции по номиналу.
– Давид, твой телефон вибрирует уже десять минут, – я указала на его карман.
Он достал смартфон, взглянул на экран, и его лицо мгновенно превратилось в маску из застывшей лавы.
– Виктория.
– Ответь. Мне очень интересно, что скажет твоя «качественная модель», когда узнает, что «брак» дал сбой.
Давид нажал на кнопку громкой связи, не сводя с меня взгляда.
– Да, Виктория. Говори быстро. Я занят.
– Занят своей «убогой» Авророй? – голос Виктории, обычно медовый и текучий, теперь напоминал скрежет ржавого железа. – Послушай меня, Давид. Я знаю, что ты в больнице. И я знаю, что ты собираешься признать этого ребенка. Но у меня есть сюрприз. Твой драгоценный юрист Марк – не единственный, кто умеет хранить секреты. У меня есть полная копия архива твоего тестя. И если ты сейчас же не подтвердишь перевод десяти миллионов евро на мой счет в Сингапуре, завтра утром все бизнес-издания узнают, как именно Громов «купил» свои первые активы. Твоя репутация сгорит быстрее, чем твоя яхта.
Давид молчал несколько секунд. В его глазах не было ни капли страха. Только бездонное, ледяное презрение.
– Виктория, – сказал он голосом, от которого у меня по спине пробежал холодок. – Ты совершила одну фатальную ошибку. Ты думала, что меня можно купить страхом за мою империю. Но ты опоздала. Вчера я официально передал контрольный пакет акций «Громов Групп» в трастовый фонд, единственным бенефициаром которого является мой сын. А распоряжается фондом – Аврора. У меня больше нет империи, Виктория. У меня есть только мое имя и эта палата. Попробуй шантажировать Аврору. Я с удовольствием посмотрю, как она тебя уничтожит.
