Текст книги "Ошибка 95 (СИ)"

Автор книги: Юлия Скуркис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Что опять?! – Мила и не думала скрывать раздражение.

– Подежурим на лестничной площадке у двери Сэнди.

– Но почему не здесь?

– Слишком просторно. Может зайти сразу несколько человек. Тогда потеряется элемент неожиданности. Нам надо попасть к нему в номер.

Айвен схватил Милу за руку и поволок к лифтам. Как же она устала от всего этого! «Черт подери, Смит!» – захотелось ей выкрикнуть, но в этом желании не было горячности, не было эмоций, казалось, оно завяло, едва только зародившись.

Стоило набрать цифру «48», как лифт поздоровался надтреснутым металлическим голосом – все та же дешевизна и минимализм – и отметил, что Рэйни пришел на двенадцать минут раньше обычного.

Айвен посмотрел на часы.

– Узнаю Сэнди, – шепнул он на ухо Миле. – Он всегда был пунктуален.

Выйдя на площадку, они уселись на ступеньках и стали ждать. Ровно через двенадцать минут дверь лифта открылась, и перед ними возник высокий чернокожий человек с проседью в волосах.

В первый миг во взгляде негроида отразилось удивление, но оно было вызвано всего лишь видом людей, сидящих на ступенях. Он повернулся к двери, сделал шаг. В следующую секунду Айвен стоял на расстоянии вытянутой руки от него.

– Сэнди, – сказал он. – Капитан Сэнди Каллагэн.

Пришедший обернулся. Сконфуженная улыбка свидетельствовала, что бывший сослуживец и приятель не узнавал Айвена.

– Это я, полковник Смит.

– Простите, но… – Сэнди-Стивен развел руками. – Похоже, вы ошиблись. Меня зовут иначе. И вас я впервые вижу.

Айвен коснулся пальцем кончика своего носа.

– Сэнди, я присутствовал, когда тебя травмировало. Ты был тогда героем. Горел один из грузовых отсеков. Ты оказался рядом и сделал все необходимое, а потом попытался задраить вентиляционный люк. Ты успел, но произошел взрыв, и тебя отбросило. Благодаря твоим действиям раскаленный воздух не распространился в машинное отделение. Ты спас корабль, а ведь мы тогда были на полпути между Террой-один и Террой-три, и никаких аварийщиков поблизости.

Айвен говорил с торжественной медлительностью в голосе.

– Вы шутите, господин? – Негроид широко заулыбался. – Я всю жизнь прожил в Астерии, а недавно переехал в Нан. И на борту корабля мне бывать не доводилось, астронавтов я видел только замороженными, в камерах из толстого стекла. Я ведь обслуживал холодильники.

– Сэнди, – сказал Айвен ласково, – мы никак не могли твое кровотечение остановить. Ожоги были несерьезными, а вот кровотечение из сломанного носа…

– Это детская травма, – сказал негроид и коснулся переносицы. – Я упал с лестницы.

Айвен протянул руку, намереваясь положить ее на плечо старому другу, но тот решительно отстранился.

– Простите, я не знаю, кто вы такой, – сказал он. – Будет лучше, если вы уйдете.

– Они стерли тебе память, – проговорил Айвен и постучал указательным пальцем себе по лбу. – У тебя здесь биосивер. Все, что ты помнишь, придумали они.

Негроид посмотрел на Айвена так, словно тот принялся левитировать.

– Бред какой-то. Вы, господин, не иначе как лишку выпили. Простите, но разговор окончен.

Негроид шагнул по направлению к двери, но Айвен в мгновение ока преградил ему путь и вцепился в рубаху.

– Вспомни! – крикнул он. – Вспомни меня, Сэнди! Ты же солдат! Не сдавайся!

– Меня зовут не Сэнди! – в очередной раз попытался возразить бывший сослуживец. В голосе прозвучали испуг и злоба. – Отстаньте от меня! Отстаньте! – Он хотел высвободиться, но не смог.

– Вспомни! – снова заревел Смит.

– Отстаньте! – завопил негроид и в свою очередь схватил Айвена за рубаху.

Неизвестно сколько продолжалась бы их перепалка, не скажи Мила:

– Господин Рэйни, если бы это была детская травма, ваш нос восстановили бы согласно программе бесплатного лечения детей. Почему вы не допускаете мысли, что ваши воспоминания могут быть искусственными?

Мужчины повернулись к ней, на лицах обоих отражалась ярость.

– Я не знаю ни о какой программе и не хочу с вами обсуждать мой нос, – огрызнулся Рэйни. – Оставьте меня в покое.

Вдруг он дернулся с такой силой, что Айвен потерял равновесие и повалился вперед. Негроид ловко отскочил в сторону и двинул противнику локтем в шею, но тот успел пригнуться, и удар прошел по касательной.

Рэйни в следующий миг оказался у двери, а его рука – на опознавателе. Айвен стремительно развернулся и кошачьим движением запрыгнул негроиду на спину. От неожиданности у того подогнулись ноги, он повалился; одновременно с этим открылась дверь, и оба мужчины растянулись на полу прихожей. Послушалась возня, удары.

Когда Мила подбежала к открытой двери, Айвен уже восседал на лежащем на спине Рэйни. Схватив негроида обеими руками за голову, он резко стукнул его затылком об пол, будто намеревался расколоть череп, как кокосовый орех. Бедняга клацнул зубами и затих. Подождав, Айвен залепил ему пощечину. Голова Рэйни безжизненно повернулась.

Айвен припал ухом к его груди, затем выпрямился и дал еще несколько пощечин.

– Что ты делаешь?! – вскрикнула Мила, бросаясь на помощь Рэйни. Обхватив Айвена руками за шею, она принялась оттаскивать его назад. «Не допущу повторения драки в коттедже!» Ей удалось опрокинуть Айвена. Она и сама упала и больно ударилась о дверной косяк, да так и осталась сидеть на полу, переводя дыхание. Айвен встал, как ни в чем не бывало, и прошелся по жилищу Рэйни.

– У него жена, – сказал он таким спокойным голосом, как будто никакой драки, а вернее, избиения ни в чем не повинного человека не было. – Она может прийти.

– Ты и ее… станешь бить?.. – Мила не пыталась унять слезы. Они бежали по щекам, капали на грудь.

– Зачем? – Айвен опять подошел к негроиду. – Мне нужен Сэнди. Не его жена, не этот странный, визгливый придурок, а Сэнди, мой бывший товарищ.

И он пнул голову несчастного с такой силой, что она дважды мотнулась туда-сюда. Мила вскочила на ноги, но тут же вновь полетела на пол. Айвен дал понять, что больше не потерпит вмешательства. В нем проступила такая ожесточенность, что внешность претерпела метаморфозу, и мягкое по звучанию имя перестало подходить этому человеку. Впервые Мила по-настоящему испугалась за свою жизнь и осознала, что ничем не сможет помочь Рейни. У нее перехватило дыхание, а когда спазм отступил, она зарыдала, закрыв лицо руками.

Самым пугающим было холодное прагматичное спокойствие Смита. Он думал о биосивере, представлял, как это устройство отделяется от мозга, и как менеджер Стивен Рэйни снова становится капитаном Сэнди Каллагэном.

Сквозь рыдания Мила услышала еще два удара, затем шаги Смита, звук набираемой в ванной воды, снова шаги, опять плеск воды.

– Ну же, Сэнди, прошу тебя, вернись, – сказал он. – Ты мне сейчас нужен как никогда.

Негроид слабо застонал, и Смит снова обдал его водой.

Мила отвела руки и взглянула на Рэйни. Его щека была рассечена от подбородка до виска, ухо в крови.

– Вы ответите за это… – глухо пробубнил он.

– По-прежнему не узнает, – констатировал Смит. – Плохо.

И он ударил снова. Затем еще раз. И еще.

Мила впилась зубами в кулак. Слезы продолжали капать, но она больше не сводила глаз с происходящего. Удары сыпались на голову жертвы один за другим, превращая ее в подобие арбуза, с которого срезали корку.

«Не бей больше», – хотела попросить Мила, но слова застряли в горле.

Рэйни опять потерял сознание, и Смиту никак не удавалось привести его в чувства. Он вылил на негроида четыре кувшина воды, красноватая лужа растеклась по всей прихожей, и платье Милы промокло. Она села на корточки, подобрав подол, а Смит шлепал по луже, вокруг полуживого человека. Вдруг он упал на колени и снова прислушался к сердцу, лицо его стало серьезным. Они с Милой встретились взглядами.

– Черт! – наконец сказал Смит. – Кажется, увлекся.

– Что?!! – К Миле вернулся дар речи. – Что значит увлекся? Ты убил его? Он умер?

Смит поднялся.

– Нет, он еще жив, – сказал он. – Но сердце стучит как-то не так. Перебои. Черт!

– Вызови врача! – крикнула Мила. – Немедленно вызывай!

Она бросилась к миникому, но Смит выбил его из рук. Устройство упало на пол и развалилось на части.

– Уходим, – сказал он и слегка подтолкнул ее к двери. – Иди вперед.

В бессильной злобе Мила топнула ногой и пошла. Айвен следом.

Проходя мимо умирающего, он сказал:

– Прощая, Сэнди. Я знаю, ты сам попросил бы меня об этом. Не так ли?

В следующий миг Мила почувствовала затылком горячее дыхание Смита.

– Бежим, – сказал он. – К черту из этого больного города.

***

Фридрих Ганф попытался отвлечься от дел, забыть о навалившихся неприятностях и даже позволил себе выпить три бокала шампанского.

Его перевязь потяжелела на четыре с половиной грамма. Новый орден «За заслуги в деле гуманизма» дополнил вереницу предыдущих наград, став шестым и, как рассчитывал шеф-оператор, не последним.

Праздник был уже в самом разгаре. По Красному залу, предназначенному для частных банкетов, сновала вышколенная прислуга – не роботы, а люди. Они подносили все новые угощения – маленькие произведения искусства от компании «Пиры Валиасара». Каждое блюдо вызывало у присутствующих бурю восторга. Торжество обошлось в немалую сумму, но оно того стоило: что называется, прием на высшем уровне.

Гости по очереди поднимались из-за стола, произносили хвалебные речи, вспоминали достижения региона за четыре года службы Фридриха в должности шеф-оператора. Самую проникновенную речь произнес представитель трансрегиональной строительной компании, занимавшейся демонтажем холодильников.

Одно место за столом пустовало. Никто не посмел бы отказаться от приглашения Фридриха на его праздник, просто Вацлав Ремиш – не при нем будет помянуто настоящее имя, – всем известный как Ремо, имел обыкновение опаздывать.

Шеф-оператора Двенадцатого региона и звезду эстрады связывали общие воспоминания о годах студенчества. Некоторые из них способны были всколыхнуть общественность и на волне интереса ко всяческим непристойностям поднять рейтинг певца на новую высоту. Для Фридриха это могло означать только одно – погребение карьеры. Общество с приоритетом семейных ценностей не потерпит, чтобы у руля стоял человек, однажды замеченный в порочных связях.

Ремо при всей его склонности к эпатажу дураком не был, поэтому даже в самые трудные времена, которые довелось ему пережить, не предал дружбу. Фридрих периодически делал безвозмездные пожертвования в «индустрию развлечений». Ремо об этом ни разу не просил, но и принять дары не отказывался. Благодаря щедрой поддержке Ганфа, Ремо перевоплотился в сексапильного юнца, упоминать истинный возраст которого было еще большим святотатством по сравнению с упоминанием настоящего имени.

Временами Фридрих ему завидовал. Завидовал той свободе и непосредственности, которые, возможно, были театральными масками, но при этом такими привлекательными. Мог ли шеф-оператор Двенадцатого региона выплеснуть воду в физиономию какого-нибудь неприятного типа? Конечно нет. А Ремо – запросто, и ему все это сходило с рук. Более того, оскорбленный сам не замечал, как переходил в категорию облагодетельствованных, и его лицо долго мелькало на страницах газет и журналов рядом с безупречным ликом певца. Ремо изменил себя до неузнаваемости. Фридрих долго не мог привыкнуть к этой метаморфозе, лишь мельком, в каком-то оттенке настроения, во взгляде он угадывал тень прежнего однокашника.

А ведь Вацлав Ремиш был толковым студентом и мог бы стать неплохим юристом, а стал Ремо, Ремо Великолепным, Ремо Прекрасным, обожаемым поклонниками. Никогда Фридриху не будут так рукоплескать, сколько бы наград ни появилось у него на груди. Даже шумиха в прессе по случаю успешного завершения проекта «Разморозка» продлится дольше исключительно благодаря присутствию на этой вечеринке Ремо. А значит и он, Фридрих Ганф, окажется облагодетельствован: о его вкладе в дело гуманизма узнает и та часть электората, что не особо интересуется политикой. Что ж, добро пожаловать, Ремо!

И словно в ответ на эту мысль послышалось эхо легких энергичных шагов. Фотокорреспондент, что сидел по правую руку от Ганфа рядом с женой второго помощника, мгновенно оживился. Журналист, оказавшийся в осаде клуба домохозяек слева, подобрался, и в глазах у него зажегся огонек охотничьего азарта.

– Фридрих дорогой! – Ремо влетел в обеденный зал и с распростертыми объятиями двинулся к Ганфу. Он изменил бы себе, если бы явился в подобающем случаю костюме. Никогда! Вечный праздник, вечный фейерверк, да такой, чтобы ослепнуть, а не какие-то несколько жалких плевочков огоньками.

– Как поживает Жюль? – исключительно из вежливости поинтересовался Фридрих и получил традиционный ответ: «Как всегда, хорошо».

– А ты не мог обойтись без оголенных ягодиц? – с кислой усмешкой спросил он, когда Ремо, как полагается, облобызав друга, направился к месту за столом.

– Как можно, Фридрих?! – возмутился певец, изящно вскинув руку с чуткими длинными пальцами. – Прятать такую идеальную задницу – преступление! Можешь после праздника продать обивку кресла, на котором я сидел. Обещаю: недурно заработаешь.

«М-да, любопытно, сколько можно за такое выручить?» – мелькнула дурацкая мыслишка, но Фридрих тут же отогнал ее прочь, как донельзя неприличную. Вот всегда так, стоит появиться Ремо, как все превращается в шутовство и форменную глупость. А задница у него… Хм.

Остаток вечера Ремо вел себя на удивление пристойно, лишь изредка позволяя себе бросать томные взгляды то на одну, то на другую особу женского пола, во всеуслышание перед этим заявив, что из мужчин тут буквально глаз положить не на кого. Женщины млели: поочередно заливались румянцем в ответ на внимание со стороны столь известного красавца.

«Неужели ему не надоели эти игры?» – подумал Фридрих и пробежал взглядом по декольте в поисках внутренней искры. Не зажглась.

Ел певец мало, придирчиво рассматривал все, что предлагали, и большую часть блюд отвергал. Каждое его движение казалось тщательно отрепетированным и одновременно совершенно естественным.

Фридрих поймал себя на мысли, что забыл о гостях, о вечере и поглощен разглядыванием Ремо. К счастью, не он один. Такого яркого и красивого человека трудно не замечать. Ремо некоторое время обменивался репликами с соседями, но в какой-то момент, видимо, счел, что достаточно повращался в обществе, и поднялся из-за стола.

– Фридрих, дружок, – шепотом сказал он, приблизившись. – Я хочу немного пройтись. Не составишь компанию? Твоим телесам движение просто необходимо. Я о них беспокоюсь, ибо со временем они могут раздуться так, что перестанут возбуждать.

Фридрих стоически проглотил гнусный выпад. Он поднялся и пошел вслед за Ремо, втайне желая его придушить, и это могло быть весело, как в старые добрые времена. Только для подобных потасовок Фридрих не в том положении.

По пути шеф-оператор поправил ленту с наградами, эту индульгенцию серьезности, символ высокопарности, как говорил его легкомысленный друг, да еще непременно добавлял, что в случае чего на этой перевязи можно повеситься.

Ремо позволил Фридриху догнать себя, взял его под руку и увлек в зимний сад восточной галереи.

– Как это могло произойти? – тихо спросил Ремо, вдруг посерьезнев, когда они остановились на мощеной площадке у небольшого фонтана с серым парапетом.

– Что?

– Убийство!

Фридрих ощутил неприятный металлический привкус на языке. Может, ему послышалось? Может, это журчание воды исказило слова?

– О чем ты, Ремо? – Он был не готов разыгрывать спектакль, и вопрос прозвучал наигранно.

– Фрид, кончай прикидываться, а? Я все знаю. У меня свои каналы. Убийство в Нане. После стольких лет прозябания в нашем болоте – и вдруг ЧП. Я хочу знать, что творится.

Фридрих нервно оглянулся. В саду – никого.

«Ну какой же ты идиот, Ремо. Куда пропало твое чутье? Как долго ты шел по краю пропасти, Ремо непосредственный, Ремо естественный?» – Фридрих был раздосадован. Обычный гражданин коснулся того, чему надлежало быть вечной государственной тайной. Неприятный холодок разлился по внутренностям.

– Пойми, Ремо… – Голос внезапно подвел, и Фридрих прочистил горло. – У нас каждый день пропасть разных случаев. По-твоему я что, обязан их все помнить? На то есть особые комиссии. Они этим и занимаются.

Губы Ремо расползлись в недоверчивой и вместе с тем по-детски бесшабашной улыбке.

– Не делай из меня дурака, Фрид. Я все знаю. Замалчивать такие дела – твоя святая обязанность. Разве не так? Только никакой это не несчастный случай. Речь об убийстве, Фрид. Такого лет сто не происходило! Хочу знать причину, и что ты собираешься делать. Только умоляю, не пытайся вычислить мои каналы. В конце концов, это не имеет значения.

Фридрих тяжело вздохнул и опустился на гладкий парапет. Зачерпнув воды, он ополоснул лицо. Как же паршиво на душе. «Все полицейские подразделения должны быть укомплектованы имплантерами, – пронеслось в голове, – надежными, преданными и предсказуемыми. Никаких утечек, никаких неожиданностей». Он смотрел в водную рябь и по поверхности сознания плыли мысли о будущем полиции, о совершенном государственном механизме, в котором не будет места убийствам и утратам. Рано или поздно это произойдет. Все ошибки прошлого забудутся. Система наладится. Но Ремо, того эксцентричного Ремо, какого он знал долгие годы, уже не будет.

– Эй, Фрид! – Улыбка все еще блуждала на губах певца.

– Ладно, идем в кабинет. – Фридрих Ганф поднялся и зашагал по галерее. Лучше подержать Ремо возле себя, прежде чем решится его судьба.

«Ну, кто его тянул за язык? Он вообще не склонен был говорить о политике», – порой Фридриху казалось, что Ремо старается на эту тему даже не думать. «Он меня дразнит, намеренно издевается», – шеф-оператор неожиданно сбавил темп. Ремо, шедший за ним, тоже притормозил.

Фридрих вспомнил тренинги по харизме. Уверенный немигающий взгляд, контроль дыхания. Он обернулся.

– Зачем тебе это? Ты что, доверяешь тому каналу больше, нежели мне?

Во взгляде Ремо промелькнула грусть, однако ее тут же сменило легкомыслие – самая излюбленная маска.

Фридрих приложил к сканеру ладонь, дверь кабинета открылась. Ремо вошел и, плюхнувшись в кресло, перекинул ногу через подлокотник. Туфля, украшенная стразами, а может, и драгоценными камнями – с этого фигляра станется, – засверкала.

Фридрих убавил свет. Он ощущал, как подступает мигрень. Как назло, куда-то запропастился миником. Это лишь подлило масла в огонь раздражения.

– Давненько я тут не бывал, – сказал Ремо, осматриваясь. Оценив обстановку, он посмотрел на Ганфа долгим взглядом, точно и в самом деле ожидал рассказа.

Фридрих прошел по кабинету из угла в угол, заложив руки за спину. Отчего-то он представил себя заключенным, прогуливающимся по тюремному двору. Пытаясь отделаться от наваждения, он опустился в кресло. Пальцы выбили на подлокотнике нервную дробь. «Надо успокоиться, – сказал он себе, – и продумать разговор с Энтерроном. Должен быть простой способ заставить его прекратить игру».

Несмотря на нелюбовь Ремо к разговорам о политике, его мнение об имплантации Фридрих отлично знал. Двадцать лет назад на концертах Ремо Великолепного публика неистовствовала, а теперь вся эта потрясающая энергетика исчезла, все стало дозированным, умиротворенным. У звезд шоу-бизнеса появилась новая статья расходов – «на впрыск», иначе толпа так и останется полудохлой, как ее ни заводи.

«Они ведь роботы, Фрид! Они обыкновенные роботы! – кричал несколько лет назад Ремо здесь, в этом самом кабинете. – Вы же убиваете жизнь! Вы крадете у организма естественные функции! Я это вижу! Мы, артисты, видим это лучше, чем кто-либо!» «Может, и тебя стоит подрегулировать?» – охладил он тогда его пыл, и мог поклясться – Ремо испугался и больше никогда не озвучивал свои аполитичные взгляды. Но этот случай с убийством показал его приверженность преступному свободомыслию.

«Ты обычный трус, Ремо, ты просто трус и фигляр!» – подумал Фридрих. На смену беспокойству пришло холодное оцепенение.

– Видимо, я действительно должен тебе кое-что рассказать, – сказал он, окончательно совладав с собой. – Не переживай, я не буду спрашивать о твоих каналах. Мы ведь друзья. Только пообещай, что все сказанное в этой комнате останется между нами.

Ремо долго смотрел на него насмешливыми лазоревыми глазами.

– Ну ладно, – сказал он. – Обещаю.

«Вранье», – решил Фридрих. Впрочем, это уже не имело ровным счетом никакого значения.

– Мне придется уехать ненадолго после нашего разговора, – сказал он. – А ты останешься и развлечешь моих гостей. Договорились?

– В обмен на доверие, Фрид.

Шеф-оператор улыбнулся своей коронной улыбкой, которую он обычно демонстрировал журналистам.

– Конечно, Ремо, конечно. Я дам кое-какие указания секретарше. Подожди несколько минут.

Ремо кивнул.

Фридрих закрыл за собой дверь и заблокировал ее снаружи. Он подошел к окну, достал миником.

– Илона. Вы свободны до завтрашнего утра.

Затем набрал Хальперина.

– Подойдите немедленно в кабинет.

В саду Фридрих заметил приемного сына, минуты две попонаблюдал за тем, как Энтони сидит неподвижно на скамье, слушая пение птиц, и вздохнул. Двенадцатилетний мальчик из партии выбраковки имел все шансы отправиться в утиль, если бы не потребность в подопытных. Его даже размораживать поначалу не хотели – такую печальную картину выдавало сканирование мозга. Тот, кто засунул паренька в холодильник на такой запущенной стадии болезни Топоса, попрал все приинципы гуманности – нужно было дать ребенку умереть. Биосивер не смог бы компенсировать работу столь сильно пострадавшего мозга.

Но энтузиасты развития имплантологии в последние десятилетия трудились над созданием кибермозга для домашних любимцев, куда загружалась история прототипа, а тело со временем клонировали. Питомец превращался в условно бессмертного и куда более послушного по сравнению с исходником.

Несколько лет назад некто Нарышкин – представитель радикальной партии "Киберпрогресс" – выступил со скандальным заявлением. Он предлагал организовать и сделать выгодным для всех сторон процесса производство полноценных человеческих клонов. Идея была по-своему гениальной: вырастить суррогатные тела и заменить их ущербные мозги на кибернетические. Ведь полноценное развитие определенных отделов мозга происходит лишь в процессе активного обучения с младенчества и дальнейшей полноценной жизнедеятельности. Но в таком случае каждый клон превратился бы в самостоятельную личность, которую негуманно и противозаконно разбирать на органы.

Содержание клонированных тел в капсулах – процедура весьма дорогостоящая. Подобную услугу не растиражируешь. Но если использовать кибернетический мозг это откроет поразительные перспективы. Более владельцу не потребуется оплачивать хранение своего биоматериала, ведь клон с кибермозгом окажется спососбным удовлетворять свои потребности, да еще и приносить доход, при этом не являясь человеком.

Что такое хиленькое сердце из банки, которое не натренировано должными нагрузками. "Кибер-носитель" вашего сердца обеспечит ему правильное развитие.

Лозунгов было много, идея выглядела весьма прогрессивной, и подобная услуга наверняка могла бы пользоваться массовым спросом. Но законопроект по организации произодства кибер-клонов не прошел. Хуже того, инициатива Нарышкина вызвала массовые беспорядки в восточных регионах из-за протестов неолуддитов. Партия "Природное естество" поднялась тогда на этой волне и еще долго танцевала на костях оппонентов, требуя запретить производство не то что полноценных клонированных тел, но даже органов для имплантации.

Фридрих искренне полагал, что радикалов любого толка нужно расстреливать – создают излишне много шума, но держал это мнение при себе. При желании законопроект можно было протолкнуть, но чем занимать в дальнейшем новоиспеченных рабовладельцев, за которых начнут работать кибер-клоны. Ведь с древних времен известно: праздность – мать всех пороков.

Научные исследования по созданию человеческих кибер-клонов запретили. Теперь для широкой общественности их не существовало. В действительности проект не заморозили, клонов просто заменили выбракованными землянами.

Сколько именно подобных опытных образцов произвели, Фридрих не знал. Он мог бы оставить Энтони в лабораторном корпусе, – на что ему сдался этот сирота? – но для создания имиджа человека, преданного семейным ценностям, требовались жертвы. К тому же передача этого необычного ребенка в его руки была актом доверия. Да и чем плох беспроблемный сын. Отсутствием свойственных людям эмоций? Сдались они!.. Фридрих привык общаться с Энтерроном, взаимодействие с машиной его устраивало. А любви к детям он был напрочь лишен и никогда не находил с ними общего языка. Поэтому, когда в интервью речь заходила о приемном сыне, Фридрих со всей искренностью говорил: "Энтони прекрасный ребенок. Лучший!"

И что греха таить – когда он увидел мальчика, одиноко сидевшего у окна в стерильно белой почти пустой комнате, сердце его сжалось. На мгновение эта картина душераздирающего одиночества показалось Фридриху странно знакомой. Он подошел и обнял парнишку, единственный раз, в порыве неосознанного чувства, и больше никогда этого не делал. Энтони этого и не требовалось, ни тогда, ни теперь. Фридрих его забрал, не дожидаясь апгрейда, сказал – позже решит, какую выбрать личность. Но так и не выбрал. Энтони – безэмоциональный искусственный интеллект, способный к самообучению, нравился ему таким, как есть.