Текст книги "Франики (СИ)"

Автор книги: Юлия Мельникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

  Основная черта «фраников» – противоречие. Франк противоречил не только самому себе. Он не знал твердо, чего бы хотел в первую очередь: денег, славы, любви? Ему было нужно всё и сразу. Франк отличался непоследовательностью в речах и делах, что вводило в недоумение его адептов и заставляло искать новые отговорки. Да, сама саббатианская ересь не могла похвастаться четкостью построений, но «франкизм» максимально воплотил в себе всю ее абсурдную логику. Он не мог ужиться с вселившимся в него голосом Шабтая Цви. Два товарища по МДП непрестанно переругивались. Кроме всего этого, Франк видел демонов. Демоны приходили к нему разные, предлагали подчас противоположные вещи. Для современного психиатра это, конечно, весомый аргумент.

  Но для человека со средневековым сознанием, коим являлся Якуб Франк, плохо было не то, что он с ними общался, а то, что спешил исполнять их вредные советы. Если на нелепый путь странствий с заходами в языческие «места силы» надоумили именно они, рогатые, то это объясняет, почему Франк не отправился сразу, кратчайшим путем, во Львов, точку притяжения, а шатался, словно приготавливаясь к чему-то, через Бессарабию в Буковину, затем в Закарпатье, Подолию и Галицию.

  <В чем-то его перемещения совпадают с моей детской игрой – искать города и села с непонятными названиями в атласе, в затертом разделе «Украинская ССР и Молдавская ССР» а так же на приложениях к туристическому журналу 1970-х годов. Там были: Рудки и Мостика, Самбор и Хыров, Судовая Вишня, Берегомет и Рава Русская, Белз, Тухля, Свалява и Ужгород (последний представлялся мной исключительно ужиным). Перечисляю вперемешку, зная, конечно, что это – очень разные места разных географических областей. Тухлю (есть еще Тухолька) почерпнула не из атласа, а из воспоминаний Зощенко.>

  Франка могли манить в Закарпатье испарения сероводорода, выходящие кое-где наружу и сейчас, а так же минеральные источники, полезные его расшатанной нервной системе. Все-таки несколько лет напряженных интриг за лидерство в секте оборотней («денме») надорвут кого угодно. Жаль, восстановить точные, с координатами, маршруты блужданий Якуба Франка по Украине сейчас вряд ли уже возможно. Изменилась карта местности, нет уже многих лесов, деревень и сел, переменили русла реки, сместились государственные границы. Могу лишь попытаться найти те места, мимо которых будущий лидер секты не смог пройти мимо, окажись он поблизости. Франк не вел дневников, не любил вспоминать свое криминальное прошлое, многое запамятовал, отличался безразличием к подобным частностям. Все его остановки походили одна на другую: ночь, дешевый постоялый двор, убогая каморка, скудный ужин и сон до полудня, когда уже неважно, в Черткове ты, или в Турьих Реметах....

  10. Турьи Реметы, турий череп.

  Франк скитается по лесам и горам, будто раскольник, опасающийся преследования, один, пешком, не ища ни новых впечатлений, ни знакомств, а только покоя. Переходит горные реки по шатким бревнам. Спит на пне тысячелетней пихты, свернувшись клубком. Определяет дорогу по звездам, словно первобытный. Находит съедобные мхи. Жарит гадюк. Молчит.

  Издалека, редко-редко, Франк видел одинокую фигурку пастуха, окруженную множеством белых и коричневатых, иногда черных точек – овец, и уходил в сторону. Ему не нужны были проводники и собеседники. Франк хотел разобраться в своих чувствах и мыслях, понимая, что турецкие годы легли на его душу, как ложатся на песчаную отмель чужие наносы, закрывая старые слои. Сквозь них не видно было уже ничего его собственного. < Современные помешанные жалуются, что их мысли крадет кто-то хитрый, называя этих невидимых похитителей – чекистами, инопланетянами и т.д. Но в 18 веке эти хитрые воры звались – демоны>

  Пройдя высокие горные перевалы, став свидетелем редкого зрелища – карпатского совопада, когда десятки мягких сов одновременно падают, словно звезды, с верхушек деревьев и с диким уханьем плюхаются вниз, Якуб Франк приблизился к Турьим Реметам.

  Туров там уже истребили, но в окрестностях еще водились коренастые медведи, волки, даже дикие коты, с необычайно густой шерстью, расчерченной темными полосами на светлом фоне и огромными желтыми глазами. На кончиках ушей у этих котов нервно дергались тонкие кисточки, роднившие их с рысью, а подушечки лап украшал страховочный слой сваленного, как войлок, меха – беднягам приходилось выманивать мышей из нор под ледяной коркой. Коты умели отлично маскироваться, сливаясь с высокой травой, со стволами деревьев, поэтому они видели путника, а путник даже не догадывался о существовании этих замечательных дикуш.

  Чувствуя в путнике чужака, природа оказывала Франку свое безмолвное сопротивление.

  Под ноги попадались камни с острыми краями, о которые еретик едва не поранил пальцы ног, торчавшие из краденых цыганских сапог, давно разорванных по шву. Ежи сворачивались в игольчатые шары и бросались на Франка, как на вражескую амбразуру. Заросли меловых папоротников закрывали глаза резными вайями, и он шёл, не видя дороги. Солнце пряталось за тучи, а если и выглядывало ненадолго, то дробилось и блекло в сетях буковых крон, становясь дырявым решетом. Мхи упрямо оказывались на южной стороне стволов. Запинаясь и спотыкаясь, беглец добрался до небольшой, идеально круглой, но абсолютно лысой поляны.

  На ней стоял валун, серо-коричневого цвета, со сколами и трещинами. Одна из трещин причудливо напоминала вилочку о трех зубцах. Из щелей прорастали мелкие, бледные, некрасивые верески и один малюсенький папоротник. В левом углу камня валялся обглоданный турий череп с рогами.

  Франку стало жутко. Он обожал черепа, но и от лысой полянки, и от валуна веяло угрозой. Чьему темному культу посвящен сей алтарь?

  Но страх пропал, и, успокоившись («это все нервы!»), встал на самую вершину горы и долго стоял, смотря на лежащие перед ним Турьи Реметы. Взгляд его был строг, а руки жестко скрещены. Именно здесь Франк решил, что Библия несколько устарела, надо написать новую. Первые строки «Книги слов панских», или, как ее называли противники «фраников», «Библии баламута», влетели ему в голову именно тут, при помощи турьего черепа, почитавшегося мольфарами (колдунами, искаж., латин.) – «вещуном и вдохновителем».

  Обрадованный своим величием, Якуб снял феску, будто приветствуя закарпатское селенье, и начал спуск. При этом, правда, он зацепил край куртки о шипы, оставив клочки войлока. Шиповники, терновники и крыжовники «обожали» его, липли, льнули, ластились. Дальше с ним начало твориться нечто непонятное.

  Спустившись в село, первым дело направился почему-то к костёлу (его недостроенный шпиль виднелся издалека с горы), немного вздремнул на прохладной скамье темного дерева, вдыхая армат восточных благовоний, напоминавших ему Турцию. Потом, очнувшись с тяжестью в сердце, которая всегда терзала Франка, стоило ему увидеть во сне что-нибудь дурное, он начал озираться по сторонам. Вокруг статуи Мариам горели низкие толстые свечи, пламя их колебалось, лицо ее казалось ожившим, а взгляд грустным.

  На мгновение ему даже почудилось, будто с бледной щеки скатилась слеза – или таков был замысел неизвестно скульптора?!

  – Аттика Кадиша! (Предвечный), Малка Кадиша! (Святой Царь, ивр.), Шхина! – озарило еретика. Бездна прельстительных замыслов стремительно раскрылась перед ним, словно новые ворота в неведомые дали. Ведь для людей Эдома (так он называл христиан) его соплеменница Мариам была Ясной Панной, а именно она соответствует одной из ипостсей Б-жества, Ш"хине. В мистико-эротических стихотворениях, написанных на иврите средневековых книжников, она зовется Альма , Бетула .

  – Отныне, Айяла (Лань, излюбленный образ каббалистов и суфиев), я буду твоим верным слугой, – поклялся Франк, – и приведу к вере Эдома твой народ, чтобы он помнил твою чистоту и красоту.

  Франк начал бормотать обрывки странных молитв, откуда они взялись – сам не знал, из прапамяти, наверное, из недоученных уроков в хедере, из семейных церемоний, из экстатических восклицаний, обращенных к той самой Гвире – внучке Берахьи Русо. Отношение Франка к этой девчонке колебалось от ярости и злости к нежности и экзальтации, ведь при всей своей наглости Гвира, сама того не зная, помогла ему разобраться со стариком Берахьей, нечаянно его отравив. Разве ее маленькими ручками, перепутавшими чаши с зельями, не проявлена высшая воля?!

  Теперь, представляя себя в роли Берахьи, а в роли Гвиры – свою будущую дочь, Франк понимал: это для него слишком мало. Кто эти «денме»? Провинциальная секта, полу-веры, чья казна пустеет, а влияние ослабевает год от года. Скоро они станут никому неинтересны и превратятся в обыкновенных турок. А я не для того 5 лет к ним стучался, интриги проворачивая, чтобы ношение этой засаленной фески стало единственным моим достижением! Все это ничтожно по сравнению с новой религией, замысел которой Франк разрабатывал буквально на ходу, в горах, а окончательно сформулировал в тепле уютного костёла. Эта концепция, позже получившая название «дат», воображалась Франком как универсальная, абсолютно новаторская, разумная вера, которой еще никогда никто не придумывал. Религия new age. <А что придумаете вы, прошатавшись по горам пару недель, питаясь брусникой и черникой с гадючьим филе, да изредка – мясом белобрюхих ежей? Небось, не меньшую ересь! >

  Особое место в новой ереси Якуба Франка отводилось «вечной женственности», отождествляемому со Шхиной (спустя примерно век возрожденной в России философом Соловьевым, одним из переводчиков и интерпретаторов Каббалы). Поклонение этой ипостаси Франк перевел из оккультной – в самую что ни на есть эротическую плоскость, в оргии, где блуд и святость стали синонимами, а добродетель – непременно с прилагательным «оскверненная».

   – Народ израильский вижу я в образе прелестной девицы, пережившей бесчестье, – говорил Франк. – Прошла ночь, наутро косы ее уже убраны в «рога» (по-женски, она больше не может появляться на людях с распущенными волосами) и завязаны турецким платком. Рубашка ее замарана кровью и брошена в ушат, на белой коже темнеют синяки. За нее и стыдно, и жалко, но ее надо любить, ибо она – у Всевышнего одна из любимейших. Простим грех ее, грех вынужденный, ибо грозили смертью враги ее, но оставили душу в поруганном теле.

  Франк никогда не отличался красноречием, он не оратор но, все, что он растолковывал, подразумевало пласт мистики. Где и каждый получал возможность толковать по-своему. Мне, например, это образ напомнил средневековые католические миниатюры, изображающие синагогу, как «неправильную церковь», даже «анти-церковь», аллегорической женской фигурой в грязном и рваном одеянии (ветхость ткани означала непригодность завета Моисея), с головой козла (атрибут чернокнижия), с колеблющимися чашками весов (вместо равновесия). Могла б выйти сентиментальная картинка в духе мессианских христиан – еврея осенило в костёле! Увы, ее омрачает затертый мотив плагиата....

  Остановимся и вспомним: Франк предпочитал не создавать свои, а трактовать идеи, высказанные задолго до него. Идеи эти должны были хорошенько «отстояться», чтобы к ним привыкли и воспринимали уже не ересью, а вполне нормальной богословской мыслью. За то, на чем Франк сделал себе имя, используя как само собой разумеющееся, пострадали его предшественники. Но история помнит Франка, а их – только дореволюционная энциклопедия Брокгауза и Ефрона. <... Еще в начале 18 века, в Измире появился нищенствующий каббалист Нехемия Хайюн. Родом он из Сараево (ныне Босния и Герцеговина), много скитался, нигде не уживался, ища какую-ту «правду», не умея объяснить толком, в чем эта его правда состоит и где ее следует найти. В Измире жили родственники Шабтая Цви, хранившие небольшую, но ценную коллекцию книг и рукописей каббалистической тематики. Они боялись, что ради обладания этой коллекцией их могут убить фанатики из секты «денме», и хотели передать несколько книг совершенно посторонним людям. Нехемия получил от них рукопись, «Мехемнута де калла», приписываемую своему кумиру. Принадлежала ли она руке Шабтая или ее автором был один из учеников – доподлинно неизвестно. Рукопись была странная – именно поэтому возникли подозрения, что автором ее вряд ли мог быть Цви.

  Вероятнее всего, это придумал Авраам Кардозо, теоретик саббатианства, сам, кстати, еретик умеренный, потомок марранов. По крайней мере, содержание рукописи и то, что она попала в поле зрения в 1708г., а Кардозо умер двумя годами раньше и его ученики успели сильно ее подправить, указывали на Кардозо. Он пришел к выводу: евреи верят неправильно. Вместо Единого Б-га надо выделить несколько ипостасей («парцуфим», ивр.). Одна, предвечная, Аттика Кадиша, Святой Старец,, сотворила мир и не вмешивалась в него, другая открылась евреям в своем царственном сиянии из ежевичного или тернового куста – Малка Кадиша, Святой Царь. Третья «парцуфим» – Шхина, виделась средневековыми каббалистами в образе прекрасной женщины, символизирующей душу, спешащую на встречу с возлюбленным – то есть с Царем. Эти образы встречаются в суфийской поэзии, их нельзя назвать сугубо иудейскими.

  Это очень близко к христианской доктрине триединства, но прямо признать Кардозо не рискнул – назвал ипостаси «тремя узлами веры», постоянно прибавляя, что они – всего лишь попытка заглянуть в тайну тайн, монотеизма не нарушающая. Невезучий Нехемия Хайюн пытался найти издателя для этой рукописи, но текст некстати попался ортодоксам, произведение было запрещено, а сам он снова оказался в бегах, на сей раз – в Иерусалиме. Однако и там Нехемию не поняли, лишь спустя несколько лет, в 1711, в свободной Венеции, он сумел напечатать крамолу – изменив ее заглавие и переделав. Кончилось все тем, что после счастливого признания в Праге, Амстердаме и Вене, Нехемия Хайюн умер где-то в Северной Африке, неизвестно где именно, примерно в 1730г., потеряв всех друзей и став отцом выкреста>

  Франк, идя проповедовать свою новую теорию, не мог не догадываться, что предлагает евреям «веру на вырост», на будущее, считая, что ему предстоит «терпеть муки и поношения», а может, даже погибнуть от рук наемных убийц, недовольных его пылом. В минуты экстаза он сравнивал себя с Мартином Лютером, с Уриелем д"Акостой.

  Tenże Bóg w trzech osobach naturą nierozdzielny – запишут позднее в «символ веры» Франка. Разве от этой фразы прямо веет глухими коридорами иезуитского коллегиума?! Представить столь дикую для иудейского сознания мысль в устах еврея, пусть еретика, пусть не соблюдающего, пусть знакомого с католичеством – ужасно. Но, несмотря на ее кощунство, идея Франка (точнее, Кардозо в интерпретации Хайюна) – гениальна. Да, раввины будут звать его – «ахер» (буквально – другой, иной). Инакомыслящий. Диссидент. Но для многих «ахер» – тот, кто служит «ситра ахара» – другой стороне бытия. Ничего, у него есть одно маленькое оправдание: Франк искренне поверил в свою старую новую теорию, что автоматически превратило его из беглого сектанта в миссионера и революционера. Да, в Великой Французской революции примут участие его дети и ученики, сам Франк к тому времени возляжет на смертный одр и только успеет шепнуть им «кое-что», но почву готовил он, еврейский Вольтер. Недаром друг просветителей, зачинатель еврейской Хаскалы (просвещения), Моисей Мендельсон, держал в ящике стола портреты Цви и Франка. Правда, он их при гостях убирал – в новую эру они уже были фигурами нон грата.

  11. Сатановский экзархат*, Чертковский диоцез*

  *– единицы территориального деления, принятые в католической церкви.

  Сатанов и Чертков – украинские города, старые гнезда саббатианской ереси. Названия получили за стойкое сопротивление жителей во время войн – Чертков мужественно оборонялся от турок в 17 веке, а Сатанов в древности оказался последней точкой расширения Рима – легионеры решили остановиться здесь.... И правильно сделали. А вФранк останавливаться не умел.

  История «фраников», или «зоаристов», или «авраамитов» – это большое уголовное дело, точнее, ряд уголовных дел. Первое дело на него завели в 1756 году, из-за инцидента в подольском местечке Лянцкорунь над Збручем (Лянцкорне, Лянцкорно, Лянцкоруново). Тогда Лянцкорунь переполняли съехавшиеся на большую ежегодную ярмарку купцы, среди которых оказалось несколько евреев, состоящих в секте Франка (тогда еще мало кому известной). Арендовав скопом на несколько человек номер в дешевой гостинице или ближайшее подсобное помещение (сарай, овин, ригу, конюшню – везде пишут разное), еретики совместили командировку с тайным ночным ритуалом. Об этом мог никто не прознать, но, некто любопытный, заметив, что из щелей сарая пробивается яркий свет, слышны веселые голоса, мужские, и один женский, стонущий, умоляющий, решил подсмотреть. Позже этот случайный свидетель рассказывал, что голые женщины били голых мужчин плетками, бичами, кнутами и даже длинными ужами (живыми или мертвыми, сушеными или свежеумерщвленными?), розгами, садились на них верхом, заставляя скакать на четвереньках, выкрикивая при этом еврейские молитвы и праздничные песни. В углах стояли светильники в виде ямкоголовых змей, а сам Франк сидел на кресле («драконе»). По его жесту огни гасились, падала тьма, сектанты разбивались по парам (чужая жена с чужим мужем, или чужой муж с чужой женой), и начинался блуд невиданный. А в королеве оргии, танцевавшей с короной на голове, этот вуайерист узнал жену раввина из соседнего городка (какого конкретно, не уточняется). Женщина славилась своей красотой, но была, как гласят источники, лишена скромности. Сорвав со свитка Торы золоченую корону, Франк водрузил ее на голову этой женщине, называл ее Шхиной, пел и плясал вокруг нее, крича, что на него спустился дух многогрешного царя Давида. Еретики среди ночи ударили в музыкальные инструменты, так, что собаки со всех окрестных сел выли от ужаса и долго не успокаивались. В конце оргии Франк начал исступленно целовать красавицу , уверяя, что в ее лице он целует «мезузу», охранный миниатюрный свиточек, что прибивается к дверному косяку, и вошел в такой раж, что несчастная уже полагала себя полностью обесчещенной. Наутро ее вернули мужу, убедив, будто, сделав королевой праздника, оказали женщине высокую честь и за это она будет непременно вознаграждена – тем самым золоченым венцом с каменьями.

  Было это на самом деле или оппоненты приписывали секте Франка то, что ожидали от них? Если вся вина их состояла в экстатических выкриках и в том, что мужчины танцевали в обнимку с женщинами – «франики» подлежали суду религиозному, за нарушение предписаний веры, но не светскому. Несмотря на это, возмущенная толпа, связала Франка, как гуся, и потащила к польским властям, которые его сначала арестовали и допросили, но без пристрастия, потому гнев евреев вскоре утих, все разошлись спать, и никому из поляков не хотелось погружаться в чужие склоки.

  У арестованного полагается изъять личные вещи, поэтому, покопавшись в карманах, он достает забытый уже турецкий паспорт, на следующий день Франк пересекает границу – все близко, да еще и на казенный счет прокатился. Его адепты, задержанные во время скандала, отданы на поруки раввинам, а старостам общин велено следить за ними в оба и в случае чего немедленно сообщить властям. Чиновники спешат рассмотреть дело секты, пока ее лидер навсегда останется в Турции, считая, что он не посмеет вернуться в Польшу, боясь попасть под суд, и не окажет давление на свидетелей.

  Как бы ни так! Уже в марте 1756, через несколько месяцев, Франк снова пытался перейти нелегально польско-турецкую границу – соскучился! Остановили его у местечка Копыльничи, но, проверив документы, отпустили на все четыре стороны, а один чиновник ласково посоветовал ему не появляться в пределах Польши до окончания расследования. Мало ли...

  Спустя некоторое время аналогичный донос поступит на сектантов в городе Сатанове. После этого о Франке стали шутливо говорить, дескать, он принадлежит к Сатановскому экзархату, а когда конфликт между еретиками и ортодоксией разгорелся в Черткове, тут совсем стало очевидно, кому он служит. Для случайных совпадений слишком много – и Сатанов, и Чертков!

  Но еще большую рекламу сделал ему раввинский суд, вынесший отлучение (херем) всем, кто привержен идеям саббатианства, и запретил изучение «Зогара», причины помешательства многих мистиков, всем, не достигшим 30 лет. Чтобы утвердить это, раввины со всей страны съехались в Константинов – или Старо-Константинов, исключительно для него, дерзкого молодого человека! Но, вместо того, чтобы самим бороться с распространением ереси, они предпочли взвалить расследование на светские власти, которых Франк тоже не слишком интересовал. Речь Посполитая уже агонизировала, не за горами ее первый раздел 1772г. Дело постоянно замораживал, возобновляли, привлекая новых свидетелей, и, чем дальше это тянулось, тем выгоднее это было для секты. Вслушиваясь в каждое слово, светские чиновники, на коих возложили роль инквизиторов, не верили собственным ушам и постоянно переспрашивали, так ли они поняли допрашиваемых, не закралась ли в их слова ошибка? Некоторые даже незаметно пощипывали себя, дабы удостовериться, не снится ли им это дело, отдающее одновременно и «Декамероном», и «Молотом ведьм»? Благочестивые уважаемые евреи, многодетные отцы и матери, стыдливо опустив глаза в пол, признавались – добровольно, без внушений и пыток, они участвовали в возмутительных оргиях, беспорядочно совокуплялись в темноте с лицами всякого пола и даже с животными («гашение огней», перекочевавший позднее в русские секты «хлыстов»). Порядочные на первый взгляд люди, оказывается, исполняли ритуалы черной магии, создавая себе «летающий трон» и улетали на этом «троне» аж на Кальварию (Лысая Гора в Львове, ближайшая к ним) и оскверняли кладбища. Околдованные, они танцевали нагишом на крышах склепов праведников, вырывали из могил черепа и кости, бегая на четвереньках (Франк внушил им, что они – голодные шакалы и должны есть мертвечину). Бросалась в глаза одна странность: почти все участники радений, плача, уверяли, как по сговору, хотя они могли никогда не видеть друг друга, будто лично ни в чем не виноваты, втянуты обманом.

  Они не признавали себя соучастниками преступлений, предпочтя удобную роль невинных жертв коварного гипнотизера. Твердили, якобы Франк им буквально вкладывал чужие, срамные мысли, притягивал их, словно кобра кролика, и не отпускал до тех пор, пока не будет отдано все самое лучшее.

  Избиение плетками и ужами – рядовое явление для восточных мистерий, да и для христианства тоже – еще совсем недавно города Европы сотрясали шествия кающихся с бичами и кнутами. А для египетского шоу «Изида собирает Осириса по кускам» жрец сам себя кастрирует – не понарошку! А крючья, продернутые йогами через кожу спины? Подумаешь, стегнули сушеным ужом по толстой заднице!

  Обмен женами?1 Но это придумал не Франк, все уже практиковалось задолго до него, а ныне даже показывается по телевизору – как раз вчера на канале «Перец» шла программа с аналогичным названием, и никто не поперхнулся.

  Еретиков обвинили по совокупности – зная, что они аморальны, подозревая куда большие вины и провинности, но, не умея точно доказать это. Вместо суда – шоу с участием общественности и ангажированных свидетелей, каждому из которых, по слухам, Франк лично платил за «красивые» подробности в показаниях, чтобы все увидели – это фарс, умная пиар-акция, и весть о нем разнеслась далеко....

  Хотя Франк – естественно, большой грешник. Перечислять ошибки ересиарха – занятие утомительное. Прежде всего, Франк был сластолюбец – во всех возможных и невозможных смыслах этого слова. Особой его привязанностью пользовались перезрелые абрикосы, персики и груши, которые приходилось подбирать на турецких базарах поздними вечерами, и ссориться из-за пары сочных плодов с окрестными нищими. Лакомился персиками и абрикосами постоянно, сырыми, сушеными, вареными в соку и в сиропе. А еще просил запечь горстку нежных плодов в шматке теста или в сыре из козьего или овечьего молока. Кроме абрикосов и персиков, он чувствовал смутную тягу к крови.

  Заходил в закуток резника, любовался капающими черными сгустками из перерезанных куриных шей, иногда в экстазе, с полузакрытыми глазами, слизывал свежие капельки с оставленного ножа, но страшно смущался, если кто-то это видел. Кровь – это не только прихоть гурмана, это еще и исток неимоверной похоти Франка, его помешанности на девственницах. За их кровь был готов платить золотом, и нередко спускал все добытое на покупку какой-нибудь маленькой, испуганной девочки из нищего предместья. Жертв он искал сам, никому не доверяя, отправлялся высматривать, вынюхивать, предпочитая некрасивых.

  В нем постоянно жил кто-то еще, «йецер ха-ра» на иврите, или «йецер горо» на идише, злое начало, существо, клонящее к греху и не позволяющее этим грехом остаться довольным. Франку непременно хотелось сделать нечто чудовищное, мерзкое, гадостное, и он никогда даже не пытался противостоять этому таинственному «нечто». Местом совершения своих мерзостей Франк выбирал кладбища. Так учили его не только «денме», но и собственный опыт. Мальчишкой впервые насладился своей сверстницей поздним вечером на заросшей одуванчиками могильной плите, и до конца жизни не мог отделаться от бесстыдных мыслей при виде гробов, крестов и склепов. Казалось, будто земные правила не распространяются на миры мертвых, где можно поступать как хочешь, ничего не стыдясь и не боясь. Странно, что извращенное восприятие не превратило Франка в некрофила – к покойницам, даже очень красивым, только что погребенным, не разложившимся, в полупрозрачных легких платьях, он не чувствовал никакой страсти, мечтая о живых, теплых, с бьющимися жилками. Прикоснувшись однажды к мертвой женской груди, Франк ощутил пустоту и отвращение.

  – Лягушка – сказал он и вышел из кладбищенской омывальни, больше туда никогда не заглядывая.

  Та, первая его девочка, запомнилась навсегда, особенно то, как он сорвал с ее шеи грошовые самодельные бусы, несколько грубо обработанных, неровных шариков бирюзы, и истертая нить порвалась, бирюза рассыпалась по белому, замшелому камню и затем он вместе с этой девочкой искал их.

  – Это от демонов – сказала ему тогда девочка, наивно не осознавшая, что сама уже оказалась в жуткой власти другого демона, и ото всех них амулетов не навешаешь.

  Кровь ее на вкус напоминала сгущенный донельзя сок калины . Его

  изредка давала Якубу мама, когда тот поправлялся после болезни. Он все время думал, где бы достать этот тягучий, приятный сок, и наконец-то отыскал, слизывая волчьим языком кровь с ног девочки, имя которой забывчивый Франк быстро запамятовал, а вот вкус крови на коже преследовал его и на смертном одре. Ничего не было его слаще, этой изумительной вкусной крови. И эта тема проходит кровавой нитью через всю его жизнь. И феска у него тоже была кроваво-красная.

  Историки уверяют, что именно там, в Хотине, прячась после скандала, Франк обратился в мусульманство, но, если бы он не переменил религию еще юношей, кто дал бы ему турецкое подданство? Скорее он подтвердил выбор, сделанный ранее, и, прося у турок поддержки, напирал именно на свою миссионерскую роль в Польше. На это намекает и новое название своей секты Франка – авраамиты. Турки, однако, его не поддержали, несмотря на то, что идея проповеди религии Общего Истока, заложенной еще Авраамом, не потеряла своей привлекательности и поныне.

  В это время Франк вырабатывает свою новую доктрину, ожидая решения суда, который все никак не состоится, и настойчиво ищет новых союзников.

  Никакой иной мощной организации, кроме католической церкви, ему не известно. Злой рок тащил еретика в раскрытую пасть кобры, к бискупу (архиепископу) Дембовскому....

  12. Короткая дружба иерарха с ересиархом.

  Якуб Франк сначала сжёг Талмуд, за что ему обещана кара, а затем выступил на Львовском диспуте с заявлением, будто бы евреи пили христианскую кровь в ритуальных целях. Все это стало возможным благодаря организационной, материальной и аморальной поддержке, оказанной ему католической церковью. То, что, вероятно, Франк был вампиром, «опырем», – добавляет этой истории пикантность.

  Николай Дембовский, католический иерарх, человек образованный, находящийся на пике церковной карьеры (бискуп, или архиепископ Подолии), потомок старинного дворянского рода, вдруг начинает общаться с малограмотным еврейским сектантом. Пишет о нем трогательные письма – нет, не в раввинат, не с просьбой «заберите своего еретика обратно!», а Папе Римскому, королям, европейской аристократии, убеждая оказать «новому мессианскому движению всестороннюю поддержку», а с самого Франка снять «все обвинения и наветы». Чем еретик подкупил важного церковника? Неужели у них обнаружились точки пересечения? Демонология, например, ведь Дембовский слыл неплохим экзорцистом....

  Дружба скорпиона и гадюки, где скорпион не может не жалить, такова его работа, а гадюка обязуется шипеть и кусаться – охарактеризовал их взаимоотношения один язвительный аристократ. Остается только удивляться, почему они до сих пор не отравили друг друга? Не успели, наверное.

  Обстоятельства знакомства с Дембовским благополучными не назовешь. В сложные годы, 1756-57, Франк метался, как барсук в клетке. Он суматошно ищет вход к католическому духовенству, считая, что они обязаны защитить его от преследований бывших единоверцев. Распря с евреями не унималась.

  К Дембовскому пришла мерзкая бумага, обвиняющая одного из адептов Франка в колдовстве и порче панских посевов, а это уже костер. Не столь давно, в 1738-м, богатом на аутодафе, в деревне Гуменец (в Подолии) сожгли «колдуна». Никто не исключал, что это не произойдет со всем чужим евреем подозрительной наружности и не менее подозрительных занятий (так власти характеризовали сектантов). А в 1740-х осудили «ведьму» Марию Рац в Ужгороде, и пожар, перекинувшийся от ее костра на старинную церковь, едва не спаливший весь ужиный город, оставался в памяти и десятилетие спустя. Таковы реалии «просвещенной» эпохи, и Франку со сподвижниками ничего хорошего грядущий светский суд не обещал (и небесный суд тоже).

  Неизвестно, как развернулась бы эта драма, может, Франк разделил бы судьбу бедной девушки из Ужгорода, если б не поспела помощь.

  В лице обаятельного законника, архиепископа Николая Дембовского, жившего в городе Каменце-Подольском, выполнявшего «по совместительству» пастырский надзор за приходами Львова (это потом очень пригодиться). У него сохранились светские связи и небесполезные знакомства среди влиятельного духовенства, а кроме этого, Дембовский соглашался изгонять бесов. Разъезжая по епархии, он сталкивался с народными суевериями, с сектами, с толками, ничего не страшась.