Текст книги "Самолётиха (СИ)"

Автор книги: Юлия Гордон-Off

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)

  – А ну, стоять! Старшина! Я приказываю! Как старший по званию!

  – Не вижу здесь такого! А расхристанный пьянчужка мне приказывать не может! – И зашла в наше купе. Поезд едва двигался, поэтому слышно было прекрасно. Наши соседи оба были на месте, и полковник предвкушающе ухмылялся. Тут с рёвом медведя, которому отдавили причинное место, отъехала дверь и не знаю, что хотел сказать капитан, но схваченный за ворот тут же оказавшийся намотанным на кулак полковника, только сипел выпучивая глаза...

  – Смирна-а-а! Дрянь летучая! Всё и мозги пропил?! Сокол!... Ноги не держат?!... Привести себя в порядок! Зайти и доложить! Две минуты! Пшё-о-ол!! – И вроде просто отпустил капитана, но тот вылетел в руки уже столпившихся в коридоре собутыльников. – Дверь прикрой! Воняет...

  Буквально через минуту в дверь постучали и вполне стоящий на ногах застёгнутый, при ремне и в шапке капитан уже докладывал:

  – Товарищ полковник! Ваши замечания устранил! Разрешите быть свободным?

  – А извиняться за хамство у лётчиков не принято?

  – Извините! Товарищ полковник!

  – Да не передо мной, а перед главстаршиной...

  – Простите! Товарищ главстаршина! – я даже не стала смотреть в его сторону, вот ведь урод пьяный!

  – Идите и не нарушайте... – Я словно наяву почувствовала, что каждая его шпала в строю их ряда рояльных рубиновых клавиш на тёмно синем фоне петлиц это годы в строю и командование тысячами людей в том числе и в настоящих боях. И повешенная у двери шашка – это не для парадов, её в руке крепко держать умеют... А гудёж в нашем вагоне как отрезало и капитан мне в коридоре встречался, расходились молча, и нормальный вроде, так какого беса водку в себя льёт, если мозги отшибает?... Не понимаю я мужчин...

  Вообще, наши соседи совсем не были аскетами, и вечерком ходили посидеть в ресторан или к товарищам, и приносили свежий запах водки, но вида человеческого не теряли. А уж днём были такими замечательными рассказчиками. И если полковник больше рассказывал про природные и этнические особенности мест, где ему пришлось побывать, а мотало его как товарища Сухова из замечательного фильма. То ветеринар больше рассказывал про лошадей, которых он, похоже, любит до безумия. Сейчас они ехали встречать эшелоны с присланными из Монголии лошадками...

  – Представляете, им даже фураж не заготавливают, они сами из-под снега себе траву выкапывают. Маленькие вроде, мохнатые, а выносливые, двужильные. Но на рывок слабы. Вот тяжеловоз может и три тонны с места взять и тянуть даже, но не долго и кормить его нужно зерном, а не сеном. А эта может тонну и сдвинет, но лучше пудов полста, вот их тянуть будет без остановок и на сене. Тяжеловоз со своими тремя тоннами уже выдохнется через день другой, а эта так и будет свои полста пудов переть и прокормит себя сама и в снегу переночует. Вот только они ж совершенно дикие, чтоб запрячь, её поймать в табуне сначала надо. А их ещё и не подковывают, так всю жизнь без подков и бегают... Вообще намучились мы с ними первый раз... А знаете, они ведь к немцам и румынам в руки не даются. Да-да! Представляете! Как определяют? Может по запаху, но к нашим выходят, даже если где в окружение попали и коноводов убили. А говорят, животное – не разумное... Да их больше людей жалко, мы то свой крест выбирать можем... Э-э-эх...

  А мы с Верочкой распевали песенку, которую Сосед мне показал:

  ... Дорога, дорога!

  Ты знаешь так много,

  О жизни совсем не простой...

  ("Любэ" Дорога.)

  Ей очень нравилось. В своё время мама Вероники прослушала Верочку и сказала, что у ребёнка абсолютный слух и ей обязательно музыкой заниматься. И голос у неё очень хороший, не пискля детская, а почти взрослый, глубокий даже. Вот только теперь как быть с тем, что руки нет, даже не знаю, есть ли музыкальный инструмент под одну руку, как ни вспоминала, везде двумя руками играть нужно. Даже несчастный «треугольник» одной рукой держат, а второй по нему ударяют... Есть, конечно, на рояле пьесы для одной руки, но это же только ещё больше ей напоминать о её руке... Даже не знаю... А ещё песенки Никитиных «Брич-Мулла» и «Песня о королевском бутерброде». Вообще, «Брич-Мулла» вышла под впечатлением рассказов полковника о Туркестане. А вот песенку «про бутерброд» посоветовал Сосед, когда я с ним обсуждала то, что Верочка с удовольствием поёт. Песня интересна тем, что она вообще на два очень разных голоса и у более высокого довольно сложный вокал. Я, если честно, едва могу эти места пропевать, а у Верочки получилось почти сразу в рваной манере некоторые буквы петь...

  ... Тот час же короле-ева

  Пошла к Его Вели-честву,

  И как бы, между про-очим,

  Сказала невпо-пад...***

  В общем, немного потренироваться и можно петь на два голоса. Только инструмент всё равно нужен, а я кроме ксилофона моего не играю ни на чём. Сосед сказал, что ему под мои пальцы приноровиться сложно очень, что стучать всей рукой и отдельными пальцами на клавиши правильно нажимать, разные вещи и моторика, пока, по крайней мере он не берётся... Но вообще, это вариант занять сестрёнку. Только не хотелось бы это её основным делом ставить... Ведь даже если сейчас она распоётся, то у неё через несколько лет начнётся подростковая ломка голоса и неизвестно что в итоге получится. И всё это под ритмичный стук колёс по стыкам рельс, паровозные гудки и неспешные разговоры с редкой суматохой высадки и посадки на станциях. Приближение большой станции в вагоне событие. В Горьком мы с Верочкой пошли в вокзальный ресторан кушать. Лучше бы и не ходили. Я сразу вспомнила волшебную кормёжку в учебном отряде. Вообще, так портить продукты, это ведь далеко не каждый сможет. Одно дело недосолить немного или пережарить, а когда банальная греча превращена в нечто невообразимое, что гречу определяешь только по виду и цвету. И ведь война идёт и пища – это тоже ресурс, то, что как деньги или патроны, а тут всё или почти всё идёт на помойку...

  Вот, бурчу уже... Это старикан – Сосед в голове прижился... Но выйти на морозец, ножки наши размять, а мы ведь ещё и девочки, нам нужно приготовиться, волосы поправить, одёжку в порядок привести, и чтобы всё у нас было самым-самым... Вообще, скука в поезде, это что-то запредельное. Я бы наверно нашла чем себя занять и не страдала бы сильно, но вот нужда развлекать и находить занятие для сестрёнки это задачка не для слабых... До цели нам в принципе изначально было как от Ленинграда до Москвы, но не по времени. Вначале мы ехали довольно бойко, а вот с ночи стали пропускать поезда и не встречные, а попутные, когда мы стояли или тихо тащились по какому-то отводку, а мимо неслись в нашем направлении эшелоны и поезда. Не скорый и не литерный у нас поезд, увы...

  И, наконец, выгружаемся...

*– имеется ввиду старый советский анекдот: Лежат на прилавке венгерский бройлер весь такой упитанный и пышный, а рядом весь синий тощий какой-то цыплёнок за один рубль и пять копеек за килограмм. Бройлер не выдерживает и спрашивает у цыплёнка: – Милейший! И как вам вообще не совестно здесь рядом со мной, таким упитанным и красивым такому синему и страшному лежать? – Зато, я сам дошёл и своей смертью умер...

** – из «Бородино» М. Ю. Лермонтова, если кто забыл.

***– изумительная песенка. По ней ещё мультфильм сделали. А как там Татьяна Никитина восхитительно поёт! К слову, и «Брич-Мулла» ничем не хуже, хоть там и нет таких вокальных изысков.

Глава 41

17-е января. Саранск-Черемзинка

  Первое мой впечатление, это пронизывающий ветер. Оказавшись на продутом перроне в пару и дыму от паровоза протаскивающего состав по соседнему пути я осознала, что так увлеклась дорогой и фактом достижения цели, что, прибыв в пункт назначения, стою и не знаю совершенно, что же теперь нам делать. Ираида дала мне адрес какой-то знакомой, но, как я поняла, это даже не её, а чья-то знакомая, то есть это от безысходности, что никого другого в этих краях она не знает, и не нашла, так, что оставим это на самый крайний случай. Вот в Оренбурге, куда мы собирались в училище, нас бы встретила и обиходила её родная тётя, младшая сестра её отца, а ещё там же живёт её двоюродная сестра по матери, с которыми по поводу нашего приезда уже даже созвонились и предупредили. Но, не сложилось... А сейчас с вокзала надо куда-то двигать, вот только, куда? Куда мне податься? Если бы я была одна, то наверно просто пешком пошла, город то не большой. А вот так с девочкой на руках? Всё! Взяла себя в руки, как Сосед говорит, холодными ладошками за тёплое Ай-Яй-Яй...

  – Верочка! Ты можешь сумку взять? Она пустая почти...

  – Хорошо! Мета...

  – Иди за мной!

  В одну руку чемодан, за спину один мешок, в другую руку второй, и меленькими шагами к зданию вокзала. Фу-у-ух! Хорошо, что здесь добрая душа скамейку поставила. А теперь быстро думаем, что нам делать!

  – Мета-а...

  – Да! Лапочка!

  – Я в туалет хочу...

  Так! Спокойно! Она ребёнок! Надо, кому-то вещи под присмотр оставить...

  – Я поняла! Чуток потерпишь?

  – Чуть потерплю...

  – Тогда за мной! – Второй рывок со всей поклажей, уже внутри вокзала, тут вроде зала ожидания. Вот майор какой-то, лицо вроде хорошее:

  – Товарищ майор! Разрешите обратиться? Главстаршина Луговых.

  – Чего вы хотели?

  – Вы не позволите вещи под вашим присмотром оставить, мне сестру нужно в одно место сводить?...

  – А сама она не сможет сходить?

  – Не сможет. Так как?

  – Если не долго.

  – Минут в десять уложимся...

  – Добро...

  Это ещё одна из проблем. Летом будет проще, одежда другая. А вот сейчас в зимнем, одна Верочка даже в туалет сходить не может. Она старается, но это физически не сделать, если вы себе представляете девичью одежду. Вот! А где здесь места сокровенные? Надо было у майора спросить, но недовольный он какой-то, спросим у других. А Верочка уже кривится, на холодном ветру резко в туалет захотелось, как замёрзла немного. Удалось всё найти и сделать. И почти не заставили ждать смурного майора.

  Пришли, я его поблагодарила и усадила Верочку с вещами поблизости, а сама пошла справки наводить. Приехали мы в самую невообразимую рань. В Москве ещё четыре утра, а здесь на час раньше, а может и нет, часы я не перевела, надо будет здесь уточнить и перевести если нужно, ведь почти строго на восток ехали. Рань жуткая или ночь ещё, людей почти нет, а может здесь их вообще не много. Со всего поезда нас человек шесть вышло из всех вагонов. Народ ещё спит, даже те, у кого глаза открыты ничего толком ответить не могут. Сосед предложил найти военного коменданта, у него должна быть вся информация, не так велик город, чтобы он таких простых вещей не знал... Сосед был прав, а вот я почему-то отказалась и продолжила тыкатся по гражданским. А ведь мне ребёнка скоро кормить нужно. Вот же засада, хоть к этой тётке иди...

  Наконец, нашла место сбора возчиков и попутных машин. С двумя машинами – я быстро поняла, полный облом. Обе машины грузовые и их интересует перевозка груза, а не двух девчонок. Во время метаний по площади выяснила, что нам не так уж и далеко. Сложность в том, что хоть у меня и есть домашний адрес, но будить майора как-то не очень хочется. Ведь путь к сердцу мужчины и просто хорошему к тебе отношению через его набитый желудок, а спросонья любой мужчина это даже не пустой желудок, а считайте два или даже три пустых желудка... На станции оказался кипяток, с которым мы поели остатки наших запасов, настроение сразу стало гораздо лучше. Оказалось, что через пару часов откроется камера хранения, куда мы сможем сдать вещи, чтобы с ними не таскаться первое время...

  Пока сидели и ждали утра, Сосед рассказал дурацкий анекдот, про то, что Верховный Совет СССР решил переселить всех евреев в Мордовию. Но решение не приняли, потому, что так и не смогли решить – как будет называться новая республика: «Евро-Мордовская» или просто «Морда еврейская»... Дурость страшная, но смешно. И даже не название, а само то, что можно взять и переселить кого-то по национальному признаку.

  Дождались открытия камеры хранения, сдали все наши вещи, я взяла только свой любимый планшет, а Верочка одну из кукол и мы пошли к нужному нам майору. Видимо комиссар, очень хорошо провентилировал наш приезд, потому, что майор встретил нас с явным облегчением, оказывается, нас ждали уже вчера, и с утра на станцию уже поехал кто-то нас встречать, но мы с ним разминулись.

  Пока Верочка болтала с дежурным по штабу, проинструктированная не отвлекать и не мешать тому, во что, зная свою сестрёнку, я не очень верю, но чего уж... А я бегала и оформляла свои военные бумажки. Меня зачислили в батальон аэродромного обеспечения семьдесят третьего авиаполка, пока не расписали на конкретную должность, а временно приписали к парашютной службе. Зачислили на довольствие, взяли на все виды учёта. Снова получила втык, что не уплачены комсомольские взносы, но тут же и оформила погашение задолженности за семь месяцев и получила подписи в графе за каждый месяц. К моему удовольствию здесь никого не смущала и не шокировала моя морская форма и даже звание моё определяли без запинки, потому, что основу составляли морские лётчики моего родного Краснознамённого Балтийского флота, а один старший лейтенант даже успел до ранения повоевать на истребителе над полуостровом Ханко. Здесь вдали наша встреча была, почти, как родственника встретить. В общем, в отличие от моих предыдущих первых контактов с флотскими, здесь меня встретили удивительно хорошо, даже страшно. Мимоходом мне объяснили, чем отличаются нашивки морской авиации, что в отличие от флотских белый или серебряный вместо жёлтого или золотого цвет галуна и звезды на рукаве, а ещё, для отличия от военврачей и юристов у галуна голубой кант или просветы, если галунов несколько...

  А потом мы поехали. Здесь в дали от столицы нам выпал самый демократичный транспорт этого времени (пожалуй, только телега Архипа составила бы конкуренцию), потрёпанная до полного изумления газогенераторная полуторка. И на удивление она вполне ехала, а я устроившись в кузове рядом с газогенераторной колонкой даже вроде бы чувствовала от неё тепло, но уж в любом случае, запах горящих осиновых чурбачков мне нравится больше, чем обычный бензиновый выхлоп. Сосед меня поддел, что странно бы слышать такое от начинающей авиаторши, ведь у меня вместо крови в жилах должен теперь плескаться авиационный керосин, дух от которого в его понимании куда противнее бензинового... Я даже задумалась...

  По пути заехали на вокзал за нашими вещами и потом пять десятков километров покоряли заснеженную дорогу. Ехавший с нами и старшим машины, младший лейтенант к моей безумной радости уступил место в кабине сестричке. И хоть температура в ней не отличается от уличной, но хоть обдува меньше. А я с лейтенантом устроилась в кузове. К счастью, кроме твёрдых угловатых ящиков, груз составили и несколько тюков, на которых удалось вполне комфортно расположиться. Перед отправлением я наплевала на требования устава и повязала голову тёплым лазаретным платком без манер, а надёжно и просто по-деревенски, когда закутано почти всё и даже шея. Да и от валенок на ноги бы не отказалась, но это счастье встретилось на моём пути только через пару дней уже на аэродроме. На остановках я вскакивала и бежала проверять, не поморозилась ли моя малышка, тем более, что она вначале умудрилась задремать и ей едва не прихватило морозом щёчки, их побелевшие сквозь слёзы мне пришлось оттирать шерстяным платком и дальше она уже ехала с замотанным другим платком лицом, а на остановках, когда водитель занимался своим дровяным агрегатом и просто останавливался обойти машину и попинать скаты, заставляла её прыгать на месте и вообще шевелиться. Хоть ветер вроде бы стих, и светило шикарное почти южное для нас солнце, но мороз кусался и был ниже двадцати градусов. Хотя в здешнем более сухом климате они воспринимались, наверно, как наши ленинградские минус двенадцать.

  В заснеженной и замершей от мороза Черемзинке, это так посёлок называется, куда мы приехали, нас довольно быстро определили на постой в большую многодетную семью, в дом по Набережной улице. Это оказалось очень удобно и неподалёку от места размещения основной части нашего БАО в землянках на улице Рабочей – фактически окраине посёлка. Как прокомментировал Сосед обстановку, когда мы с мороза отогрелись в доме: «Наверно это одно из тех редких мест, где везде ступала нога человека»... Семья Новиковых не была богатой, жили и без нас очень тесно, в домике размерами примерно шесть на пять метров, не считая крохотных сеней. Метра четыре площади почти в центре занимала русская печь, за ней была загородка родительской спальни, где на двух кроватях помещались бабушка с дедом и Аглая Петровна, одна ввиду убытия мужа в действующую армию. На лавках вдоль стен не только сидели днём, но и спали ночью, а ещё спали на печи, где сверху была оборудована лежанка, и в общей сложности помещались восемь детей, со старшим лет тринадцати и младшим чуть больше годика. Потом выяснилось, что двое из детей не Аглаи, а её умершей в родах родной сестры. С нами в доме стало тринадцать жильцов, но цифра никого не озаботила. Выяснившийся буквально в первый час факт, что мы обе из Ленинграда был встречен с восхищением и уважением и нас приняли со всей возможной приветливостью и расположением.

  Я не хотела тащить с собой Верочку, но она вцепилась в меня, и искать моё начальство мы пошли с ней вместе. Плутать не требовалось, потому, что мы уже заехали сюда в самом начале, но на месте начальства не оказалось, и нас отвезли на место постоя. Сейчас мы дошли сюда буквально за пять минут, и нам не пришлось ждать моего теперь непосредственного начальника инженер-капитана третьего ранга, с тремя полосками среднего галуна на рукаве. Начальник батальона аэродромного обеспечения Малюга Виктор Григорьевич внушал, нет, он ВНУШАЛ, уже одним только своим видом. Не столько высокий, сколько кряжистый с запорожскими усами на широком лице с цепким взглядом из-под широких кустистых бровей, с просто огромными руками-лопатами, и фигурой почти квадратного силуэта. Не знаю, что значит его фамилия, но звучит она как-то грозно и полностью соответствует его внешности. Мне почему-то кажется, что если Малюга встретит в лесу зимой голодного медведя-шатуна, то последний предпочтёт на всякий случай сразу и навсегда стать самым убеждённым и миролюбивым вегетарианцем, ляжет под кустик и будет прикидываться кочкой, только бы на него наш Григорьевич не обратил своего случайного внимания. Во всём его облике словно сквозила такая неизмеримая стихийная мощь, что это вызывало невольный трепет. Но, трепет трепетом, а я сюда служить приехала и пока докладывала, внимание Малюги оказалось приковано к Верочке. Видимо из-за плохого освещения он не сумел оценить мой возраст, и посчитал, что я пришла со своей дочерью, что его буквально взбесило, и он на меня напустился...

  Ну, что сказать... Было сказано довольно много неприятного, но к его чести без ненормативной лексики, только от этого не менее обидного и даже оскорбительного. Испуганная Верочка тихонечко прижалась ко мне, а Григорьевич читал нотацию бестолковой мамаше – авантюристке, которая почему-то думает, что на службе себе личную жизнь устроит, а он этой профурсетке такую нагрузку устроит, что она ничего кроме самолётов и кровати, до которой будет на четвереньках от усталости доползать не увидит... Не, знаю, сколько бы ещё продолжал фантазировать заведшийся Григорьевич, но в очередную пауза вдруг вклинился звонкий голос Верочки:

  – Как вам не стыдно, про мою сестру такие гадости придумывать?! Взрослый дяденька, а такой глупый!

  – Как сестру? – осадил начальник.

  – Так! Сестру! Она старшая, а я младшая, но кричать на нас – Луговых никому не позволено! Так папа говорил!

  – Ты... Это... Не разобрал...

  – Ничего! Товарищ капитан...

  – Ты, если уж сократить хочешь, тогда хоть правильно звание называй, по-сухопутному я выхожу майором.

  – Есть! Майором!

  – Вы значит сёстры?

  – Сёстры.

  – А чего сестру за собой таскаешь?

  – В дом бомба попала. Мы двое остались, где папа не знаем...

  – Дела-а-а... А мне то, что теперь с вами делать?

  – А с нами не надо ничего делать. Я буду служить, а Верочка учиться в школу пойдёт.

  – А... Ну, так даже проще... А чего умеешь?

  – Я вообще радистом служила. Но потом попросилась научиться летать и меня к вам отправили...

  – Да, мне Белоглазов звонил, это про тебя, выходит. Он сказал, что ты будешь служить у меня и выполнять все положенные обязанности, а в свободное время осваивать самолёт и полёты. Так я понял?

  – Именно так.

  – А кем тебя расписали?

  – В штабе не знали, что вы решите и пока приписали к парашютной службе...

  – Да у нас сейчас можно к кому угодно приписывать, считай ещё почти никого нет. Вон только землянки успели вырыть и обжиться чуток. Но нам приказано на нашей базе отделение ШМАС развернуть. Это, хорошо, рук много будет, но к этим рукам бестолковки необученные приделаны, а это уже плохо. А ты у меня главстаршина, после меня третья по званию здесь будешь, старше тебя только старший лейтенант Трофимов и старшина Некрасов. Трофимов мой зам, а Некрасов главный у оружейников и старшина нашего батальона. По всем вопросам снабжения к нему. Так, что раз уж приписали тебя, то принимай парашютную службу. Народ придёт, всё ещё может десять раз поменяем. Но будешь главной по укладке парашютов. Сегодня двадцатое, а с понедельника второго у нас уже должны начаться полёты, меньше двух недель. Смекаешь? Времени на раскачку нет. Завтра с утра на разводе, как штык! Опозданий не спущу! Сегодня тебе ещё день на обустройство. К Некрасову подойди, его землянка от моей третья, он там и живёт... И, это... Не держи зла! Задёргали совсем, а тут ты с дитём...

  Некрасов оказался, словно уменьшенной копией Малюги, что-то в них было очень похожее. Мы с ним познакомились, и он нам выдал довольствие до конца месяца, а это вышло два мешка, которые мы решили пока не брать, а найти санки для их перевозки...

  С аэродрома пошли искать школу, которая оказалась не так уж далеко. Да чего там, от нас до центра посёлка не больше двух километров. И даже застали на месте директора, которая согласилась, что ребёнок должен учиться в школе, посокрушаласть, что у Верочки так сложились обстоятельства, но поставила довольно жёсткие условия, а собственно, почему она должна верить и рисковать, ведь она нас впервые видит, и она подстраховалась от ситуации, если Верочка окажется глупой. То есть, она даёт времени до конца третьей четверти Верочке догнать свой класс, тогда она с ним и закончит этот год. В принципе, вполне щадящие условия, да и Верочке будет меньше времени о своих проблемах переживать. Узнав, что мы будем жить у Новиковых, оказалось, что там даже одна из дочерей Аглаи Петровны теперь одноклассница Верочки и у неё есть все учебники...

  Довольные тем, что все основные вопросы мы так быстро и удачно утрясли, мы пошли к месту нашей постоянной дислокации. Вот уже как выражаться научилась. Дома по деревенской традиции взрослые нам устроили обстоятельный опрос-допрос. Ну, это и понятно, ведь нам с ними, а точнее им с нами, да Бог его знает, как правильнее, нам всем теперь не один день под одной крышей жить. Кроме чистого любопытства, кто мы и откуда, ещё возникли и чисто практические вопросы, о еде, в частности. Я сказала, что нам выдали продуктовое довольствие до конца месяца, а много это или мало, надо смотреть, пока это просто два мешка, которые нужно ещё привезти. Санки из хозяйства мне для этого выдали без вопросов...

  К слову, о продовольствии. Может, кому покажется это недостойной для обсуждения темой, но позволю себе с этим не согласиться. И этот вопрос ещё пару раз вставал перед нами в полный рост, и пришлось его решать, и делать это было весьма не просто. Оказывается за приём на постой военнослужащих семье положено поощрение, в виде выдаваемой муки, но этой муки совсем не много и она не для кормления постояльцев, а именно самим хозяевам жилья. Вообще, сказать, что в тылу жители шикуют и объедаются, будет неправдой, и до войны не было возможности особенно обжираться, хотя большинство явно почувствовали, что стало гораздо сытнее, чем перебивались при царе. А вот теперь призыв «Всё – для фронта, всё – для Победы!» в том числе урезал и без того не особенно роскошный деревенский стол. А наши военные тыловые нормы оказались рассчитаны с виртуозной точностью, они не позволят умереть от голода и выполнять свои обязанности, но надеяться на то, что на свою норму смогу прокормить ещё и сестру – это было от моего незнания этих моментов. Фактически, ситуация, что батальон ещё окончательно не развернулся и не разместился, мне играла на руку, тем, что продукты выдали на руки. А при организации положенного централизованного питания, я должна буду питаться в части, а как буду кормить Верочку неизвестно. И при всём хорошем ко мне отношении, если мне кто-нибудь даст хоть корочку хлеба, эта корочка ведь окажется отнятой у кого-то другого. Но, это дело будущего...

  Сейчас же, мы договорились, что продукты завтра я привезу, и тогда мы посмотрим и предметно обсудим вопрос. Привезённых назавтра продуктов было вполне достаточно, мы договорились, что будем питаться с Новиковыми с общего стола, и они не будут считать это для себя обузой. Но как оказалось, что опять я была наивной и не обладала информацией в достаточном объёме. Оказывается, продуктов получилось так много не потому, что это у нас такая норма снабжения на оставшиеся десять дней января. Фактически мне выдали почти месячный паёк, и не потому, что Некрасов такой добрый или глупый. Он умный и правильный старшина, который выдал мне всё, что положено по моему продаттестату, то есть с седьмого числа у меня пять дней лечебного отпуска, в который мне положена практически двойная тыловая норма. И дальше до конца месяца, ведь всё время у Смирновых я никакого довольствия по аттестату не получала. И всё это, к счастью, я узнала заранее, а не столкнувшись с этим в лоб. Из обстоятельного объяснения Некрасова, который отловил меня – когда радостным чижиком в свежеполученных валенках и висящем на мне мешком техническом комбинезоне поверх ватника и ватных штанов я неслась куда-то. Вот он мне все точки над всеми буквами и расставил, и я с разбега упёрлась в притаившиеся за углом большие сложности. У меня хватило ума попросить у Виталия Гавриловича совета (Вот, не все старшины Митричи, здесь у нас вполне себе Гаврилович). Как оказалось, даже с хитрой изворотливостью старшинского ума эту проблему решить достаточно не просто и практически незыблемый факт, что получить второй паёк военнослужащего на Верочку не выйдет, при любой махинации это закончится статьёй и не в газете, а из уголовного уложения. Некрасов обещал подумать. Начал мне объяснять, что вот они к началу февраля уже должны столовую развернуть, в крайнем случае придумаем, как мою сестрёнку при нашей столовой подкармливать. Сами понимаете, что до конца дня я не могла выкинуть эту проблему из головы, и всё буквально валилось у меня из рук. Да и последующие дни я думала не переставая, у меня от этих размышлений уже мозги плавились, но ничего не придумывалось. Хоть, вроде бы деньги у нас были, если не считать моё денежное довольствие, которое мне однажды выплатили на Ханко в размере двадцати рублей сорока копеек, что больше, чем получает рядовой боец в армии, и при этом уточнили, что по новому званию мне перерасчёта не сделали. Здесь «Хитрый хохол», как он сам себя называет, Некрасов высчитал и выдал мне всё положенное за прошедшие месяцы. Оказывается мой суммарный оклад сейчас двадцать шесть рублей десять копеек на руки, но мне положены доплаты за время пока я была в разведвыходе в размере ста процентов надбавки, но время в госпиталях считается по голому окладу по званию – пятнадцать рублей, ещё мне положено тридцать процентов надбавки за службу в морской авиации, а ещё, и ещё, через пять минут от этих копеек, процентов, надбавок и выплат за классности и налоги я впала в гипнотический транс, из которого меня вывел почти обиженный Виталий Гаврилович. Нет, я его понимаю, и шапку готова ломать, что он во всём этом сумел разобраться и мне денежку дал, но для моих мозгов это смертельный неудобоваримый яд, что я ему с благодарностями как смогла объяснила. В общем, за все прошедшие месяцы службы, с учётом выданного на Ханко, я получила у него на руки сто сорок один рубль и четырнадцать копеек. Я совершенно искренне уверена, что не меньше нужно выдать премией Некрасову, который сумел эту сумму вычислить и правильно заполнить формуляр моего денежного аттестата. Жуть! Вот где реальный героизм! Кроме тех трёх рублей, что у меня были, Ираида буквально насильно мне всунула десять красненьких бумажек, то есть триста рублей. А в поезде Верочка призналась, что и ей она дала денег и просила раньше поезда мне об этом не говорить, и вместе с этими Верочкиными пятью сотнями (я для себя так и решила, что триста – это наши общие деньги, а вот эти пять сотен я буду тратить только на сестру, раз уж ей их дали и это будет честно) мы сейчас имели чуть больше девятисот десяти рублей. По довоенному времени это почти безумные деньги и если на них отовариваться по карточкам или в лавке военторга, то это не мало. А вот если с ними пойти на базар, то там бутылка самогона не меньше пяти сотен, когда официальная цена бутылки «беленькой» одиннадцать рублей с копейками. Это я к тому, сколько времени и как эффективно на наши богачества я смогу кормить сестру. Конечно, ещё можно оформить её как иждивенку в местном поссовете и на неё выдадут карточки, но вот с отовариванием этих карточек, как вздохнула Аглая очень большие проблемы. Их то карточки ещё по осени фактически до лета уже давно отоварены и сейчас никто товар ради пары человек не повезёт.

  Вот среди этих глухих загородок я и билась, не имея никакой возможности из них выскочить. Я советовалась и с Аглаей Петровной по этому вопросу, на что она поведала, что сразу очень удивилась, когда увидела, сколько нам фактически на десять дней выдали. Здесь же деревня и на постое у многих уже стоят, по посёлку разместили почти три сотни человек, а ещё сотня компактно в землянках живут. Так вот, вышло, что нам выдали больше, чем иным старшим командирам. Но теперь все недомолвки получили объяснение. И после трудного разговора она на правах главы семейства в отсутствие мужа, вынесла вердикт, что прокормят они Верочку, не помрём, чай не чужие, все люди советские. И хоть от благодарности у меня слёзы на глаза наворачивались, но быть нахлебниками, меня совсем не устраивало и я не собиралась объедать детей Новиковых...