Текст книги "Самолётиха (СИ)"

Автор книги: Юлия Гордон-Off

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

  – Вы, немного наверно не в курсе организации ВВС, если я за самолётом закреплён, то где самолёт, туда и меня, вас же не на другой фронт перевести хотят?

  – Нет, я и приписана наверно здесь буду...

  – Тогда и разговаривать не о чём. А сейчас давайте я предметно этого красавца осмотрю. Вы на таких летали уже?

  – Нет, только на обычных...

  – Вы понимаете, что тут у вас будут сложности по обзору?

  – Понимаю и это меня не радует...

  – Ну, тут можно зеркала установить на стойки кабана, хоть немного обзор появится. Вообще, здесь крышка гаргрота увеличена вверх, а вырез кокпита удлинён. В принципе, при обычном полёте не сильно будет отличаться в пилотировании. А вот с пассажирами центр масс сразу значительно назад сместится, вот здесь будет сложность со взлётом и посадкой, в воздухе ручкой будете удерживать... Мотор здесь лучше сразу менять, я с мотористами могу и сам поговорить. Так, в принципе ничего кардинально здесь больше не меняли. До завтра всё проверю и подтяну, если мотор перекинут сегодня, то завтра его можно уже будет облетать. Устроит?

  – Конечно!

  – Тогда вам сейчас в штаб и лучше нам вместе сходить, тогда и меня сразу за самолётом закрепят...

  Мы оставили Митрича с машиной и сестрёнкой у самолёта, а сами пошли в штаб полка. Вообще, я тогда очень удивилась, почему нас легко пропустили на поле, и почему вообще никого не заинтересовало, кроме Панкратова, что мы по самолёту лазаем. Оказалось, что у нашей машины есть специальный пропуск, а в полку знают, что самолёт закреплён за отделом Николаева, поэтому и снимать с него что-либо опасались. Но как рассказал позже Николай Евграфович, никто ведь толком самолёт не разглядывал, и не особенно лезли, не потому, что боялись разведки, а опасались, вдруг у этой самоделки все внутренности поменяны и снимать смысла нет. Как оказалось, переделки коснулись очень малой части самолёта и фактически кроме доработки части фюзеляжа не поменяли почти ничего. Так, на более поздних лимузинах будет другая схема прокладки тросов управления, не снаружи, а внутри фюзеляжа. А Барбос на самом деле даже не «СПЛ», как мне сказали и даже не «СП» переделанный, а санитарная «эСка» или «С-1» переделанный умельцами, отчего и кокпит увеличенный, а не двойной сзади и почему гаргрот высокий, он от санитарной версии остался... Впрочем, наверно вам как и мне тогда особенно эти чисто технические подробности ничего не сказали. На скорость, как говорят, не влияет и слава Богу!

  В штабе с одной стороны обрадовались появлению лётчика на простаивающий самолёт, с другой сразу сообразили, что я под их командование не попадаю, что их не обрадовало. И хоть с кислыми минами, но потихоньку мне всё оформили и Панкратова за самолётом закрепили. Сразу после этого он убежал договариваться с мотористами, вытребовав какую-то бумажку у начальника штаба. Я утрясла почти все дела и вернулась к Митричу, который к этому времени уже повеселел, что за его прокол его не ругают, хотя я тогда причин перепадов его настроения не знала...

  Потом мы поехали в бомбардировочный полк, где меня сначала познакомили с Иваном Хромченко, это наш первый отделовский лётчик. Так как он здесь уже всех знает и прошёл процедуру перевода самолёта на этот аэродром, он помог оформить нужные бумаги для полка связи об откомандировании меня и самолёта на другую площадку вместе с техником. За техника он меня похвалил, оказывается он с техником немного лопухнулся, и ему пришлось искать техника уже здесь, а это лишние проблемы. Здесь уже с нами везде ходил Митрич и решал возникающие вопросы. Мне сказали не вникать, я и не лезла...

  А вот по пути из этого полка мы сразу заехали в деревеньку неподалёку, где Мирич решительно направился к одному из домов. Как оказалось, он уже договорился здесь для нас о постое. В доме жили две женщины, бездетная вдова с матерью мужа, которые нас приняли весьма радушно. Вот только после этого мы поехали в отдел, до которого здесь было совсем близко...

*– Эта инициатива Марины Расковой была и в нашей истории и полки были сформированы. Но полностью женским получился только будущий 46-й гвардейский Таманский ночной бомбардировочный полк, которым бессменно командовала Бершанская. В полку за годы войны больше двадцати женщин были удостоены звания Героев Советского Союза. В истребительном воевала Герой Советского Союза Лидия Литвяк, полк был смешанным. Создать женский полк на самолётах Пе-2 не вышло, вернее он был смешанным, всего с несколькими женскими и смешанными экипажами, но вскоре стал обычным бомбардировочным полком. Вообще, уже с конца 1942 года всё больше должностей в БАО стали занимать женщины после ШМАСов, в некоторых полках мужчины в аэродромной службе остались в единичных экземплярах.

**– До войны существовала разработка и единичные экземпляры попыток приспособить самолёт под перевозку ценных пассажиров. Так известна модификация «Башнефть» с прозрачной кабиной, пару экземпляров с закрытой комфортной кабиной делали для особых пассажиров, так один двухместный самолёт был подарен С.М.Кирову. Чаще всего переделкам подвергались самолёты У-2С (санитарные) у которых сзади уже был предусмотрен другой кокпит под перевозку раненых и больных и вместо гаргрота высокая обтекаемая крыша часто с окнами. Фактически модификация У-2СПЛ это заводская доработка трёхместного пассажирского «СП», но она широко появится чуть позже. Позже всё-таки будут созданы варианты «лимузинов» Рафаэлянцем, Зусмановичем и Куликом, на момент нашего рассказа, фактически все «лимузины» – это частные инициативные переделки.

Глава 51

Обживаюсь

  После обеда с вещами и выданным пайком нас отвезли в назначенный нам на постой дом. Перед выездом Митрич озаботился, что я хожу как «голая» в его понимании, в смысле без оружия. Я полезла в сумку и достала свой Браунинг, за что Митрич меня похвалил, переписал с него номера и сказал, что нужно его узаконить, а то вдруг у меня из-за него возникнут проблемы. Что это значит, я поняла недели через две, когда в очередное посещение отдела мне была торжественно выдана выписка из приказа о награждении меня этим именным пистолетом. Кроме этого он выдал мне небольшую никелированную полированную пластинку с гравированной надписью об этом, к которой нужно найти специалиста, способного мне в накладную пластинку-табличку аккуратно вклеить и не испортить вид пистолета. После, посмотрев, на моё ошарашенное озадаченное лицо, он как-то грустно кивнул своим мыслям и молча забрал у меня пистолет с пластинкой, буркнув: «Сам найду...А то...» Но до этого, помня о моём опыте, он выдал новую кобуру с наганом, под которую пришлось ослаблять ремень и надевать её сзади на юбку. Было катастрофически неудобно и особенно – садиться револьвер всё время упирался в спину. Митрич вспомнил, что у лётчиков пистолеты на ремешках, чтобы сидеть в самолёте не мешали, я же вспомнила рассказы в госпитале, как эти ремешки в трудной ситуации любят за всё цепляться и отказалась, заявив, что лучше я привыкну в такому неудобству, чем буду этими ремешками за всё цепляться. Но Митрич наморщил лоб и вспомнил, что у него есть кобура у которой ремешки не сбоку кобуры, как у этой, а нестандартно сверху, то есть револьвер не серединой на ремне, а самым верхом и тогда должен меньше давить, принёс её, и она оказалась гораздо удобнее. Вообще, наш старшина дотошно вникал в любые мелочи. Само собой, его не мог не заинтересовать такой предмет, как мой громоздкий футляр с ксилофоном, а узнав, что в нём и про моё умение играть, не успокоился, пока не выдавил из меня обещание спеть и сыграть на каком-нибудь празднике для всего отдела. Как я поняла, я теперь скорее была в отделе, чем в лётном полку, что гораздо удобнее в плане моего использования на нужды отдела и того, что меня не станут дёргать на сторону, так, что отказываться не видела никакого смыла. Ближайшую неделю мне выделили для облёта района и знакомства с местностью и самолётом.

  Дома нам с Верочкой на двоих выделили целую светлую и просторную веранду со своим входом. По летней поре, о лучшем и мечтать было бы грех. Назавтра у меня уже вылет и мне предстояло Верочку оставить одну под присмотром хозяек, но вроде бы с ними наладился контакт и всё должно быть хорошо, а мне надо перегнать и облетать моего Барбоса. В общем, мы начали вживаться в новые условия и нас закружила местная суета и беготня...

  Когда утром добралась до аэродрома полка связи, то оказалось, что мотористы ещё возятся, а встретивший меня чумазый от ремонта Панкратов пообещал, что часа через три самолёт к вылету уже подготовит. Я было собралась расслабиться и подождать, только занести дежурному заявку на вылет. Как бы не так! Меня сразу отправили в штурманский класс, где мне требовалось выучить карту и сдать её знание штурману полка. А этот капитан гонял меня как сидорову козу и раза четыре выгонял учить ещё. Как же я ему потом была благодарна, а тогда злилась и учила уже ему назло и из принципа. А он приносил чёрно-белые не подписанные листы аэрофотосъёмки по которым мне нужно было опеределить, где я нахожусь и куда мне нужно лететь, чтобы попасть на аэродром. Жуть! На каждом таком снимке нужно было найти какой-то характерный элемент для точной привязки и ориентирования, для этого очень хорошо запомнить карту и разные особенности в каждом районе. Вот эти характерные детали я и учила. А, прощаясь, он заметил, что то, что он мне дал, это крохи, в лучшем случае десятая часть того, что позволит лётчику хорошо ориентироваться на этой местности. И сколько бы я не летала, я должна всё время запоминать всё новые и новые ориентиры, а особенно изменения старых вместе со сменой времён года. И это мне ещё повезло, что мне требовалось изучать и отвечать только территорию по нашу сторону от фронта, другим лётчикам, что летают и на сопредельную сторону нужно знать и учить в два раза больше. В общем, из штурманского класса я вылезла к обеду и была рада, что быстро отделалась и получила разрешение на полёты. Во время изучения района оказалось, что до бабушкиной деревни по прямой всего два часа полёта, а там такой луг есть за деревней, он большой и ровный к реке сбегает... И так захотелось слетать и проведать всех, но... Был бы попутный рейс... Но в тех краях интересов армии увы, нет, это глубокий тыл, к счастью. Даже цыпки по коже побежали, когда вдруг представила на нашем Белом озере немцев...

  Барбос ждал меня уже готовый к полёту. Кажется сегодня у него даже крылья чуть иначе растопырены. Вспомнила наставление по полётам, и пошла по кругу полностью отрабатывая легенду положенного предполётного осмотра. Дважды сбилась, пришлось почти заново начинать, но упёрлась и повторяла, пока не провела всё. Не очень удобно, да что там удобно, просто дико, что вместо задней кабины и ровной поверхности гаргрота до киля, здесь горб кабины. И если раньше увидеть стабилизаторы и весь киль с рулём направления мне достаточно было повернуть голову назад, то теперь стабилизаторы ещё можно увидеть высунувшись в сторону и вывернув голову, то киля фактически не видно из кабины вообще, ведь я ещё и маленькая, может, будь я метра два и смогла бы высунуться настолько высоко, хотя сомневаюсь. Евграфович уже привернул мне мои удлинители педалей и поднял сиденье на нужную высоту. Вот теперь я сначала подгоняла ремни подвесной системы нового парашюта, а теперь подгоняю привязные ремни сиденья. Разрешение на облёт самолёта уже получено, и дано «добро» на взлёт по готовности. Я вдруг разволновалась гораздо больше, чем при первом полёте с Даниловым в Черемзинке. Пришлось посидеть, успокоиться, провести весь полёт на земле, то есть выполнить все действия с ручкой, педалями, другими органами управления. Хорошо, хоть шасси мне убирать не нужно, а то крутить ручку уборки шасси как на УТИ мне ещё только не хватало для полного счастья...

  В десятый раз поправила шлемофон, очки на носу, проверила ход педалей и рукоятки управления, вдохнула, выдохнула и высунулась дать отмашку на запуск. Насос, подкачка, магнето... Столько раз делано и мотор не успевший остыть после прогрева при проверочном прогоне после его установки и регулировки, и погода жаркая. Взлетела, повертела головой, приноравливаясь к зеркалам на обеих задних стойках кабана, сосредоточилась на ощущениях от самолёта, вроде нет такой уж глобальной разницы, пошла в пилотажную зону и вдруг как прострелило в голове: «Корова! Здесь немцы летают! Вокруг смотри! До фронта по прямой меньше шести десятков километров!» И я стала вертеть головой во все стороны, и осматривать небо, если раньше скорее по настоятельным напоминаниям Данилова и для того, чтобы лучше определиться с местом своего нахождения, то теперь с совсем другими целями и ощущениями. Теперь небом я не любовалась, а высматривала едва заметную точку вражеского мессера или другого негодяя, который может захотеть нас с Барбосом обидеть. Отработала пилотаж, даже Иммельмана сделала пару раз, ну, красивее фигура, чем просто петля, которую тоже крутанула. Втолкала, как учил Данилов, У-двасик в штопор на два витка, из которого самолёт вылез сам, едва перестала его толкать. Дала почти максимальные нагрузки на резких виражах, горках и пикированиях... Самолёт чувствую, летит устойчиво, какой-то кардинальной разницы с привычным мне Бобиком не нахожу. Огляделась с высоты в плане ориентирования, углядела выученные ориентиры, привязалась по месту, и убедилась, что небо чистое. Всё можно на посадку...

  Отдала в штабе полученные вчера в бомбардировочном полку и выписанные в отделе бумаги, загрузила вместе с вещами Панкратова в пассажирскую кабину, вещей он набрал на ещё одного пассажира, не меньше. Попросила его сесть назад, чтобы лучше почувствовать изменение центровки самолёта. Ручка немного потяжелела или отупела, но управляемость сохранилась в полном объёме. Вообще, из-за такого малого веса самолёта, даже один пассажир это фактически десять процентов от массы Барбоса, с двумя – ещё больше, а смещение центровки даже в десяток миллиметров уже отражается на ручке управления. Вроде бы бомбардировщики берут по весу даже больше, но у них бомбовый груз стараются разместить на уровне центра подъёмных сил крыльев, чтобы не сильно страдали от груза лётные качества, а не так как пассажиров, ведь им же комфорт нужен. Даже устанавливаемые на крылья кассеты для перевозки раненых позволяют взять больше веса, но они то как раз на крыльях. Дорога до нового места базирования потребовала полнейшей сосредоточенности для ориентирования, но добрались, фактически с хода зашла на посадку, определившись по деревне, где нас поселили и присмотренным вчера ориентирам. Нам определили капонир, разместили в казарме моего техника... Восхитила реакция встретившего нас Ивана, который сходу обозвал Барбоса «верблюдом». Ну, уж если за всего лишь чуть крупноватую кабину наши штурмовики окрестили «горбатыми», то не стоит сомневаться, что монструозная двухместная кабина на достаточно изящном фюзеляже У-двасика вызовет весьма резкие ассоциации. Уже по дороге к дому осознала, что я сегодня весь день в полноценном статусе лётчика и ничего, нимб на уши не давит...

  Верочка познакомилась с соседскими детьми, и даже вроде возник контакт, настроение у неё хорошее, рассказала кучу новостей. У меня от сердца отлегло, ведь я оставила её в новом месте с практически незнакомыми людьми. Но, к сожалению, служба не предполагает вращение на орбите вокруг сестрёнки и мы с ней обе знали о трудностях, которые нас могут ждать... В принципе, я с ней даже проговаривала ситуацию, что если так сложатся обстоятельства, что не смогу за ней присматривать, то я без возражений отправлю её к бабушке с дедушкой. И она, хоть и набычилась, но вынуждена была на эти слова согласиться...

  А дальше начались мои лётные будни. Первые три дня мы с Иваном почти не расставались. Во-первых, я практически по новой изучала район полётов, и не только по карте, но и в полётах с ним, когда мне большинство ориентиров он показывал на месте. Кроме просто изучения полётов мы возили какие-то пакеты, Иван сказал, что это ради моего знакомства с частями и площадками мы взяли на себя на эти дни бОльшую часть почты штаба фронта, что обычно полётов меньше. Зато теперь я знала и садилась на два десятка площадок, которые и аэродромами то назвать язык не повернётся. В одном месте у штаба армии под взлёт и посадку назначили бывшее футбольное поле, на котором никто и не думал убирать деревянные ворота со старыми драными рыбацкими сетями. Некоторые площадки оказались удобными, другие с сюрпризами, довольно неприятными, если о них не предупредили. В одной бригаде я вообще, чуть заикой не стала. Когда стали вылезать из самолёта Ивана и я увидела перед нами обозначения минного поля, судя по которым мы сейчас на этом самом поле находимся. Оказалось, что заминирована только середина, а полоса вдоль посадки шириной метров в двадцать чистая, а табличками огородили всё поле с запасом, чтобы на него местные коров не гоняли, ведь коровам не объяснишь, куда можно, а куда нельзя, проще их вообще удержать в стороне от всего поля. Вот и вышло, что мы сели на минное поле, если верить обозначениям. Да и с точки зрения дезинформации противника тоже не плохо.

  Кроме этого Иван учил меня некоторым приёмам и хитрушкам придуманным уже на фронте или приспособленным под возникшую необходимость. Прежде всего, понимание, что малая скорость – это почти главное средство обороны небронированного фанерного самолётика. То есть у истребителя против нас скорость выше раза в четыре-пять, даже у тихоходного лаптёжника почти в три раза. А это значит, что по отношению к нам эти самолёты имеют разницу в скорости больше сотни километров в час, а дистанция эффективного прицельного огня не так велика, то есть фактически у противника есть секунда на то, чтобы вести уверенный прицельный огонь в нас. А для этого лётчик должен на глаз рассчитать свою и наши скорости, возможности маневрирования и вывести себя в точку, откуда сможет дать прицельный залп. А вот здесь, если для истребителя основная защита это широкоамплитудный манёвр, то у нас можно сказать основное это манёвр безамплитудный. Хоть на У-двасике действительно можно выполнять практически все фигуры высшего пилотажа, в противоборстве с истребителями противника они ничем не помогут. А вот при формально прямолинейном полёте, за счёт резкого снижения скорости или увеличения, можно существенно сбить прицеливание врагу. А теперь представьте, что я могу менять скорость в два раза. Для истребителя со скоростью под шесть сотен километров в час это диапазон от трёхсот до шестисот, что для него во время боевого маневрирования невозможно. А вот для меня семьдесят и сто сорок вполне приемлемые режимы.

  Но нельзя действовать однотипно и шаблонно, даже в одной стычке. Да и менять скорость только изменением работы винто-моторной группы нельзя (нет, вы заметили, как я выражаюсь, вот, что значит с техниками столько общаться), вернее, это не столь эффективно, как требуется с подобной ситуации. Особенно он заставил с ним отрабатывать «скольжение», это когда ноги работают в одну сторону, а элероны в другую, в результате самолёт неожиданно для врага начинает лететь не прямо, а в сторону, при этом не поворачивая корпус, то есть боком. А ещё этот манёвр великолепно съедает скорость, что между прочим можно использовать при заходе на посадку, но нужно учитывать, что при проведении этого манёвра не очень аккуратно, самолёт может здорово просесть по высоте. То есть, при изменении скорости нельзя ограничиваться только изменением мощности работы двигателя, для торможения подходит ещё и набор высоты, то есть размен высоты на скорость, который возможен и в обратную сторону, когда для ускорения можно использовать пикирование. Но в противостоянии с противником все эти манёвры должны быть чёткими, неожиданными, быстрыми, решительными, но не слишком заметными в исполнении. Вообще, Иван ужасно хотел, чтобы в нашем с ним полёте на нас попробовал поохотиться какой-нибудь немец, чтобы показать мне практическое использование всего, что он рассказывает теоретически. И мы даже видели несколько раз в небе немцев, пару раз это были бомберы в сопровождении своих истребителей, один раз лаптёжники четвёркой, и дважды пары мессеров, возможно как раз охотники, как немцы любят. Один раз летела большая группа из двух пар звеньев, то есть восемь машин распределённые по высоте и в ширину. Пара впереди и две пары уступом по бокам, этакий клин, причём первая пара ниже всех, а четвёртая пара выше на полторы тысячи над ними и между самолётами этой пары разница в высоте была больше полукилометра, так, что я вначале решила, что вверху только один, пока не разглядела последнего.

  Вообще, эта последняя группа очень сильно напугала, не своим количеством, а тем, что мы их встретили, когда они шли почти на нас пересекающим курсом, то есть видны были во фронтальной проекции и я их заметила только из-за мелькнувшего в небе блика, словно звезда в сумеречном небе иногда так вспыхивает, и только потом разглядела точки самолётов. И «точки» в этом случае не формальность, их действительно было видно, словно маленькие тёмные мошки висят в воздухе. Если бы не блик, то не знаю, как скоро бы я их увидела, и стало страшно, что небо совсем не так миролюбиво и ласково, как выглядит и что однажды оно меня может не отпустить на родной аэродром, чтобы я выполнила любимый тост лётчиков про равенство взлётов и посадок. Только после этой встречи в небе у меня окончательно сложилось понимание опасности во время полётов. Но дело даже не в смерти, как раз не о ней речь, а о том, что я подведу этим мою любимую Верочку и как она будет без меня такая маленькая, родная и уязвимая?

  К счастью, они нас не заметили, ведь заметить маленький самолёт на фоне земли очень не просто, а мы с Иваном летали не просто низко, а очень низко. Это была ещё одна хитрость, которой он меня учил. Вообще, его советы и умения очень хорошо дополнили то немногое, что пытался мне показать Данилов. А ещё у него на всех маршрутах были несколько мест, которые он называл «норками», не в смысле дырок в земле, а в том смысле, что здесь он мог спрятаться. Вы думаете, что лес сверху выглядящий ровным однородным массивом таким на самом деле и является? Никому из лётчиков летающих на скоростях больше трёх сотен километров в голову не придёт снижаться над лесом с риском зацепить высокие деревья. И это не потому, что они трусы, просто при их скоростях физиология зрительного восприятия возникшего на курсе препятствия и время необходимое обработать это сигнал и передать его мышцам больше, чем требуется самолёту, пролететь расстояние до препятствия. А ведь в ответ на осознание наличия препятствия, на движение рук и ног пилота ещё и самолёт должен отреагировать и изменить курс, а это тоже время, так, что никакой Чкалов не в состоянии на таких скоростях уклониться от возникшей по курсу сосны или берёзы. Наверно понятно, что даже самый твёрдый и железный самолёт не переживёт (и пилоту не даст), встречу с обычным деревянным деревом... А вот при наших скоростях мы можем себе позволить даже слалом между верхушками самых высоких деревьев. И хоть, как сказал Сосед, Иван явно адреналиновый наркоман, и такие змейки на предельно малой высоте это щекочущее нервы развлечение, где любая даже малая погрешность становится фатальной, но тут вопрос выживания. Он меня учил, и показывал всё на малой скорости и учил знакомиться с каждой новой «норкой» постепенно, составляя в уме воображаемую карту расположения высоких деревьев и не пытаться летать между ними, а сначала отрабатывать маршрут, не снижаясь ниже верхушек, над ними. И только убедившись в верности всех своих расчётов начинать снижаться, ведь тут на отработанном маршруте могут оказаться деревья, которые тоже достаточно высоки, но их высоту не смог оценить правильно заранее и посчитал меньше. А когда такой подросток появится у тебя на курсе неожиданно, можно и мяукнуть не успеть. Пару «норок» он особенно хвалил, что на них есть продольные прогалы и просека, направление которых он знает и в одной даже как-то спрятался от приставшего мессера, просто снизившись и пролетев на малой скорости над самой землёй пока немец пытался его обнаружить и потерял в результате, когда Иван вынырнул из просеки в стороне и тихонько ушёл. Ещё повезло, что просека шла в поперечном направлении, и был не виден не только летящий по ней У-двасик, но и она сама. У меня руки чесались попробовать самой поизучать свои «норки», что-то в этом занятии было такое исконно женское, не просто хитрость и ловкость, а ещё изящество какое-то...

  Неделя, отведённая мне на ознакомление, подошла к концу, и дальше я уже буду летать сама. Николай Евграфович тоже не сидел на земле без дела. Он вылизывал нашего Барбоса и я совсем не удивилась, когда на третий день встал вопрос о том, что его бы хорошо покрасить заново. Здесь Сосед снова влез, и мы стали рисовать схему покраски. Камуфляжными пятнами уже никого не удивишь, а вот рассыпанные всюду треугольники разных размеров и цветов в полнейшем беспорядке, это было незнакомо и непонятно. Но Сосед упирал, что это самая лучшая схема, которая в его время называется «цифровой камуфляж», что издали благодаря линиям излома сторон треугольников глаз сам начинает их успешно привязывать к более структуированным линиям окружающего ландшафта. То есть не объект покрашенный камуфляжными пятнами пытается скрыться на общем фоне, а глаз наблюдателя сам от себя прячет неприятный для его восприятия объект на окружающем фоне. Самое нелепое, что он потребовал не ограничиваться двумя-тремя оттенками зелёного, а использовать в общей сложности целых восемь цветов, среди которых были даже яркий жёлтый, красный, синий и голубой. Правда, эти цвета были в самых маленьких треугольниках и наносились группами вместе. В результате цвета словно поглощались друг другом. Бомберы ходили смотреть на моего Барбоса как в цирк, но Панкратов стоически исполнял поставленную задачу и я удивилась потом вместе со всеми, когда после покраски стоящий на фоне леса самолёт нельзя было рассмотреть уже со ста метров, а лётчики сразу перестали смеяться. Панкратов же рассказал, что он мне не поверил и нарисовал на фанерке точную уменьшенную копию предложенной раскраски и удивился, что поставленная вертикально фанерка пропала из глаз на расстоянии всего в четыре метра. Хотя при желании и волевом усилии он смог заставить себя разглядеть отдельные треугольники, но стоило сделать ещё пару шагов и уже даже усилия не помогали. Кроме всего, покрасили стёкла пассажирской кабины, но тоже с хитростью, перед покраской тонкой кисточкой была нанесена мелкая сетка из растопленного с маслом воска, поверх которой уже проводилась покраска. Когда краска уже схватилась и перестала липнуть, но не отвердела окончательно, стёкла протёрли намоченной в горячей воде тряпкой, и краска над восковыми полосками слетела. Когда краски высохли кабину помыли и если снаружи она вся была теперь закрашена, то изнутри было неплохо видно, что делается снаружи, если снаружи был день, а ночью и при чистых стёклах ничего не видно... Даже заикаться не буду, что Николай Евграфович отрегулировал и выставил всё в Барбосе настолько качественно и точно, что мне даже стало как-то стыдно за то, что так невзлюбила в первую встречу Барбоса и имя ему дала, в общем то, со зла. Но с другой стороны, вполне собачье имя, а пёс с таким именем имеет право быть верным и надёжным другом...

  Со следующей недели уже меня одну стали гонять по освоенным с Иваном и новым маршрутам. Перед полётами Иван комментировал мой предстоящий полёт, уточнял ориентиры и особенности площадок. К слову, часть площадок либо были новыми, либо Иван на них не летал. Но, мой личный опыт набирался. И далеко не всегда простой и положительный. Так совершенно расслабленно вылетела в артиллерийскую бригаду с пакетами приказов из штаба, ведь по военным правилам приказ, конечно, могут отдать и по телефону, но в кратчайшие сроки командир, получивший устный приказ должен получить его в бумажной форме и подшить в свои документы. Да и десятки распоряжений по всему фронту, вплоть до приказа по изменению учёта хранения старых покрышек используемого автотранспорта нужно доставлять во вверенные части и подразделения. Конечно, в роты и батальоны я не летала, с этим уровнем разберутся штабы вышестоящих дивизий и корпусов. Лечу, деревня, где они размещаются мне известна, не раз мимо пролетала, с восточной стороны к ней примыкает большой выпас, который зелёным пятном великолепно виден и я его тоже хорошо помню. Вот на этот выпас я и должна сесть, в чём могут быть проблемы? А проблемы притаились на земле, как оказалось, знающие лётчики-связники прекрасно знают, что средняя часть красивого луга заболочена и её по весне заливает половодье, а коровки по весенней первой травке уже бегут туда пастись прямо в воде и по грязи, и делают это с удовольствием. А ещё часть луга заросла болотной осокой, а эта травка имеет могучую корневую систему позволяющую спекать в крепкий непрерывный ковёр даже поверхность топких болот. Но здесь ведь ходят коровы, а весят они гораздо больше зайчиков, поэтому в многолетней борьбе осоки и коровьих копыт сформировалась любопытная поверхность из кочек, на которых угнездились матёрые многолетние кусты осоки и провалов по колено между ними, которые вытоптали себе коровы. Сверху это всё выглядит как совершенно ровный зелёный травяной ковёр, который просто манит на него приземлиться...

  Вообще, при посадке руки, ноги и голова заняты очень плотно, не в смысле, что они снуют непрерывно, а в том, что всё напряжено и задействовано и нельзя отвлекаться. И просто удача, что я не выпендрилась и не стала сажать Барбоса с понтом сразу на три точки. Ведь, если бы в эти кочки воткнулся мой костыль, всё вышло бы гораздо трагичнее. А так, я вполне готовая, что при касании неподготовленной поверхности немного трясёт, красиво снизилась и зашла на посадку. Но вот к тому, что при касании меня не немного потрясёт, а моя голова решит вдруг оказаться в моих надетых сегодня красивых синих шёлковых трусиках, зубы клацнут, прикусив язык, а рукоять управления скользким вьюном вывернется из рук, и самолёт взбрыкнёт как лошадь Пржевальского, я была совершенно не готова. И слава создателю этого замечательного летучего самолёта, что он сам по своей конструкции оказался умнее меня и просто от такого пинка подлетел и сел гораздо дальше на более ровном месте, куда, как выяснилось, и садятся все самолёты. Наблюдавшие мою посадку зеваки были очень удивлены моему заходу поперёк привычного курса посадок. И вот остановив самолёт, и быстро убедившись, что всё у меня на месте, я излила словами весь скопившийся эмоциональный букет...