Текст книги "Хозяйка лавки зачарованных пряностей (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Глава 13

Весна выдалась тёплой и солнечной, словно весна решила извиниться за долгую зиму.

Деревья на Медной улице покрылись нежной зеленью, воздух пах цветущей сиренью и свежей землёй, а по утрам птицы устраивали такой концерт под окном, что просыпаться можно было без всякого петуха. Я открывала ставни, впуская в спальню прохладу и солнечный свет, и каждый раз замирала на мгновение, не веря собственному счастью.

Итан приходил почти каждый день.

Иногда утром, когда я только открывала лавку, заглядывал на минуту, приносил свежую булочку от пекаря Ингрид, говорил что-нибудь незначительное и уходил, оставляя после себя запах его одеколона и моё бешено колотящееся сердце. Иногда вечером, после заката, когда улицы пустели, тогда мы сидели на кухне, пили чай и разговаривали обо всём и ни о чём. О его работе, о моих клиентах, о детстве, о книгах, которые любили, о местах, которые хотели бы увидеть.

Он рассказывал о том, как мечтал стать моряком, когда был мальчишкой. Как строил игрушечные корабли из щепок и пускал их в ручье за городом. Как однажды чуть не утонул, пытаясь доплыть до середины пруда, и отец выловил его за шиворот, мокрого и упрямого.

Я рассказывала о матери осторожно, обходя опасные места. О том, как она учила меня различать травы. Как пела колыбельные на языке, которого я не понимала. Как её руки пахли лавандой и мёдом.

В один из таких вечеров мы засиделись допоздна. За окном давно стемнело, свеча оплыла наполовину, а мы всё ещё сидели за столом, и я даже не помнила, о чём шёл разговор, – просто смотрела на его лицо в дрожащем свете, на тени под скулами, на морщинки в уголках глаз, которые появлялись, когда он улыбался.

– Поздно, – сказал он наконец, хотя не сделал попытки встать. – Мне пора.

– Да, – согласилась я, тоже не двигаясь.

Мы смотрели друг на друга через стол, и воздух между нами густел, наливался чем-то тягучим и сладким. Моя рука лежала на столешнице, и его рука лежала рядом, в нескольких дюймах, и эти несколько дюймов казались одновременно пропастью и ничем.

Он протянул руку и коснулся моих пальцев – легко, почти невесомо.

– Элара...

Я не узнала собственный голос, когда ответила:

– Да?

Он не договорил. Просто смотрел на меня, и я видела в его глазах всё то, что он не мог или не решался сказать. А потом он поднёс мою руку к губам, как тогда, на ярмарке, но на этот раз поцелуй был настоящим – тёплым, долгим, от которого что-то внутри меня перевернулось и замерло.

Потом он ушёл, а я ещё долго сидела за столом, прижимая руку к груди, словно пыталась удержать это ощущение.

Всё это было прекрасно. Слишком прекрасно. И именно поэтому я должна была быть осторожнее. Но я обо всем забыла...

Это случилось через неделю, обычным утром, которое ничем не предвещало беды.

Итан заглянул раньше обычного, я ещё не успела открыть лавку, возилась на кухне, заваривая чай. Услышала стук в дверь, крикнула «Открыто!» и вернулась к своему занятию.

На плите кипел чайник. Я насыпала травы в чашку, залила кипятком и потянулась за мёдом на верхней полке. Банка стояла слишком высоко, я привстала на цыпочки, но пальцы лишь скользнули по стеклу.

Не думая, я послала лёгкий импульс, почти рефлекторный. Ложка, лежавшая в чашке, дрогнула и начала медленно помешивать чай, пока я тянулась за мёдом.

Пальцы сомкнулись на банке. Я повернулась и замерла.

Итан стоял в дверях кухни. Его взгляд был направлен на чашку. На ложку, которая всё ещё медленно, размеренно двигалась, описывая круги в янтарной жидкости. Сама...

Время остановилось. Я видела, как расширяются его зрачки, как чуть приоткрываются губы. Видела, как он понимает – не додумывает, не сомневается, а именно понимает, что происходит.

Ложка замерла, словно почувствовав мой ужас. Звякнула о край чашки и наступила тишина.

Сердце грохотало в ушах. Нужно было что-то сказать, что-то объяснить, соврать, выкрутиться, но я стояла как парализованная, сжимая банку с мёдом, и смотрела на него, а он смотрел на меня.

А потом Итан моргнул. Отвёл глаза. Кашлянул.

– Доброе утро, – сказал он, и голос звучал почти нормально. Почти. – Я принёс булочки от Ингрид. Ещё тёплые.

Он поднял руку, в ней действительно был бумажный свёрток. Положил на стол. Не глядя на меня. Не глядя на чашку.

– Спасибо, – услышала я собственный голос, тонкий и чужой.

Я поставила банку с мёдом на стол. Взяла ложку обычным жестом, рукой, как нормальный человек. Начала помешивать чай, хотя он уже был размешан.

Итан сел за стол на своё обычное место. Развернул свёрток с булочками. Запах свежей выпечки поплыл по кухне, тёплый и домашний, абсурдно нормальный после того, что только что случилось.

– Хороший день сегодня, – сказал он, глядя в окно. – Солнечно.

– Да, – согласилась я. – Хороший.

Мы сидели и говорили о погоде. О том, что на рынке появилась первая клубника. О том, что крыша ратуши протекает и нужно найти мастера. Обычные слова, обычные темы, обычное утро.

Только между нами повисло что-то новое. Что-то тяжёлое и невысказанное, как грозовая туча на горизонте.

Он знал. Я знала, что он знает. И мы оба делали вид, что ничего не произошло.

Когда он ушёл – раньше обычного, сославшись на дела, – я ещё долго сидела за столом, глядя на остывший чай. Руки дрожали.

Следующие дни были странными.

Итан продолжал приходить. Каждый день, как и раньше. Приносил булочки, рассказывал городские новости, спрашивал о делах. Улыбался. Держал меня за руку.

Но что-то изменилось.

Иногда я ловила его быстрый, изучающий взгляд, который он тут же отводил. Иногда замечала, как он смотрит на мои руки, когда я завариваю чай, как будто ждёт чего-то. Или проверяет.

А я стала осторожнее. До паранойи. Ничего не двигала при нём. Не позволяла себе расслабиться. Следила за каждым жестом, каждым движением.

Мы оба притворялись, что всё нормально. И от этого притворства становилось только хуже.

Разговоры стали короче. Паузы длиннее. Смех натужнее. Словно между нами выросла стеклянная стена, мы видели друг друга, слышали, могли даже коснуться, но что-то всё равно разделяло.

Я хотела спросить: «Что ты видел? Что ты думаешь? Ты боишься меня?»

Он, наверное, хотел спросить что-то своё. Но мы молчали. Оба. Как трусы.

Эльза заметила на третий день.

– Что случилось? – спросила она прямо, без обиняков, усаживаясь на свой привычный табурет.

– Ничего.

– Врёшь. – Она сощурилась. – У тебя такое лицо, будто ты ждёшь удара. И у него, кстати, тоже. Видела его вчера на площади, идёт как в воду опущенный. Поругались?

– Нет.

– Тогда что?

Я молчала, не зная, что ответить. Не могла же я сказать: «Он видел, как ложка мешала сама себя, и теперь мы оба делаем вид, что этого не было, потому что боимся того, что случится, если заговорим».

– Разберёмся, – сказала я наконец. – Всё будет хорошо.

Эльза посмотрела на меня долгим взглядом, но расспрашивать не стала.

А потом, через неделю этого мучительного притворства, в лавку вошёл незнакомец.

Мужчина лет пятидесяти, невысокий, с сединой в тёмных волосах и внимательными карими глазами. Одет по-дорожному: пыльный плащ, стоптанные сапоги, через плечо перекинута сумка. Обычный путник таких через Мелтаун проходило немало.

Но что-то в нём заставило меня насторожиться. Может, то, как он смотрел – не на товар, а на меня. Слишком пристально.

– Добрый день, – сказал он, подходя к прилавку. – Мне сказали, здесь можно купить хорошие травы.

– Добрый день. Что вас интересует?

Он не ответил сразу. Стоял и разглядывал меня, наклонив голову набок, как птица, присматривающаяся к добыче.

– Мята, – сказал он наконец. – И ромашка. Для дороги.

Я отмерила травы, ссыпала в мешочек. Протянула ему покупку.

– Пять медяков.

Он полез в кошелёк, и в этот момент его губы тронула странная, торжествующая улыбка, от которой мороз пробежал по спине.

– Вы очень похожи на свою мать, – сказал он негромко.

Земля ушла из-под ног.

– Что? – голос прозвучал чужим, далёким. – Вы знали мою мать?

– Знал. – Он положил монеты на прилавок, не сводя с меня глаз. – Давно. В Вирголии.

Вирголия. Это слово прозвучало как удар колокола.

– Кто вы?

– Это неважно. – Он взял мешочек с травами и спрятал в сумку. – Важно то, что я вас узнал. И я не единственный, кто ищет.

– Ищет?

– Ведьм. – Он произнёс это слово спокойно, буднично. – Лихорадка в Вирголии разгорелась с новой силой. Святоши сбились с ног, выискивая тех, кто сбежал. За головы платят хорошие деньги.

Он замолчал, давая мне переварить сказанное.

– Что вам нужно? – спросила я сквозь стиснутые зубы.

– Пока ничего. – Он пожал плечами. – Я просто хотел посмотреть на дочку Мириам. Посмотрел. – Он повернулся к выходу, но у двери остановился. – Мелтаун хороший город. Тихий. Безопасный. Было бы жаль, если бы эта безопасность... пошатнулась.

Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Я стояла за прилавком, не в силах пошевелиться. В голове было пусто, как после удара. Только одна мысль пульсировала, снова и снова: он знает. Он вернётся.

Мне нужно бежать. Мысль была привычной, почти успокаивающей. Я бежала всю жизнь. Могу снова. Но здесь была моя лавка. Мой дом. Люди, которые стали близки и... Итан.

Итан, который видел ложку. Который молчал уже неделю. С которым мы оба притворялись, что всё нормально, пока ненормальность душила нас обоих.

Может, это знак. Может, пора перестать притворяться. Пора рассказать правду?

Вечером я не стала ждать, пока он придёт. Сама отправила Тобиаса с запиской: «Нам нужно поговорить. Пожалуйста».

Итан появился через час. Стоял на пороге напряжённый, настороженный, словно готовился к удару.

– Что случилось?

– Заходи, – сказала я. – Это долгий разговор.

На кухне я поставила перед ним чашку чая. Он не притронулся. Просто сидел и ждал, глядя на меня.

– Неделю назад, – начала я, и голос звучал удивительно ровно, – ты видел ложку.

Он вздрогнул. Чуть-чуть, почти незаметно, но я увидела.

– Элара...

– Дай мне договорить. Пожалуйста.

Он замолчал. Кивнул.

– Ты видел. И мы оба сделали вид, что ничего не было. Ходим вокруг друг друга уже неделю, боимся сказать лишнее слово, и я больше не могу. Не хочу. – Я сглотнула. – Особенно после сегодняшнего дня.

– Что случилось сегодня?

– В лавку приходил человек. Из Вирголии. Он знал мою мать. – Я сделала паузу. – Он знает, кто я такая.

Итан подался вперёд.

– Угрожал тебе?

– Не напрямую. Но намекнул достаточно ясно.

Молчание. Он смотрел на меня, и в его глазах я видела тревогу, напряжение, но не страх. Не отвращение.

– Расскажи мне, – сказал он тихо. – Всё. Я хочу знать.

И я рассказала.

О матери, которая была ведьмой. О том, как она лечила людей не только травами, но и чем-то ещё, чем-то, что текло в её крови и передалось мне. Об отце, который чувствовал чужие эмоции, как другие чувствуют запахи – эмпат, так это называлось. О том, как я унаследовала оба дара: слабые, едва тлеющие, но настоящие.

О Вирголии, где началась охота. О соседке, которая донесла. О ночном бегстве. О лавке на Медной улице, которая стала моим убежищем.

О страхе, который жил во мне каждый день. О лжи, которую приходилось плести. О людях, которым я помогала не только травами, но и своим даром, вкладывая в сборы, что-то неуловимое.

– Я ведьма, – сказала я наконец, и слово прозвучало странно, произнесённое вслух, не шёпотом, не в мыслях. – И немного эмпат как отец. Чувствую сильные эмоции других людей. Не всегда, не всё, но... чувствую.

Я замолчала. Выдохлась. Сидела, глядя на свои руки, и ждала приговора.

Тишина тянулась бесконечно. А потом Итан тихо сказал, почти шёпотом:

– Я знаю.

Я подняла голову.

– Что?

– Я знаю, – повторил он. И в его голосе не было ни страха, ни упрёка, только усталость и что-то похожее на облегчение. – Не всё. Не детали. Но... я знал, что ты особенная. Давно.

Он протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей.

– Когда ты дала мне тот чай в первый раз – головная боль прошла за минуту. Не притупилась, а исчезла. Обычные травы так не работают. Я не дурак, Элара. Я видел, как ты помогаешь людям. Это не просто хороший чай.

Я молчала, не в силах вымолвить ни слова.

– Я не стал спрашивать, – продолжал он. – Потому что боялся спугнуть тебя. Боялся, что ты убежишь. А когда увидел ту ложку... – он невесело усмехнулся. – Я хотел сделать вид, что не заметил. Дать тебе время. Дать себе время. Но это была глупость, да? Мы только мучили друг друга.

– Почему ты не боишься? – вырвалось у меня.

– А чего мне бояться? Женщины, которая лечит людей? Которая помогла половине этого города? – Он сжал мою руку крепче. – Я видел, что ты делаешь, Элара. Видел результаты. И мне плевать, как это называется – магия, дар, колдовство. Важно только то, какой ты человек. А ты хороший человек.

Слёзы потекли по щекам, я даже не заметила, когда начала плакать.

– Этот человек из Вирголии, – сказала я сквозь слёзы. – Он может вернуться. Он может...

– Пусть попробует.

Голос Итана стал жёстче, голос бургомистра, который защищал свой город от Крелла, от угроз, от всего, что могло навредить тем, кого он любил.

– Это мой город. И ты под моей защитой. Что бы ни случилось.

Он встал, обошёл стол и бережно меня обнял.

– Я рядом, – сказал он. – Слышишь? Что бы ни случилось рядом.

А потом поцеловал меня, впервые по-настоящему. Мягко, нежно, с обещанием...

Глава 14

Караван с юга я заметила из окна лавки: пыльные телеги, понурые лошади, усталые возницы, клюющие носами на козлах. Обычное зрелище: торговцы тянулись на летнюю ярмарку, как каждый год.

Только вот один из возниц сидел странно. Сгорбившись, покачиваясь, словно вот-вот свалится. Я списала это на жару, она стояла небывалая, выжигала траву на лугах, гнала людей в тень. Но три дня спустя он умер. А ещё через два дня заболели первые горожане.

Новость разнеслась по Мелтауну, как огонь по сухой соломе. Эльза влетела в лавку ранним утром, запыхавшаяся, с расширенными от страха глазами и побелевшими губами.

– Слышала? У пекаря Ингрид муж слёг. Лихорадка, говорят. И ещё трое на Рыночной улице. Лекарь приходил, только руками развёл. Говорит, не знает, что это за напасть.

Я отложила пучок мяты, который перебирала, и почувствовала, как холодеют пальцы.

– Какие у него признаки? Что именно говорят?

– Жар сильный, озноб бьёт. И пятна на коже красные появились.

Что-то внутри меня оборвалось и рухнуло в ледяную пустоту.

– Какие пятна, Эльза? Где именно?

– На груди, говорят. И на руках. Мелкие такие, будто сыпь какая.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором всплыли воспоминания, которые я так старательно гнала прочь все эти годы. Вирголия. Два года назад. Маленькая деревня на самой границе королевства, куда я ездила за редкими горными травами. Те же симптомы. Та же сыпь, расползающаяся по телу. Та же беспомощность лекарей, не знавших, как бороться с невиданной заразой.

Южная лихорадка. Та самая, что выкосила тогда полдеревни, прежде чем старая знахарка нашла способ остановить её.

Я открыла глаза и посмотрела на Эльзу, которая ждала моего ответа, теребя край передника побелевшими пальцами.

– Мне нужно увидеть больных. Прямо сейчас.

Дом пекаря стоял на углу Мучной улицы, и я почти бежала туда, прижимая к груди сумку с травами. Солнце нещадно жгло макушку, пот стекал по спине, но я ничего не замечала. В голове билась только одна мысль, похожая на отчаянную молитву: пожалуйста, пусть я ошибусь. Пусть это будет что-то другое. Что угодно, только не южная лихорадка.

У двери толпились соседи, но никто не решался подойти ближе. Они стояли поодаль, перешёптывались, бросали на окна испуганные взгляды, словно ожидая, что оттуда вот-вот выползет сама смерть.

Я протиснулась сквозь толпу и постучала. Дверь открыла Ингрид, которую я не раз видела на рынке. Обычно румяная и улыбчивая женщина сейчас была бледной как полотно, с красными от слёз глазами и трясущимися руками.

– Элара? – голос её звучал хрипло, надломлено. – Лекарь уже был, ничем не помог...

– Я знаю. И всё же позвольте мне попробовать.

Она смотрела на меня долгую секунду, потом молча отступила, пропуская внутрь.

В доме было душно и жарко, несмотря на распахнутые окна. Пахло потом, болезнью и чем-то ещё, сладковатым и тошнотворным одновременно. Этот запах я помнила слишком хорошо, он преследовал меня в кошмарах ещё долго после возвращения из той вирголийской деревни.

Больной лежал в спальне на втором этаже. Когда-то крупный и сильный мужчина лет сорока, теперь он казался высохшим, постаревшим на двадцать лет. Он метался на влажных от пота простынях, бормоча что-то бессвязное, и лицо его пылало нездоровым, лихорадочным румянцем.

Я подошла ближе и осторожно отогнула ворот его рубашки. То, что я увидела, подтвердило худшие опасения. Мелкие красные точки россыпью покрывали грудь и плечи, и некоторые уже начали темнеть по краям, приобретая зловещий багровый оттенок. Южная лихорадка. Никаких сомнений...

Следующие дни слились в бесконечный кошмар, в котором не было ни дня, ни ночи, только бесконечная череда больных, склянок с отваром и чужой боли, от которой звенело в висках.

Заболевших становилось всё больше с каждым часом. Пять человек, потом десять, потом двадцать. Лихорадка расползалась по городу, как чернильное пятно по мокрой ткани, захватывая улицу за улицей, дом за домом. Рыночная, Кузнечная, Ткацкая, наконец добралась и до Медной. Болезнь не разбирала, не щадила никого: валила с ног детей и стариков, крепких мужчин и молодых женщин.

Паника захлестнула Мелтаун чёрной удушающей волной. Люди заколачивали окна, запирали двери, отказывались выходить даже за хлебом. Рынок опустел в считанные дни, торговцы разбежались, боясь подхватить заразу. Улицы, ещё недавно шумные и полные жизни, теперь зияли гнетущей пустотой. Только стражники патрулировали город, да изредка пробегал кто-то, прикрывая лицо тряпкой и шарахаясь от каждой тени.

Крелл попытался помочь, и я отдам ему должное: он честно пытался. Раздавал какие-то порошки, микстуры, горькие отвары по старинным рецептам. Но его лекарства не работали, а некоторым больным от них становилось только хуже. Я видела его на третий день эпидемии. Он стоял у своей аптеки, осунувшийся, с трясущимися руками и потухшим взглядом. Смотрел, как мимо проносят очередного больного на носилках. В его глазах я прочла страх и кое-что пострашнее страха: понимание собственного бессилия. Он поймал мой взгляд и тут же отвернулся, сгорбившись ещё больше. Между нами всё ещё стояла стена после того зимнего инцидента, но сейчас это не имело никакого значения. Сейчас значение имела только болезнь и то, смогу ли я её остановить.

Я работала без остановки, почти без сна, держась на одном упрямстве и собственных травяных отварах, которые глотала каждые несколько часов, чтобы не свалиться. Варила лекарство по тому самому рецепту, который выучила в вирголийской деревне у старой знахарки, единственной, кто знал, как победить южную заразу.

Кора ивы для снятия жара. Корень эхинацеи для укрепления ослабевшего тела. Ягоды бузины против самой заразы. Тысячелистник для очищения отравленной крови. Мёд для поддержания сил. И ещё кое-что, тайный ингредиент, о котором знахарка говорила шёпотом, оглядываясь на дверь: несколько капель собственной крови, заговорённой на исцеление древними словами, которые передавались от матери к дочери сотни лет.

Магия. Настоящая магия, а не просто целебные травы. Я понимала риск, знала, чем это может обернуться, если кто-то узнает. Но выбора у меня не было.

И лекарство помогало. Не сразу, но помогало. Жар постепенно спадал, сыпь бледнела и переставала расползаться, больные приходили в себя. Муж пекарши Ингрид начал поправляться на четвёртый день, и вслед за ним пошли на поправку ещё несколько человек. Крохотная искорка надежды затеплилась в охваченном страхом городе.

Я обходила дома один за другим, раздавала склянки с отваром, терпеливо объясняла, как принимать и в каких дозах. Проверяла больных, меняла компрессы, держала за руки тех, кому было страшно умирать в одиночестве. Люди шептали слова благодарности, и я только кивала в ответ, спеша к следующему дому, к следующему больному, потому что останавливаться было нельзя.

На пятый день эпидемии Итан пришёл ко мне в лавку.

Я не видела его несколько дней. Он был занят тем, чем и должен заниматься бургомистр во время кризиса: организовывал карантин, распределял скудные припасы, пытался поддержать порядок в охваченном паникой городе. Я понимала это и не ждала его визита. Но когда он переступил порог, моё сердце всё равно подпрыгнуло и забилось быстрее.

Он выглядел измотанным до предела. Тёмные круги залегли под глазами, щёки покрывала густая щетина, волосы были в беспорядке, словно он забывал их причёсывать. Но глаза оставались живыми, горящими, полными той внутренней силы, которая заставляла людей идти за ним.

Я поднялась из-за стола, где разливала очередную партию отвара по склянкам. Руки мои были перепачканы травяным соком, на лбу наверняка красовались грязные разводы, и я, должно быть, выглядела не лучше, чем он. Но Итан смотрел на меня так, словно видел что-то невыразимо прекрасное.

– Когда всё это началось, – заговорил он тихо, почти шёпотом, – я испугался. Но не за себя и не за город. За тебя. Что ты заразишься, ухаживая за больными. Что я потеряю тебя прежде, чем успею сказать всё, что хотел сказать так давно...

Его пальцы скользнули по моей щеке невесомым прикосновением, и я закрыла глаза, впитывая это мгновение близости.

– Береги себя, – прошептал он. – Пожалуйста. Ради меня. Ради нас.

– Обещаю, – ответила я так же тихо. – И ты береги себя.

Он ушёл, потому что его ждали дела и обязанности, от которых нельзя было отмахнуться. А я стояла посреди лавки, прижимая ладонь к щеке, где всё ещё горел след его прикосновения, и впервые за эти страшные дни улыбалась.

На седьмой день эпидемия, наконец, начала отступать. Новых заболевших почти не появлялось. Те, кто уже болел, медленно, но верно шли на поправку. Город осторожно приходил в себя, словно человек, очнувшийся после долгого кошмара. Робко открывались двери и ставни, на улицах появлялись люди, рынок начал понемногу оживать. Я позволила себе выдохнуть, расслабить плечи, сбросить хотя бы часть того напряжения, которое копилось все эти бесконечные дни.

Я позволила себе это слишком рано.

Утро восьмого дня началось, как обычно. Я только закончила разливать очередную партию отвара по склянкам, когда входная дверь с грохотом распахнулась, и в лавку влетел Томас. Лицо его было белым как мел, глаза дикими, он едва переводил дыхание, хватая ртом воздух.

– Элара! Бургомистр... господин Валетт... он заболел. Сегодня утром. Лихорадка сильная. Он совсем плох...

Склянка выскользнула из моих онемевших пальцев и разбилась о пол. Я слышала звон стекла, видела, как драгоценный отвар растекается по доскам тёмной лужицей, но всё это было неважно, совершенно неважно. Имело значение только одно слово, которое билось в голове оглушительным набатом.

Итан.

Ратуша стояла в самом центре города, величественное каменное здание с высокой башней, увенчанной флюгером. Я бывала здесь раньше по разным делам, но никогда не поднималась на верхние этажи, где располагались личные покои бургомистра. Сейчас мне было всё равно, куда идти и кого отталкивать с дороги.

Томас провёл меня по гулким коридорам, мимо испуганных слуг с бледными лицами, мимо стражников, которые смотрели на меня с немой мольбой во взглядах. Все расступались передо мной, никто не спрашивал, кто я и зачем пришла.

Тяжёлая дубовая дверь в спальню была приоткрыта, и я вошла, замерев на пороге.

Итан лежал на широкой кровати под несколькими тёплыми одеялами, но всё равно дрожал мелкой непрекращающейся дрожью. Лицо его пылало лихорадочным жаром, тёмные волосы прилипли к влажному лбу, потрескавшиеся губы что-то беззвучно шептали. Он метался и стонал, не открывая глаз, весь во власти болезни, которая терзала его изнутри.

Я видела достаточно больных за эти дни, чтобы безошибочно определять стадию болезни с первого взгляда. И то, что я видела сейчас, заставило сердце сжаться от леденящего ужаса. Он был плох. Очень плох. Гораздо хуже, чем большинство тех, кого мне удалось спасти.

Я подошла к кровати на негнущихся ногах и осторожно положила ладонь на его лоб. Жар обжёг кожу, настоящий огонь, бушующий внутри.

– Элара... – прошептал он вдруг, не открывая глаз. – Элара...

Он узнал меня. Даже в бреду, даже сквозь пелену лихорадки каким-то образом почувствовал моё присутствие.

– Я здесь, – прошептала я, сжимая его горячую руку. – Я здесь, Итан. И я тебя не отпущу. Слышишь? Не отпущу.

Три дня и три ночи я не отходила от его постели ни на шаг.

Спала урывками по несколько минут, прямо в кресле у кровати, вздрагивая от каждого его стона. Ела то, что приносили слуги, механически жуя и не чувствуя вкуса. Пила свой защитный отвар каждые несколько часов, заставляя себя глотать горькую жидкость. А всё остальное время я боролась за его жизнь так, как не боролась ещё ни за кого и никогда.

Отвары. Холодные компрессы на пылающий лоб. Растирания, от которых ныли уставшие руки. Древние заговоры, которым научила меня мать ещё в далёком детстве, когда я сама болела и не могла уснуть от жара. Я использовала всё, что знала. Всё, что умела. Всё, чему научилась за годы скитаний и учёбы.

И магию. Настоящую, сильную магию, которую обычно прятала даже от самой себя. Я вливала в него силу по капле, осторожно и бережно, боясь навредить неловким движением. Направляла её на борьбу с болезнью, на поддержание того слабого огонька жизни, который всё ещё теплился в нём.

Но лихорадка не сдавалась. Она вцепилась в Итана мёртвой хваткой, выжигала изнутри, высасывала силы по капле. Словно живое существо, злобное и безжалостное, она не желала отпускать свою добычу.

Первая ночь оказалась самой страшной. Жар поднялся так высоко, что Итан начал бредить. Не просто бормотать бессвязные слова, а кричать, метаться, срывать с себя одеяла. Он звал кого-то, и голос его был полон такой боли, что у меня разрывалось сердце.

Он снова был маленьким мальчиком, потерявшим родителей. Снова переживал ту давнюю трагедию, которая сломала его жизнь надвое. Я держала его за руку, гладила мокрые от пота волосы, шептала что-то успокаивающее, бессмысленные слова, которые должны были донести до него одно: ты не один, я рядом, я держу тебя.

А потом его голос вдруг изменился, стал тише и нежнее, и с губ сорвалось моё имя.

– Элара... Элара, ты здесь?

– Здесь, – я наклонилась ближе, так что мои губы почти касались его уха. – Я здесь, Итан. Я никуда не уйду.

Его пальцы вдруг сжали мою руку с неожиданной силой, словно он боялся, что я исчезну, растаю, как утренний туман.

– Не уходи. Пожалуйста, не уходи. Я так долго был один...

– Я никуда не денусь. Обещаю тебе.

– Я люблю тебя, – прошептал он, и слова эти были такими простыми и такими искренними, что у меня перехватило дыхание. – Я люблю тебя, Элара. Давно хотел сказать, но боялся. Глупо, малодушно боялся. А теперь может быть слишком поздно...

Он не договорил, провалившись в тяжёлый беспокойный сон. А я сидела рядом, держа его руку в своих ладонях, и слёзы беззвучно катились по моим щекам.

Вторая ночь принесла призрачную надежду. Жар немного спал, хотя Итан всё ещё оставался без сознания. Он дышал тяжело и хрипло, сердце билось неровно, то замирая, то вдруг ускоряясь до бешеного стука. Я не спала ни минуты, сидела рядом, меняла компрессы, вливала целебный отвар по капле через потрескавшиеся губы.

И молилась.

Я никогда не была особенно набожной. Мать верила в старых богов и каждое утро зажигала им свечи, отец был скептиком и посмеивался над её суевериями, а я выросла где-то посередине, не отвергая веру, но и не принимая её всем сердцем. Но в ту ночь я молилась так истово, как никогда прежде в своей жизни.

– Пожалуйста, – шептала я в темноту, не зная, слышит ли меня кто-нибудь. – Пожалуйста, не забирайте его. Я только нашла своё место в этом мире. Только начала жить по-настоящему. Пожалуйста, дайте нам шанс.

Ответа не было. Только густая тишина ночи и хриплое прерывистое дыхание Итана.

Третья ночь принесла кризис.

Я поняла это около полуночи, когда жар вдруг снова подскочил, ещё сильнее и злее, чем в первую ночь. Итан заметался по постели, застонал от боли, лицо его исказилось страданием. Болезнь собрала все силы для последнего удара.

Я делала всё, что могла. Отвары, компрессы, заговоры. Магия текла из меня непрерывным потоком, я больше не сдерживалась, не думала о последствиях, отдавала всё без остатка. И в какой-то момент с ужасом поняла, что этого недостаточно.

Я уткнулась лбом в его руку, и слёзы хлынули неудержимым потоком, капая на мокрую от пота простыню.

– Пожалуйста, Итан. Пожалуйста, не уходи. Ты нужен этому городу, этим людям. Ты нужен мне. Я люблю тебя, слышишь? Люблю. Вернись ко мне. Пожалуйста, вернись.

Тишина. Только хриплое дыхание и стук моего собственного сердца в ушах. А потом его пальцы слабо шевельнулись в моей руке.

Я подняла голову, не веря, не смея надеяться.

Итан смотрел на меня. Глаза его были открыты, мутные и бесконечно усталые, но живые. Невозможно, немыслимо живые.

– Элара... – голос прозвучал хрипло, едва слышно. – Ты плачешь?

Я рассмеялась сквозь слёзы, и смех этот был похож на всхлип.

– Конечно плачу, глупый. Ты чуть не умер у меня на руках.

– Прости, – он попытался улыбнуться, и губы его дрогнули. – Не хотел тебя расстраивать.

– Никогда больше так не делай, – я сжала его руку, и голос мой сорвался. – Слышишь меня? Никогда.

– Постараюсь, – он закрыл глаза, но слабая улыбка осталась на его лице. Я наклонилась к нему и прижалась губами к его лбу, всё ещё горячему, но уже не такому обжигающему.

– Выздоравливай, – прошептала я. – А потом мы поговорим обо всём. Обо всём, о чём не успели сказать.

Он заснул с улыбкой на губах, а я осталась сидеть рядом, держа его руку в своих ладонях. За окном занимался рассвет, окрашивая небо в нежные розовые и золотые тона. Начинался новый день...