Текст книги "Хозяйка лавки зачарованных пряностей (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Томас шагнул вперёд.

– Господин бургомистр?

– Ты знаешь этого человека?

Томас посмотрел на Гарта с откровенной брезгливостью.

– Знаю, господин. Местный пьяница. Живёт в основном в таверне «Бочонок». Пьёт самый дешёвый эль. Сегодня утром его видели там же, в стельку пьяным, как обычно.

– Интересно, – Итан снова посмотрел на Гарта. – Значит, вас «отравили» чаем травницы, но вы были достаточно здоровы, чтобы пить с утра до обеда?

– Я... то есть... мне полегчало... – Гарт пробормотал, и глаза его метались, ища выход.

– Или, – Итан наклонился ближе, и голос стал тише, опаснее, – тебе заплатили. Заплатили, чтобы ты пришёл сюда, устроил скандал, обвинил госпожу Милтон. Правда?

Гарт побледнел. Открыл рот. Закрыл.

– Кто заплатил, Гарт? – Итан спросил почти ласково, но в этой ласковости был холод. – Скажи сейчас, и я просто выгоню тебя из города. На месяц. Будешь молчать, сгниёшь в тюрьме за ложные обвинения. За порчу чужого имущества. За попытку разжечь охоту на ведьм, что в Мелтауне является преступлением. Так что выбирай.

Гарт задрожал. Весь. Губы затряслись. Взгляд метнулся к Креллу всего на мгновение и тут же отскочил. Но этого было достаточно.

Итан медленно повернулся к Креллу. И лавка тотчас погрузилась в напряжённую тишину.

Крелл стоял, и я видела, как побелели его костяшки пальцев. Как задёргался уголок губ. Как в глазах мелькнул страх.

– Мастер Крелл, – Итан произнёс каждое слово чётко, раздельно, давая им вес. – Вы служите этому городу сорок лет. Уважаемый человек. Аптекарь в трёх поколениях. Ваш отец был честным человеком. Ваш дед был честным человеком.

Пауза. Долгая. Тяжёлая.

– Но вы, похоже, решили запятнать их память.

Крелл дёрнулся, словно его ударили.

– Я не...

– Нанять пьяницу, – Итан продолжал, не повышая голоса, но каждое слово было как удар, – чтобы оклеветать честную горожанку. Устроить публичный скандал. Разрушить чужое имущество. Опорочить репутацию. Попытаться разжечь страх. Вы знаете, как в Вилгории закончились такие истории, мастер Крелл? Кострами. Смертями. Разрушенными жизнями.

Он шагнул ближе, и Крелл невольно отступил.

– А всё почему? Потому что вместо того, чтобы улучшить свои услуги, снизить цены, помогать людям лучше, вы решили убрать конкурента подлыми методами.

Голос стал жёстче:

– В моём городе это называется преступлением.

Крелл побагровел. Руки сжались в кулаки.

– Это... это оскорбление! Вы не можете доказать...

– Могу, – Итан перебил. – Десяток свидетелей слышали, как вы распространяли слухи о госпоже Милтон. Гарт сейчас даст показания под присягой, в обмен на снисхождение. У меня достаточно, чтобы лишить вас лицензии прямо сейчас.

Пауза.

– Но я дам вам шанс. Один. Вы компенсируете госпоже Милтон стоимость разбитого товара. Полностью. Вы публично извинитесь. И вы больше никогда, слышите? Никогда не произнесёте её имени. Ни слова. Ни шёпотом. Ни намёком.

Он наклонился ближе, и голос упал до шёпота:

– А я буду следить. Внимательно. И если хоть один слух дойдёт до моих ушей, вы потеряете всё. Лицензию. Репутацию. Аптеку. Всё.

Крелл стоял, красный от унижения и бессильной ярости. Челюсти стиснуты так, что скулы выпирали. В глазах горела ненависть.

– Понятно? – Итан спросил холодно.

– Понятно, – Крелл процедил сквозь зубы.

– Отлично.

Итан выпрямился. Повернулся к Томасу.

– Арестуйте Гарта Брейкера за ложные обвинения, дебош и порчу имущества. Три дня в тюрьме, потом месяц изгнания из города.

– Слушаюсь, господин бургомистр, – Томас схватил Гарта за руку, и тот даже не пытался сопротивляться. Только жалобно заскулил.

Итан повернулся к толпе.

– А теперь все расходитесь, – он сказал негромко, но властно. – Представление окончено. И запомните: в Мелтауне мы судим людей по делам. А не по пьяным крикам. Не по слухам. По делам.

Толпа медленно начала расползаться. Кто-то быстро, торопливо, явно смущённый тем, что поверил. Кто-то медленнее, оглядываясь через плечо. Кто-то подходил ко мне, бормоча извинения.

Постепенно лавка опустела. Томас увёл Гарта. Крелл вышел последним с прямой спиной, с гордо поднятой головой, но я видела, как дрожат его руки.

И, наконец, остались только мы с Итаном.

Тишина была оглушительной после всего шума. Я слышала своё дыхание – рваное, неровное. Слышала, как в печи потрескивают дрова. Слышала, как за окном шуршит снег.

Я стояла посреди разгромленной лавки, и только сейчас до меня начало доходить. Я выжила.

Ноги подкосились, и я опустилась на табурет. Руки легли на прилавок – тяжело, бессильно. Всё тело дрожало от отложенного шока.

Итан подошёл ближе. Остановился напротив. Смотрел молча, и в зелёных глазах было беспокойство.

– Элара, – он позвал меня по имени. Тихо. Мягко. – Вы в порядке?

Я попыталась кивнуть, но голова качнулась как-то неубедительно.

– Вы... – я выдавила из себя, и голос был хриплым. – Вы снова спасли меня.

– Я сделал то, что должен был, – он пожал плечами. – Крелл переступил черту. Использовал страх людей. Пытался разжечь охоту. В моём городе так не поступают.

Он помолчал, глядя на меня.

– Вы помогаете людям, Элара. И я не позволю таким, как Крелл, уничтожить вас за это.

– Спасибо, – я прошептала, и слёзы жгли глаза.

Он кивнул. Вышел. Дверь закрылась за ним тихо, мягко. Я сидела в тишине, глядя на разгромленную лавку.

Разбитые баночки. Осколки стекла, сверкающие на полу в свете печи. Рассыпанные травы: мята, ромашка, лаванда, шалфей. Запах их наполнял воздух, смешиваясь, успокаивая.

Я встала. Взяла метлу. И начала убирать осколки. Жизнь продолжается. Теперь я точно уверена – Мелтаун принял меня. Я ни одна и больше не боюсь.

Глава 12

Март ворвался в Мелтаун капелью и талыми ручьями. Снег, ещё недавно казавшийся вечным, оседал на глазах, превращаясь в грязную кашу на мостовых, и с крыш срывались сосульки, разбиваясь о камни с хрустальным звоном. Воздух пах влажной землёй, прелой листвой и чем-то ещё – свежим, острым, обещающим.

Я стояла у открытого окна лавки, вдыхая этот запах полной грудью, и солнце било в глаза так, что приходилось щуриться. Но я не отворачивалась. После долгой зимы каждый луч казался подарком, и я подставляла лицо свету, как кошка, выбравшаяся из подвала.

Связки сушёных трав шуршали под потолком, сквозняк из окна шевелил воздух в лавке. Полки, когда-то зиявшие пустотой, теперь ломились от товара: корица, кардамон, гвоздика, мускатный орех, чёрный перец выстроились ровными рядами, а рядом теснились мешочки с травяными сборами, каждый подписан моим почерком. Бернард из Аранта теперь привозил товар каждые две недели, не дожидаясь ярмарки, и каждый раз, пересчитывая монеты, я не могла поверить, что всё это – моё. Мой дом. Моя лавка. Моя жизнь.

– Доброе утро, Элара! – донеслось с улицы.

Тобиас шёл мимо, неся на плече мешок с мукой. И я вдруг заметила, что он вытянулся за зиму, раздался в плечах. Уже не мальчишка – молодой мужчина, хотя улыбка осталась прежней, открытой и немного озорной.

– Доброе! Как мама?

– Отлично! Велела передать, что зайдёт после обеда. У неё к тебе какое-то дело.

Он помахал свободной рукой и пошёл дальше, насвистывая, а я проводила его взглядом и поймала себя на мысли, что улыбаюсь. Говорят, он ухаживает за дочкой кузнеца, я видела её на ярмарке, румяную девушку с толстой косой. Они будут хорошей парой.

Я отошла от окна и принялась без нужды переставлять баночки на полке, просто чтобы занять руки. Внутри шевелилось что-то странное, какое-то беспокойство, которое я не могла назвать по имени. Не страх, к страху я привыкла. Скорее ожидание, натянутое, как струна, готовая зазвенеть от малейшего прикосновения.

Я знала, чего жду. Вернее – кого.

Он стал заходить чаще. Сначала это казалось разумным: бургомистр проверяет, всё ли в порядке после истории с Креллом. Потом причины становились всё более размытыми: «проходил мимо», «хотел узнать, как дела», «Томас упоминал что-то о подозрительных людях в этом районе». Я делала вид, что верю, он делал вид, что не замечает моей улыбки, и мы оба молчали о том, что повисало в воздухе между нами, густое и тёплое, как летний полдень.

Колокольчик над дверью звякнул, и я вздрогнула так, что едва не уронила баночку с шалфеем. На пороге стоял Итан.

Солнечный свет бил ему в спину, и я видела только силуэт: широкие плечи, знакомый наклон головы. Но даже с закрытыми глазами я узнала бы его по тому, как изменился воздух в лавке, как что-то внутри меня дрогнуло и потянулось навстречу.

– Доброе утро, госпожа Милтон, – он шагнул внутрь, и свет упал на его лицо.

Он выглядел иначе. Не так, как обычно. Без официального камзола, без этого выражения человека, несущего на плечах вес всего города. Простая льняная рубашка, тёмный жилет, волосы чуть растрёпаны ветром, словно он шёл быстро или нарочно не стал приглаживать их перед зеркалом. И улыбка, такая лёгкая, почти мальчишеская, от которой у меня перехватило дыхание.

– Доброе утро, господин бургомистр.

– Итан, – он сказал мягко, подходя к прилавку. – Мы, кажется, договаривались.

Мы договаривались. На катке, когда он удержал меня от падения и его руки на мгновение сомкнулись на моей талии. В кафе, за чашкой глинтвейна, когда он рассказывал о своём детстве, а я смотрела, как тает лёд в его глазах. В десятках коротких разговоров, когда слова значили меньше, чем молчание между ними.

– Итан, – повторила я, и его имя прозвучало слишком интимно для утреннего света и распахнутой двери.

Он положил ладони на прилавок, и я заметила, что костяшки его пальцев побелели от напряжения. Странно, он казался спокойным, но руки выдавали.

– Завтра праздник весны, – сказал он, глядя не на меня, а на свои руки. – На главной площади будет ярмарка. Музыка, танцы. Вы наверняка слышали.

– Весь город только об этом и говорит.

– Да. – Он помолчал, и я видела, как двигается его кадык, словно он пытался проглотить что-то застрявшее в горле. – Я подумал... то есть, если у вас нет других планов...

Итан Валетт, который одним взглядом мог заставить замолчать толпу, который отчитывал Крелла с ледяным спокойствием, который управлял городом так, словно родился для этого, – запинался на словах, как школьник перед строгим учителем.

И покраснел.

Совсем чуть-чуть, лёгкий румянец на скулах, почти незаметный. Но я заметила. И что-то тёплое, похожее на смех, поднялось в груди, растапливая комок тревоги, который сидел там с самого утра.

– Вы приглашаете меня на ярмарку?

– Да. Приглашаю. Если вы не против.

Я должна была отказаться. Сказать что-нибудь вежливое и отстранённое, сослаться на работу, на усталость, на что угодно. Бургомистр и торговка пряностями, люди будут говорить. Шептаться. Строить догадки.

Но его глаза, зелёные в утреннем свете, смотрели на меня так, словно мой ответ был важнее всего на свете.

– С удовольствием, – услышала я собственный голос.

Его улыбка – медленная, недоверчивая, постепенно расцветающая – стоила всех моих сомнений.

После его ухода я ещё долго стояла у прилавка, бездумно перебирая баночки, и ловила себя на том, что улыбаюсь. Пальцы сами собой поднялись к губам, словно пытались удержать это ощущение лёгкости, предвкушения, чего-то нового и пугающего.

День тянулся бесконечно. Приходили покупатели, я отпускала товар, улыбалась, отвечала на вопросы, и всё это время часть меня была где-то далеко, на завтрашней ярмарке, рядом с человеком в простой рубашке и с мальчишеской улыбкой.

Марта заглянула после обеда, как и обещал Тобиас. Ей нужен был сбор от весенней простуды, младший племянник расчихался. Я составляла мешочек с травами, а она смотрела на меня с каким-то странным выражением, пока наконец не выдержала:

– Бургомистр заходил утром?

Я чуть не просыпала ромашку мимо мешочка.

– Откуда вы знаете?

– Его видели входящим в твою лавку. – Марта усмехнулась, и в её глазах заплясали искорки. – Мелтаун – маленький город, девочка. Здесь ничего не утаишь.

Я промолчала, чувствуя, как горят щёки.

– Он хороший человек, – сказала Марта мягче. – Одинокий. Работает слишком много, улыбается слишком редко. Но когда выходит от тебя, он выглядит счастливым.

Она забрала мешочек, расплатилась и ушла, а я осталась стоять посреди лавки с бьющимся сердцем и мыслями, которые разбегались, как испуганные мыши. Весь город видит. Весь город знает. И почему-то это пугало меня меньше, чем должно было...

Ночь навалилась душная и бесконечная.

Я лежала в темноте, слушая, как ветер шуршит за окном, и смотрела на тени, пляшущие на потолке от догорающей свечи. Сон не шёл.

Что я делаю?

Я беглянка. Ведьма, скрывающаяся от охоты. В Вирголии таких, как я, всё ещё ищут, всё ещё хватают по доносам, всё ещё судят и изгоняют. Лихорадка может добраться и сюда, страх распространяется быстрее чумы, я знала это лучше, чем кто-либо. В любой момент всё может измениться. Кто-то узнает. Кто-то донесёт. Мне снова придётся бежать посреди ночи, бросив всё, что успела построить.

И вот я лежу и думаю о зелёных глазах. О том, как его руки сжимались на прилавке. О завтрашней ярмарке.

Я чувствовала его эмоции каждый раз, когда он был рядом. Не нарочно – дар отца-эмпата работал помимо моей воли, ловя сильные чувства, как паутина ловит мух. И то, что я чувствовала от него, было... огромным. Тёплым. Пугающим своей силой.

Он тоже боялся. Я знала это. Боялся показаться глупым, боялся отказа, боялся того, что люди скажут. И всё равно пришёл. Всё равно пригласил.

Может, в этом и есть смелость, подумала я, глядя на тени на потолке. Не в отсутствии страха, а в решении идти вперёд, несмотря на него.

Свеча догорела. Темнота заполнила комнату, мягкая и густая, как бархат. Я закрыла глаза и прислушалась к своему сердцу, оно билось ровно, спокойно, словно уже приняло решение, которое разум всё ещё боялся признать.

Завтра. Всё случится завтра. С этой мыслью я, наконец, провалилась в сон.

Утро началось со стука в дверь. Я подскочила на кровати, щурясь от солнечного света, заливавшего комнату. Проспала? Сколько времени? Откуда-то издалека доносилась музыка, значит, праздник уже начался.

– Иду, иду!

Накинув халат, я сбежала по лестнице и распахнула дверь. На пороге стояла Эльза, и вид у неё был такой, словно она собиралась штурмовать крепость.

– Ты ещё не одета, – констатировала она, окидывая меня взглядом. – Я так и думала. Пошли.

– Куда?

– Наверх. Одеваться.

Она прошла мимо меня, не дожидаясь приглашения, и я покорно последовала за ней, слишком сонная, чтобы спорить.

В спальне Эльза первым делом распахнула шкаф и принялась перебирать платья, бормоча что-то себе под нос.

– Это слишком тёмное... это слишком старомодное... а это что такое, мешок для картошки?..

– Это было тёткино, – слабо запротестовала я.

– Твоя тётка, царствие ей небесное, одевалась как пугало. – Эльза выудила из глубины шкафа светло-голубое платье с вышивкой на лифе и критически осмотрела его. – Вот. Это подойдёт. Садись, я тебя причешу.

Я села на край кровати, а Эльза встала у меня за спиной с гребнем в руках. Её пальцы двигались ловко и уверенно, разбирая спутавшиеся за ночь волосы.

– Он хороший человек, – сказала она вдруг.

Я не стала спрашивать, о ком речь.

– Я знаю.

– Одинокий. Замученный. Слишком много на себя взвалил и тащит, не жалуясь. – Гребень мягко скользил по волосам, и голос Эльзы был ровным, почти убаюкивающим. – Но когда смотрит на тебя, оттаивает. Я такого не видела с тех пор, как умерла его мать.

– Эльза...

– Молчи и слушай. – Она потянула прядь чуть сильнее, чем нужно. – Ты боишься. Я вижу. И он боится. Вы оба ходите друг вокруг друга, как коты вокруг миски со сметаной.

Я невольно фыркнула от этого сравнения.

– Любовь – это страшно, – продолжала Эльза. – Всегда страшно. Потому что есть что терять. Когда мой Вернер был жив, я каждый день боялась, что он не вернётся с торгов, что его убьют на дороге, что случится что-то страшное. И знаешь что? В конце концов случилось. Он не вернулся.

Её руки замерли на мгновение. Я сидела неподвижно, боясь спугнуть момент.

– Но я ни о чём не жалею, – сказала она тихо. – Ни об одном дне, прожитом с ним. Ни об одном страхе, который пережила. Потому что это была жизнь. Настоящая. Не пустое существование, а жизнь.

Она закончила причёску и отступила на шаг.

– Знаешь, что страшнее любви?

Я покачала головой.

– Прожить всю жизнь, так и не рискнув...

Эльза ушла, оставив меня одну перед зеркалом. Я смотрела на своё отражение: голубое платье, собранные волосы, румянец на щеках и не узнавала себя. Не беглянка. Не ведьма. Просто женщина, которая идёт на праздник с мужчиной, от которого замирает сердце.

Я постояла ещё минуту перед зеркалом, собираясь с духом, накинула шаль и вышла...

Площадь утопала в весеннем солнце и человеческих голосах. Я стояла у фонтана, оглядываясь по сторонам, и город, который я знала наизусть, казался незнакомым, преображённым праздником. Палатки с товарами выстроились пёстрыми рядами, навесы колыхались на ветру, торговцы выкрикивали, перебивая друг друга. Дети с визгом носились между взрослыми, кто-то уже танцевал на помосте в центре площади, и музыка плыла над толпой, смешиваясь с запахами жареного мяса и мёда.

Я теребила край шали, чувствуя себя глупо в своём голубом платье посреди этого веселья. Может, он передумал. Может, это была минутная слабость, а сегодня он проснулся и понял, что бургомистру негоже...

И тут я почувствовала его. Не увидела, именно почувствовала, как меняется воздух, как что-то внутри меня разворачивается навстречу. Обернулась.

Итан шёл через толпу. Люди расступались перед ним, здоровались, кланялись, а он кивал в ответ, улыбался, но взгляд его скользил поверх голов, ища кого-то. Ища меня.

Наши глаза встретились, и он улыбнулся по-настоящему, так, как не улыбался на людях, открыто и почти беззащитно.

На нём был тёмный жилет поверх простой рубашки, как вчера, и в петлице белел маленький цветок – первоцвет, я узнала его по форме лепестков.

– Вы пришли, – сказал он, останавливаясь рядом.

– Я обещала.

– Я боялся, что передумаете.

– Я тоже, – призналась я, и он рассмеялся, негромко, почти удивлённо, словно не ожидал такой честности.

Мы двинулись вдоль рядов, и Итан рассказывал: о городе, о людях, о себе. Вот здесь, у старого дуба на краю площади, он в детстве прятался от няньки и однажды просидел в ветвях до темноты, пока весь дом не сбился с ног. А вон там, в лавке с красной вывеской, он купил свой первый перочинный нож, ему было восемь, и он порезался в первый же день, но никому не признался, замотал палец тряпкой и ходил гордый, как индюк.

Он говорил, и маска бургомистра таяла с каждым словом. Я видела мальчишку, который когда-то бегал по этим улицам. Юношу, который мечтал о дальних странах и приключениях. Мужчину, который похоронил эти мечты вместе с родителями и взвалил на себя город, потому что больше было некому.

– Вы любите это место, – сказала я, когда он замолчал.

– Люблю. – Он посмотрел на площадь, на людей, на детей, гоняющих голубей. – Это мой дом. Единственный, который остался.

– А семья?

Он не ответил сразу. Мы прошли ещё несколько шагов, и я уже решила, что спросила лишнее, когда он заговорил:

– Родители умерли, когда мне было двадцать. Эпидемия. За одну неделю, сначала мать, потом отец. Он не смог без неё, я думаю. Не захотел. – Пауза. – Братьев и сестёр не было. Я остался один.

– Мне жаль.

– Это было много лет назад. – Он пожал плечами, но я чувствовала боль под этим жестом, застарелую, притупившуюся, но не ушедшую. – Я научился справляться.

– Справляться – не значит не чувствовать.

Он остановился и долго, внимательно смотрел на меня, словно видел впервые.

– Вы странная женщина, Элара.

– Странная?

– Вы видите то, что другие не замечают. Или не хотят замечать.

Я отвела взгляд, чувствуя, как горят щёки. Если бы он знал, насколько буквально я вижу...

Мы остановились у лотка с украшениями. Итан рассматривал что-то, пока я притворялась, что изучаю ленты на соседнем прилавке, а на самом деле пыталась унять сердце, колотившееся где-то в горле.

– Вот, – он повернулся ко мне, держа в руках тонкую серебряную цепочку. На ней покачивался маленький кулон – листок, выкованный так искусно, что казался настоящим, только что сорванным с ветки. – Это вам.

– Итан, я не могу...

– Пожалуйста. – Его голос был мягким, почти просительным. – Позвольте мне.

Он зашёл за мою спину, и я почувствовала его теплое, чуть рваное дыхание на шее. Пальцы коснулись кожи под волосами, застёгивая цепочку, и меня прошило чем-то похожим на разряд, от затылка вниз по позвоночнику.

– Красиво, – он отступил, но не далеко, всего на полшага. – Я знал, что подойдёт.

Я коснулась кулона, металл уже согрелся от моего тепла. Листок лежал в ямке между ключиц, маленький и невесомый.

– Спасибо.

– Элара. – Он произнёс моё имя так, словно пробовал на вкус. – Я хочу вам кое-что сказать.

Вокруг нас шумела ярмарка. Кричали торговцы, смеялись дети, играла музыка. Но я не слышала ничего, кроме его голоса и стука собственного сердца.

– Я понимаю, что это... неуместно. – Он не смотрел на меня, глядя куда-то поверх толпы. – Я бургомистр, вы торговка. Люди будут говорить. Уже говорят, наверное. Но я...

Он замолчал, провёл рукой по волосам – жест, который я видела впервые, нервный, почти мальчишеский.

– Я не могу перестать думать о вас. С того дня, как впервые вошёл в вашу лавку. Вы были такой... – Он искал слово. – Настоящей. Без притворства, без попыток угодить. Вы дали мне чай и сказали, что я должен отдыхать, и это было так... так неожиданно. Никто не говорит бургомистру, что ему делать.

Я смотрела на него, на напряжённую линию плеч, на руку, всё ещё запутавшуюся в волосах, на румянец, ползущий по скулам.

– Итан, – сказала я тихо.

Он замер.

– Я тоже.

Секунду он просто смотрел на меня, словно не понимая слов. Потом понимание пришло, я видела его в расширившихся зрачках, в дрогнувших губах.

– Правда?

– Правда.

Он осторожно взял мою руку, словно боялся спугнуть. Его ладонь была тёплой и немного шершавой, ладонь человека, который не чурается работы. Он поднёс её к губам и коснулся костяшек пальцев. Не поцелуй, едва ощутимое прикосновение, от которого по коже побежали мурашки.

– Я не хочу торопить, – сказал он, не выпуская моей руки. – Я знаю, что у вас есть прошлое, которое вы не хотите обсуждать. Я не спрашиваю. Но хочу, чтобы вы знали: это не игра. Не развлечение. Я...

Он не договорил. Но мне и не нужно было слов. Я чувствовала всё, что он не мог сказать, – волну эмоций, которая захлёстывала его и переливалась через край, касаясь меня. Надежда. Страх. Нежность. И что-то ещё, глубокое и сильное, чему я пока боялась дать имя.

– Я знаю, – прошептала я. – Я тоже.

Мы стояли так посреди шумной площади, пока вокруг кипела жизнь. Его рука держала мою, тёплая и надёжная. Солнце светило в глаза, пахло весной и мёдом, и где-то за спиной скрипки выводили что-то нежное и светлое.

Это было начало. Я не знала ещё, куда оно приведёт, не знала, сколько у нас времени, не знала, что ждёт впереди. Но сейчас, в эту минуту, я была счастлива. А это уже немало.