Текст книги "Ненужная жена красного дракона. Мачеха наследников (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Я не сразу поняла.

– Что?

– Я верил отчету Лавра. И не имею права требовать, чтобы вы отдали письмо просто потому, что я приказал.

Это прозвучало с трудом.

Очень большим.

– Но я тоже прав, – продолжил он. – Ваши покои небезопасны для такой вещи.

– Значит, нужен третий вариант.

– Домна, – сказал Витослав.

Мы оба посмотрели на него.

– Архивариус примет письмо на временное хранение под двойной описью, – продолжил он. – Одна печать князя. Одна госпожи Веренской. Без обеих не откроет.

Радомир посмотрел на меня.

– Согласны?

Я не хотела соглашаться сразу. Не из упрямства. Просто после отчета о крови Острожских любое «доверяйте мне» во мне упиралось во внутреннюю стену.

Но он не сказал «доверяйте».

Он предложил печать.

Правило, где мой голос имел равный вес.

– Согласна, – сказала я.

Радомир кивнул.

– Тогда сейчас к Домне.

Я взяла золотую нить из шкатулки.

– А это?

Нить была тонкой, теплой, почти невесомой. Но стоило коснуться, брачная печать на моем запястье отозвалась не болью, а коротким мягким теплом.

– Это связь, – сказала я. – Не полная. Часть личной материнской печати.

Радомир посмотрел на нить так, будто она могла ранить сильнее ножа.

– Аурики?

– Думаю, да.

– Для чего?

Я осторожно опустила нить обратно.

– Возможно, чтобы дети однажды узнали: мать не бросила их и не сошла с ума. Она пыталась защитить.

Он не ответил.

В его молчании было столько вины, что я впервые не захотела добавлять свою злость.

У дверей библиотеки нас остановил Демьян.

Молодой стражник выглядел растерянным и встревоженным.

– Князь, простите. Старший советник Рогнедин просит вас срочно пройти в зал совета.

Радомир не изменился в лице.

– Причина?

– Он говорит, что найден новый документ о госпоже Веренской.

Я напряглась.

– Обо мне?

Демьян кивнул, не поднимая глаз.

– Что за документ? – спросил Радомир.

– Я не видел, князь. Только передал.

Витослав уже был настороже.

– Кто принес?

– Писарь совета. Сказал, нашли в старых брачных бумагах.

Радомир посмотрел на меня.

В его взгляде было то же, что я чувствовала сама.

Слишком быстро.

Мы нашли письмо Аурики – и Лавр уже нашел бумагу обо мне.

– Шкатулку в архив, – сказал Радомир Витославу. – Лично. Без остановок.

– А вы?

– На совет.

Я положила письмо обратно в шкатулку, но ключ оставила в руке.

Радомир заметил.

– Ясения.

– Ключ мой.

Он хотел возразить.

Не стал.

– Тогда держите его так, чтобы никто не видел.

Я спрятала ключ в рукав.

Когда мы вышли в коридор, красные лампы вдоль стен горели ровно. Слишком ровно для вечера, в котором правда снова не успела стать доказательством.

Далеко впереди открылись двери зала совета.

И я поняла: Лавр не собирался ждать, пока мы ударим первыми.

Глава 9. Мальчик с огнем в крови

Глава 9. Мальчик с огнем в крови

В зал совета я вошла с ключом Острожских, спрятанным в рукаве.

Металл касался кожи холодной узкой гранью. Это помогало держаться ровно. После письма Аурики, после отчета о моем роде, после слов Радомира «да» на каждый вопрос, внутри еще не улеглась боль. Но впереди уже ждали люди, которые с радостью превратили бы эту боль в слабость.

Лавр Рогнедин стоял у стола.

Не сидел. Стоял, будто не пришел на совет, а принял его в свои руки до появления князя. Перед ним лежала папка в светлой коже. Кларисы рядом не было. Зато присутствовали старшие советники, жрец из Зала Первого Пламени и несколько людей, которых я видела за ужином.

Радомир вошел первым.

Я – рядом с ним.

Это заметили все.

Лавр – тоже.

Он поклонился князю, потом мне. Почтительно, спокойно, с той мягкой доброжелательностью, которая за последние дни стала для меня опаснее открытой злости.

– Князь, госпожа Веренская, благодарю, что пришли так быстро.

– Вы сообщили о документе, – сказал Радомир. – Покажите.

Лавр коснулся папки.

– Сразу уточню: я не хотел бы, чтобы это выглядело нападением на госпожу Веренскую. Речь идет не о ней лично, а о рисках, связанных с родом Острожских.

Как удобно начинать удар со слов «это не нападение».

– Тогда не тяните, – сказала я.

Несколько взглядов сразу переместились ко мне. Женщина, которую вчера приняли в этот дом по договору, не должна была так говорить старшему советнику. Но после восточной башни и сгоревших рисунков вежливость казалась мне слишком дорогой тканью для гнилой раны.

Лавр открыл папку.

– Документ найден в старых брачных бумагах. Копия заключения о вмешательстве Острожских в печати наследников одного из младших драконьих домов сто двадцать лет назад.

Он положил лист на стол.

Я не подошла сразу.

Сначала посмотрела на бумагу издалека. Желтоватая, с неровным краем, несколько старых сгибов. Печать внизу потемнела. Все выглядело убедительно. Слишком убедительно.

– В документе сказано, – продолжил Лавр, – что хранительница из рода Острожских получила временное право материнской печати над детьми драконьей крови. После этого наследники утратили стабильность, а дом оказался на грани пресечения. Я не утверждаю, что госпожа Веренская способна желать подобного. Но мы не имеем права игнорировать историю.

Слово «материнской» легло в зал как камень.

Я вспомнила строку из договора: временная мать печати.

Скрытое право, которое Аурика нашла до смерти. Право, о котором мне не сказали до брака. И теперь Лавр достал старый лист ровно в тот момент, когда Милада сама дала мне куклу при всех.

Не нападение.

Прямой удар.

Один из советников, сухой мужчина с узкими губами, произнес:

– Мы должны рассмотреть временное ограничение доступа госпожи Веренской к наследникам.

– Уже рассмотрели, – сказал Радомир.

– Князь?

– И отклонили.

Лавр слегка наклонил голову.

– Радомир, прошу не принимать это как недоверие к твоему решению. Но после восточной башни, сожженных рисунков, снятого браслета и того, что княжна Милада публично потянулась к новой жене...

– Осторожнее, – перебил Радомир.

Голос был ровным.

От этого в зале стало холоднее.

Лавр выдержал паузу.

– Я говорю только о фактах.

– Нет. Вы говорите о моей дочери так, будто ее доверие – симптом.

Тишина стала плотной.

Я не посмотрела на Радомира. Не хотела. Иначе могла не удержать лицо.

Лавр сделал мягкий жест ладонью.

– Доверие ребенка после травмы легко направить. Особенно если рядом человек, чья кровь уже связана с его печатью.

– Вы обвиняете меня в воздействии на Миладу? – спросила я.

– Я говорю о возможности.

– Нет. Вы говорите так, чтобы обвинение осталось в воздухе, а ответственность – ни на ком.

Узкогубый советник дернулся.

– Госпожа Веренская...

– Я еще не закончила.

Радомир молчал. Значит, не останавливал.

Я подошла к столу и взяла лист, который принес Лавр. Бумага была холодной, сухой, на ощупь действительно старой. Но старые бумаги не всегда говорят старую правду.

– Вы сказали, документ нашли в брачных бумагах?

– Да.

– Где именно?

– В боковой папке по младшим домам драконьей крови.

– Кто нашел?

– Писарь совета.

– Имя?

Лавр посмотрел на меня внимательнее.

– Миролюб.

– Пусть его позовут.

– Он сейчас разбирает архивные связки.

– Значит, его можно найти.

Витослав уже вышел из зала без приказа. Это тоже заметили.

Я вернулась к листу.

– Печать потемнела. Чернила на основном тексте тоже. Но на верхнем сгибе нет разрыва волокон. Если этот лист сто двадцать лет лежал сложенным, сгиб был бы слабее. Он выглядит так, будто бумагу состарили, а сложили недавно.

Лавр едва заметно улыбнулся.

– Вы эксперт по бумаге, госпожа?

– Нет. Я дочь человека, который продавал старые книги, чтобы оплатить долги рода. Я хорошо помню, как выглядит настоящая старая бумага, потому что видела, как она рассыпается в руках.

Ответил не Лавр.

Жрец.

– Старые документы могли храниться развернутыми.

– Тогда откуда ровные сгибы? – спросила я.

Он промолчал.

Лавр вздохнул.

– Я понимаю ваше желание защититься, но даже если перед нами копия, смысл остается тревожным.

– Если перед нами подделка, смысл остается другим.

– Вы опять видите врага там, где есть только осторожность.

– Нет. Я вижу осторожность, которая появляется каждый раз, когда мы находим след Аурики.

Вот теперь зал зашевелился.

Имя первой княгини было слишком сильным. Его нельзя было трогать небрежно. И именно поэтому его годами использовали как запертую дверь.

Радомир положил руку на стол.

– Документ будет передан Домне для проверки. До заключения архивариуса и сверки печати он не имеет силы.

– Князь, – начал узкогубый советник, – дети...

– Дети сегодня тренируются по расписанию.

– После всего?

– Именно после всего. Тихомир не должен думать, что его снова прячут из-за чужих решений.

Лавр медленно посмотрел на Радомира.

– А госпожа Веренская?

– Будет присутствовать.

Несколько голосов зазвучали одновременно.

Радомир не повысил своего.

– Молчать.

Зал затих.

– Госпожа Веренская присутствует как хранительница печатей. Она проверит тренировочный круг перед занятием. Вчера ее кровь удержала ловушку, вплетенную в клятву восточной башни. Если кто-то считает это угрозой, пусть сначала докажет, что понимает печати лучше нее.

После таких слов мне следовало бы почувствовать победу.

Я почувствовала только новое напряжение.

Потому что Лавр смотрел уже не на меня.

На Тихомира, которого в зале не было.

После совета Радомир остановил меня в коридоре.

Люди расходились медленно, но Витослав так поставил стражу, что вокруг нас образовалось маленькое пустое пространство. В этом замке он умел создавать тишину почти так же хорошо, как другие создавали угрозы.

– Вы заметили сгибы сразу? – спросил Радомир.

– Да.

– Почему не сказали мне до совета, что умеете проверять такие вещи?

– Не знала, что Лавр начнет подделывать историю прямо сегодня.

– Ясения.

– Что?

– Это был не упрек.

Я устала так сильно, что не сразу нашла ответ.

– Простите.

Он посмотрел на меня внимательнее.

– Вам нехорошо?

– Мне прекрасно. Меня только что попытались сделать угрозой детям с помощью древней бумаги, которая выглядит моложе некоторых ваших советников.

Уголок его губ дрогнул.

Почти.

– Ваше чувство меры пострадало сильнее печати.

– Оно погибло в первый же день в этом доме.

– Жаль.

– Не очень.

Он стал серьезным.

– Сегодня на тренировке Тихомира вы смотрите и говорите только мне или Витославу. Не вмешиваетесь без прямой опасности.

– Это приказ?

– Это просьба, оформленная так, чтобы вы ее услышали.

Я посмотрела на него.

– Вы учитесь.

– Медленно.

– Очень.

На этот раз он действительно почти улыбнулся. Но улыбка исчезла быстро.

– Лавр будет ждать вашей ошибки.

– Знаю.

– И ошибки Тихомира.

Вот это уже было хуже.

– Почему?

– Потому что если княжич сорвется при вас, совет получит удобную связь: вы рядом – наследники нестабильны.

– Тогда отмените тренировку.

– Нельзя.

– Почему?

– Потому что тогда Лавр скажет, что я сам признал опасность.

Логика была правильной.

И мерзкой.

– Опять дети как доказательство.

Радомир не отвел взгляд.

– Да.

Мне не понравилось, что он не стал украшать ответ.

Но я уже начинала понимать: его честность не утешала. Она просто не давала спорить с тем, что и так было правдой.

Тренировочный двор находился за южным крылом замка.

Каменный круг, выложенный темными плитами, несколько огненных мишеней у дальней стены, песчаные ящики, стойки с защитными полотнами. Над двором висело серое небо. Ветер тянул со стороны гор и приносил запах холодного камня.

Тихомир уже был там.

В черной тренировочной куртке, с собранными у затылка волосами и слишком взрослым лицом. Рядом стоял наставник Ратибор – высокий сухой мужчина с короткой седой бородой. Я видела его раньше в детском крыле, но имени не знала до этого дня. Он держал в руке тонкий жезл с красным наконечником, которым указывал на мишени.

У стены стояли Лавр, двое советников и старший жрец.

Конечно.

Слишком много зрителей для тренировки мальчика, который и так держался из последних сил.

Милады не было. И это было правильно.

Тихомир заметил меня сразу. Его лицо стало жестче.

– Зачем она здесь? – спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно.

Ратибор нахмурился.

– Княжич.

Радомир ответил сам:

– Госпожа Веренская проверит круг.

– Я не нуждаюсь в проверке.

– Речь не о тебе.

– Всегда о нас, даже когда говорят не о нас.

Я чуть не улыбнулась.

Не от веселья. От того, как точно он сказал.

Радомир подошел к сыну.

– Сегодня ты делаешь только первый ряд упражнений. Без усиления.

– Потому что они смотрят?

– Потому что я сказал.

Тихомир сжал губы.

Плохой ответ.

Слишком привычный.

Я видела, как мальчик сразу закрылся. Если до этого в нем была злость, то теперь появилась обида. Радомир тоже заметил, но поздно.

– Я проверю круг, – сказала я, чтобы разорвать их молчание.

Ратибор посмотрел на меня недовольно.

– Тренировочный круг Веренских старше вашего рода в этом замке, госпожа.

– Тогда он переживет мой взгляд.

Витослав отвернулся к песчаному ящику. Кажется, снова прятал лицо.

Я вошла в круг.

Не сразу к центру. Сначала по внешней линии. В тренировочных печатях важен не только рисунок, но и стертость. Дети часто срываются не потому, что слабы, а потому что взрослые слишком верят в старые инструкции.

Внешняя линия была правильной. Красный камень, защитные каналы, вывод тепла к песку. Внутренние знаки – тоже. Но на третьей плите слева от северной мишени я остановилась.

– Когда последний раз меняли эту плиту?

Ратибор ответил:

– Месяц назад.

– Почему?

– Трещина после всплеска княжича.

Тихомир напрягся.

– Не я ее сломал.

– Ты, – сухо сказал наставник.

– Нет.

– Тихомир, – произнес Радомир.

Мальчик замолчал.

Я присела у плиты. Новая. Да. Камень чуть темнее соседних. Резьба аккуратная. Слишком аккуратная для работы, сделанной по старому рисунку. Я провела пальцем рядом с линией, не касаясь.

Печать не кусалась.

Но отвечала неправильно.

– Кто вырезал знак на новой плите?

Ратибор пожал плечами.

– Замковые мастера.

– По чьему чертежу?

– По старому.

– Покажите.

Наставник раздраженно посмотрел на Радомира.

– Князь, тренировка задерживается.

– Покажите чертеж, – сказал Радомир.

Ратибор послал слугу. Через несколько минут тот принес свернутый лист. Я развернула его на стойке.

Старый рисунок был правильным.

Плита – нет.

Не сильно. Один изгиб. Маленькое смещение в линии отвода. Но для огня красного дракона, особенно детского, это не мелочь. Пламя, ударив в мишень, должно было уйти в песчаный вывод. А с этой поправкой часть силы возвращалась назад.

К тому, кто бил.

– Тренировку нельзя проводить, – сказала я.

Ратибор вспыхнул.

– На этом круге княжич занимался месяц.

– И за месяц у него было сколько срывов?

Молчание.

Я посмотрела на Тихомира.

Он стоял совсем бледный.

– Сколько? – спросила я мягче.

– Три, – сказал он.

Наставник резко повернулся.

– Княжич!

– Три, – повторил Тихомир. – И каждый раз мне говорили, что я плохо держу пламя.

Радомир смотрел на плиту.

Не на сына.

Может быть, потому что смотреть на сына сейчас было слишком трудно.

Лавр подошел ближе к краю двора.

– Одна неточность на тренировочной плите не доказывает умысла. Мастера могли ошибиться.

– Конечно, – сказала я. – В этом доме все опасное сначала ошибается, потом оказывается рядом с детьми.

Его взгляд стал холоднее.

– Слова могут быть опаснее ошибок, госпожа.

– А молчание – удобнее.

Радомир поднял руку.

– Достаточно.

Он повернулся к Ратибору.

– Кто принял плиту?

Наставник побледнел.

– Я... проверил общий контур.

– Кто подписал работу мастеров?

Ратибор опустил глаза.

– Канцелярия совета.

– Имя.

– Советник Рогнедин.

Ветер прошел по двору.

Никто не сказал ни слова.

Лавр вздохнул.

– Радомир, если теперь каждую бумагу с моей подписью будут превращать в заговор, мы не сможем управлять замком.

– Возможно, именно поэтому вы подписывали слишком много, – ответил Радомир.

Впервые за все время голос Лавра потерял мягкость.

– Ты забываешь, кто удержал этот дом после смерти Аурики.

– Нет. Я как раз начал вспоминать, кто оказался рядом со всем, что причинило боль моим детям.

Лавр побледнел.

Но быстро взял себя в руки.

– Я служил твоему роду дольше, чем госпожа Веренская живет на свете.

– Тогда вам будет легче объяснить каждую подпись.

Это было не обвинение.

Еще нет.

Но уже вызов.

Радомир приказал заменить плиту и отменить тренировку. Я решила, что на этом все закончится.

Ошиблась.

– Нет, – сказал Тихомир.

Все повернулись к нему.

Он стоял в центре круга, с прямой спиной и яростью в глазах.

– Я буду тренироваться.

– Не сегодня, – сказал Радомир.

– Сегодня.

– Тихомир.

– Вы хотите показать им, что я слабый? Что без правильной плитки, без лекаря, без новой жены я не могу даже мишень зажечь?

Радомир сделал шаг вперед.

– Я хочу, чтобы ты не пострадал.

– Я уже пострадал!

Голос мальчика сорвался.

Маленькая вспышка огня пробежала по его пальцам. Ратибор дернулся, но Радомир остановил его жестом.

– Все говорят, что я наследник, – продолжил Тихомир. – Что должен держать пламя, держать сестру, держать имя. А потом говорят: не стой, не делай, не злись, не помни. Я буду тренироваться.

Я увидела, как линия на поврежденной плите начала светиться.

– Тихомир, выйди из круга, – сказала я.

Он резко посмотрел на меня.

– Вы тоже?

– Да. Потому что круг сейчас отвечает на твою злость.

– Пусть отвечает.

Он повернулся к мишени.

Радомир двинулся, но я сказала:

– Не входите.

– Он мой сын.

– Если вы войдете с открытым пламенем, плита вернет удар в него.

Радомир застыл.

На это ушло одно мгновение.

Тихомиру хватило.

Он выбросил руку вперед.

Огонь сорвался с ладони сильный, яркий, слишком взрослый для мальчика. Ударил в мишень. Та вспыхнула. На миг все было правильно.

А потом третья плита ответила.

Пламя вернулось дугой.

Не к мишени.

К Тихомиру.

Он успел поднять руку, но не успел закрыться полностью. Огненная дуга ударила в рукав, в плечо, скользнула к лицу. Мальчик вскрикнул – не от страха, от боли и ярости.

Радомир рванулся вперед.

– Не пламенем! – крикнула я.

Он услышал.

Не ударил.

Просто шагнул в круг и закрыл сына собой от второй дуги, не выпуская огня. Ткань его камзола задымилась у края, где еще не зажил вчерашний ожог.

Я бросилась к плите.

Кровь использовать было нельзя. Мне Савва запретил, и в этот раз он был прав. Но в песчаном ящике стояла соль для обрыва тренировочных линий. Я схватила горсть и бросила на неправильный изгиб.

Печать зашипела.

Не погасла.

Я подцепила ножом край резьбы и провела короткую линию к песчаному выводу. Не красиво, не по правилам, но правильно по смыслу. Пламя дернулось, ударило в сторону и ушло в песок.

Двор выдохнул.

Тихомир стоял на коленях.

Радомир держал его за плечи. Мальчик пытался вырваться.

– Отпустите!

– Нет.

– Отпустите!

– Тихомир.

– Я не слабый!

– Я знаю.

– Не знаете!

Голос мальчика треснул.

И вдруг он заплакал.

Не громко. Не по-детски. Сухо, зло, пытаясь остановиться после каждого вдоха. Но слезы все равно шли.

Радомир не обнял его сразу.

Я видела, как он борется с собой. С привычкой держать дистанцию, с желанием приказать сыну взять себя в руки, с собственной неловкостью перед чужими взглядами.

Потом он сделал единственное правильное.

Снял с плеча плащ и накинул Тихомиру на спину, закрывая его от всех.

– Все уйти, – сказал он.

Лавр хотел что-то сказать.

– Все, – повторил Радомир.

Теперь в голосе был дракон.

Люди ушли быстро. Ратибор выглядел так, будто за один день постарел. Витослав лично вывел советников со двора, оставив только Савву, которого уже позвали, и меня у края круга.

Я собиралась тоже уйти.

Тихомир вдруг сказал из-под плаща:

– Она пусть останется.

Я не сразу поняла, что речь обо мне.

Радомир понял раньше.

– Хорошо.

Савва осмотрел плечо мальчика. Ожог был неглубокий, больше удар по коже и страху, чем настоящая рана. Но для Тихомира это явно значило не меньше, чем если бы у него отняли часть силы.

– Перевязка вечером, – сказал лекарь. – И сегодня без пламени.

– Знаю, – буркнул Тихомир.

– Рад слышать, что хоть кто-то из Веренских знает слово «нельзя».

Радомир посмотрел на него.

Савва даже не моргнул.

– Князь, это касается и вас. Плечо снова открылось.

– Потом.

– Конечно. Любимое слово всех, кого мне потом приходится собирать по частям.

В другой день я, возможно, улыбнулась бы.

Сегодня не смогла.

Когда Савва ушел, Радомир сел на каменную скамью у стены. Тихомир стоял перед ним, с перевязанной рукой и упрямо опущенной головой.

– Почему ты не сказал о срывах? – спросил Радомир.

– Говорил наставнику.

– Мне.

– Вы были заняты.

Взрослая фраза.

Слишком больная.

Радомир медленно выдохнул.

– Это не ответ.

– Ваши ответы мне тоже не нравятся.

Я увидела, как Радомир сжал пальцы.

Но голос его остался ровным.

– Ты прав.

Тихомир поднял голову.

– Что?

– Я сказал: ты прав. Я спрашивал у наставников и лекарей, но мало спрашивал у тебя.

Мальчик смотрел так, будто не доверял словам. И имел право.

– Это не значит, что можно было оставаться в круге после запрета, – продолжил Радомир. – Ты мог погибнуть.

– Я хотел доказать...

– Кому?

Тихомир замолчал.

Радомир ждал.

Я тоже молчала. Хотя мне хотелось уйти. Не потому, что неважно. Наоборот. Это был их разговор, отец и сын, и я не должна была становиться между ними даже хорошим намерением.

Но Тихомир сам попросил меня остаться.

– Всем, – сказал он наконец. – Вам. Ей. Им. Себе.

На «ей» он не посмотрел в мою сторону, но я поняла.

– Ты не обязан доказывать болью, что достоин быть наследником, – сказал Радомир.

– Тогда почему меня все время учат терпеть?

Радомир не нашел быстрый ответ.

И это, возможно, было лучшим ответом.

Позже, когда Тихомира увели отдыхать, меня проводили в покои. День к тому времени стал тяжелым и мутным, как вода после пожара. Я почти не чувствовала ног. Плечи болели так, будто огненная дуга ударила не мальчика, а меня.

Радана встретила меня у двери.

– Живы?

– Все пока да.

– Это уже лучше, чем я ожидала.

– Не смешно.

– Я и не смеялась.

Она помогла снять платье, принесла воду, заставила выпить настой Саввы. Я думала, что после этого усну сразу, но сон не приходил.

Перед глазами стоял Тихомир в тренировочном круге.

«Я не слабый».

Сколько раз взрослые путают детскую злость с дурным характером, потому что так удобнее не видеть страх?

Ночью в дверь постучали.

Не Радана.

Не стража.

Я знала это по звуку.

Три коротких удара. Пауза. Еще один.

Я накинула халат и открыла.

В коридоре стоял Тихомир.

Один.

В темной рубахе, с перевязанным плечом, бледный и злой от того, что пришел. За его спиной стражники смотрели в стороны с таким старанием, что я сразу поняла: Витослав либо разрешил, либо сделал вид, что не заметил.

– Можно? – спросил Тихомир.

Он произнес это так, будто слово давалось хуже любой тренировки.

Я отступила.

– Да.

Он вошел, но остался у двери. Сел только после того, как я указала на кресло. И даже тогда сел на самый край.

– Я не пришел жаловаться.

– Хорошо.

– И не благодарить.

– Тоже хорошо.

Он нахмурился.

– Вы всегда так отвечаете?

– Когда человек не хочет, чтобы его заставляли говорить лишнее, – да.

Тихомир отвел взгляд к камину.

Огонь там был маленький. Я велела оставлять совсем слабый, чтобы не раздражать брачную печать после башни. Сейчас этот тихий огонь отражался в глазах мальчика.

– Вы правда думаете, что я не виноват? – спросил он.

Я не стала сразу отвечать.

Он напрягся.

– Если скажете «конечно», я уйду.

– Тогда не скажу.

Он посмотрел на меня резко.

Я села напротив, не ближе.

– Я не знаю всей правды о той ночи, Тихомир. И не буду делать вид, что знаю. Но я знаю другое: взрослые любят отдавать детям вину, которую не могут вынести сами.

Он молчал.

– Ты был ребенком. Ты и сейчас ребенок, хотя очень стараешься выглядеть иначе. Ты не мог отвечать за решения людей, которые были старше, сильнее и имели власть в этом доме.

– Я должен был защитить Миладу.

– Ты защищал.

– Плохо.

– Как умел.

Он дернулся, будто эти слова ударили сильнее резкости.

– Мама сказала мне увести ее, – прошептал он.

Я замерла.

– Когда?

Тихомир смотрел в камин.

– В ту ночь. Я проснулся, потому что Милада плакала. Не громко. Так, будто не хотела, чтобы услышали. Я пошел к ней. В коридоре была няня, но она спала на стуле. Я подумал, что она выпила сонный настой. Тогда еще не понял. Потом увидел маму.

Он говорил тихо, быстро, боясь остановиться.

– Она была в алом платье. Волосы не убраны. Она держала Миладу за руку и сказала мне: «Тихомир, не шуми. Возьми сестру и иди в западный проход». А потом...

Он сжал пальцы здоровой руки.

– Потом что?

– Потом появился человек.

Я не двигалась.

Даже дышать старалась тише.

– Я не видел лица. Он стоял в тени у двери. Но у него на руке был перстень. Черный. Я смотрел на него, потому что он держал Миладу слишком крепко.

– Он вел ее?

Тихомир кивнул.

– Сначала. Потом мама оттолкнула его руку. Сказала, что дети не будут частью клятвы. Я не понял. Милада плакала. Я взял ее, как мама сказала, но она вырвалась. Побежала к маме. А потом начался огонь.

Он закрыл глаза.

– Я испугался.

Слова были совсем тихими.

– Я спрятался за колонной. Мама кричала, чтобы я бежал. Я не побежал. И не помог. Просто стоял.

– Тихомир...

– Нет. Вы хотели правду? Вот она. Я стоял. А потом стало много дыма, и кто-то ударил меня по голове или я сам упал. Когда проснулся, был в своей комнате. Мне сказали, что я спал всю ночь.

Он открыл глаза.

В них не было слез. Только сухая, старая вина.

– Но я не спал.

Я медленно выдохнула.

Теперь я понимала, почему ему так нужно было быть сильным. Если ребенок годами считает, что однажды уже не смог, он будет снова и снова бросаться в огонь, лишь бы доказать, что теперь сможет.

– Ты говорил это отцу?

– Нет.

– Почему?

– Лавр сказал, что если я буду повторять сны, Миладе станет хуже.

Холод прошел по спине.

– Лавр?

Тихомир кивнул.

– Он сказал, что иногда дети помнят не правду, а страх. И что отец уже потерял маму. Ему нельзя дать еще и безумного сына.

Я закрыла глаза на мгновение.

Не от слабости.

Чтобы не сказать при ребенке то, что думала о Лавре Рогнедине.

– Ты не безумен, – произнесла я.

– Откуда вы знаете?

– Потому что страх не делает память ложью. Он делает ее тяжелой.

Тихомир смотрел на меня долго.

– Вы скажете отцу?

Вот он.

Вопрос, которого я ждала и боялась.

– Да, – ответила я честно.

Он вскочил.

– Нет!

– Тихомир, это важно.

– Я знал! Вы как все!

– Сядь.

– Не приказывайте мне!

– Тогда стой и слушай. Я не побегу к нему сейчас, не вытащу тебя в зал совета, не заставлю повторять при Лавре. Но твой отец должен знать, что тебе угрожали молчанием. И Миладу нужно защитить от человека с черным перстнем.

– Он мне не поверит.

– Поверит.

– Вы не знаете.

– Сегодня он поверил плите. Вчера поверил письму Аурики. До этого поверил рисунку Милады. Он медленно учится, но учится.

Тихомир стоял у двери, дышал часто.

– Я не хочу, чтобы он смотрел на меня так.

– Как?

– Будто я сломался.

Я поднялась и остановилась на расстоянии.

– Тогда мы скажем ему так, чтобы он увидел не сломанного сына, а мальчика, который слишком долго один держал чужую правду.

Он отвернулся.

– Вы умеете говорить так, что звучит почти не противно.

– Сочту за похвалу.

Тихомир фыркнул.

Совсем коротко.

Потом снова стал серьезным.

– Если вы обманете меня...

– Не обману.

– Все так говорят.

– Знаю. Поэтому смотри не на мои слова. Смотри на то, что я сделаю.

Он открыл дверь.

На пороге остановился.

– У него был не просто черный перстень, – сказал он, не оборачиваясь. – Там был камень. Внутри как будто пепел.

После этих слов он вышел.

Дверь закрылась тихо.

А я осталась стоять посреди комнаты и понимала: Тихомир только что дал нам не детский страх.

Он дал описание вещи, которую взрослый мог спрятать, сменить или уничтожить.

Черный перстень с пеплом внутри.

Теперь нужно было найти человека, который когда-то носил его в восточной башне.