Ненужная жена красного дракона. Мачеха наследников (СИ)

Текст добавлен: 8 июля 2026, 20:30

Текст книги "Ненужная жена красного дракона. Мачеха наследников (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

Жанр:

Бытовое фэнтези

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Назад к карточке книги

– Он ищет выход, – сказала я, сжимая зубы. – Ему нужна живая связь.

– Берите мою, – сказал Радомир.

– Нельзя. Ваша кровь его усилит.

– Тогда что?

Я посмотрела на Миладу.

Девочка внезапно вытянула руку ко мне.

Ту самую, где раньше был браслет.

Тихомир резко дернулся:

– Мила!

Но она не убрала руку.

Маленькие пальцы дрожали. На коже чернела вязь. В глазах был страх, но не отказ.

Она сама тянулась.

Не потому, что ее заставили.

– Можно? – спросила я.

Милада кивнула.

Я протянула свою раненую ладонь и коснулась ее пальцев.

Черный огонь сразу ударил в связь.

Я ожидала боли.

Но сначала пришло другое.

Тепло.

Слабое, детское, живое. Пламя Милады не было мертвым и не было сломанным. Его просто долго держали в узле, пугали, давили, заставляли отвечать болью на каждый страх.

Я удержала ее пальцы.

– Я не заберу твое пламя, – сказала я ей. – И не заставлю его молчать. Я только покажу, где чужое.

Милада заплакала сильнее, но не отняла руку.

– Тихомир, – сказала я.

– Да?

– Скажи ей, что это ее огонь.

Он понял не сразу.

Потом лицо изменилось.

– Мила, это твой огонь. Не браслета. Не их. Твой.

Черная вязь под кожей вспыхнула.

Милада вскрикнула.

Радомир сделал движение, но Тихомир вдруг сам сказал:

– Отец, не надо!

И Радомир остановился снова.

Я замкнула знак.

Не кругом.

Обратной линией, ведущей не в меня и не в Миладу, а в холодный участок камня у окна, где детские печати не доходили до стены. Черный огонь метнулся туда, как вода по канавке, только это была не вода и не живое пламя. Это была чужая воля, которую лишили пищи.

Комната стала серой.

Не темной.

Серой, будто весь черный огонь на миг превратился в пепел в воздухе.

Потом пламя обрушилось внутрь моего знака.

Боль ударила так сильно, что я перестала видеть комнату.

Только слышала.

– Ясения! – Тихомир.

– Держите ее! – Савва, где-то у двери.

– Не огнем! – Витослав.

– Я знаю! – Радомир.

Чьи-то руки подхватили меня, но я все еще держала Миладу. Или думала, что держу. Ее маленькие пальцы выскользнули первыми. Нет, не выскользнули – она сама отпустила, потому что чужая вязь наконец перестала тянуть ее внутрь.

Черный огонь погас.

Не сразу. Он еще прошел тонкой темной линией по полу, дернулся у ножки кровати, попытался подняться на стену. Но там уже стояла моя печать, а за ней – холодный камень. Ему стало нечего есть.

Последний темный отблеск ушел в трещину у окна и исчез.

Я упала бы, если бы Радомир не держал меня.

Я поняла это не глазами. По тому, как его рука легла мне за спину, осторожно, но крепко, а вторая удержала мою голову, чтобы я не ударилась о пол.

– Дышите, – сказал он.

– Дети...

– Живы.

– Милада...

– Жива.

– Тихомир...

– Здесь.

– Ясения, – мальчик оказался совсем рядом. Голос сорвался. – Вы слышите?

Я попыталась повернуть голову.

Получилось плохо.

Зато я увидела Миладу.

Она сидела на полу, прижавшись к брату. Бледная, мокрая от слез, с красной полосой на запястье вместо черной вязи.

Живая.

И смотрела на меня так, будто я не была чужой.

– Не плачь, – хотела сказать я.

Не смогла.

Савва ворвался в комнату, хотя я не понимала, как он прошел решетку. Наверное, Витослав все же удержал клинья. Радана стояла за ним, белая, но с сумкой в руках. За дверью уже собирались люди. Стража. Слуги. Советники, если успели прибежать. В этом доме любая боль быстро становилась зрелищем.

Радомир поднял голову.

– Все назад!

Голос ударил по коридору так, что люди отступили.

Савва опустился рядом.

– Кладите ее.

– Куда?

– На кровать. Не на пол, князь, если вам нужен точный ответ.

Радомир поднял меня на руки.

Я хотела сказать, что могу сама.

Не могла.

Это было неприятно. И почему-то не унизительно. Может быть, потому что он держал меня не как слабую вещь, а как человека, которого нельзя уронить.

Меня положили на кровать Милады. Савва сразу проверил пульс, глаза, ладонь, запястье. Его лицо становилось все мрачнее.

– Сколько взяла печать? – спросил Радомир.

– Меньше, чем могла. Больше, чем должна была.

– Савва.

– Силы почти на дне. Брачная линия перегрета, пепельный след ушел частично через нее. Ей нельзя больше сегодня ни ходить, ни говорить, ни геройствовать.

– Я еще слышу, – прошептала я.

– Прекрасно. Тогда запомните: молчать.

Тихомир вдруг сказал:

– Она спасла Миладу.

Савва ответил, не поднимая головы:

– Я заметил.

– Нет, – мальчик повернулся к двери. – Все должны заметить.

Вот теперь я поняла, что в комнате не только мы.

У входа стояли Лавр, двое советников, старший жрец и несколько стражников. Как они появились так быстро? Или они уже были рядом? Вопросы двигались медленно, как через воду.

Лавр смотрел на погасший черный след на полу.

– Что произошло? – спросил он.

Витослав ответил сухо:

– Покушение на наследников.

– Я спрашивал князя.

Радомир стоял у кровати. На руках у него была моя кровь. На рубахе – серый след от пепельного огня. В глазах – такой холод, что даже черное пламя рядом с ним показалось бы теплым.

– В детском крыле была активирована пепельная ловушка, – сказал он. – Она питалась красным пламенем и детскими печатями.

Лавр медленно перевел взгляд на меня.

– И госпожа Веренская оказалась единственной, кто мог ее снять.

– Да.

– Удобно.

Тихомир шагнул вперед.

– Она сказала мне убрать огонь. Если бы не она, Милада...

– Княжич, – мягко перебил Лавр, – вы потрясены. Сейчас не время...

– Не смейте говорить за меня.

В комнате стало тихо.

Тихомир стоял бледный, с перевязанным плечом, в дымной рубахе, но впервые смотрел на Лавра не снизу вверх. Милада сидела рядом с Раданой, которая уже укрыла ее пледом, и держала брата за руку.

Лавр не сразу нашел ответ.

Радомир нашел.

– Мой сын сказал достаточно ясно.

Советник повернулся к нему.

– Князь, я лишь прошу не делать поспешных выводов.

– Поспешным было доверие к вашим прежним выводам.

Удар прозвучал тихо.

И попал.

Лавр побледнел.

– Ты обвиняешь меня при детях?

– Я называю то, что вижу, при тех, кого это касается.

Он сделал шаг к двери.

– Витослав, закрыть детское крыло. Никто из совета не входит без моего личного разрешения. Савва отвечает за лечение детей и госпожи Веренской. Радана остается при Миладе. Тихомир – у меня.

– А госпожа Веренская? – спросил один из советников.

Радомир посмотрел на него.

– Что?

Тот замялся, но Лавр ответил за него:

– Ее положение после ночи в сокровищнице и нынешнего вмешательства требует решения. Совет не может игнорировать...

– Совет может выйти.

– Радомир...

– Князь, – сказал он.

Это слово уже звучало однажды с Кларисой.

Теперь – с Лавром.

И в комнате все поняли: что-то изменилось окончательно.

Лавр поклонился.

– Как прикажете, князь.

Но не ушел сразу.

Радомир сделал шаг вперед.

– И еще. При всех, кто здесь стоит. Госпожа Ясения Веренская – моя жена, хранительница печатей этого дома и женщина, которая только что спасла моих наследников. Любой, кто назовет ее угрозой без доказательств, будет отвечать передо мной.

Я закрыла глаза.

Не потому, что потеряла сознание.

Просто эти слова были слишком тяжелыми.

Моя жена.

Не по договору. Не по необходимости. Не «госпожа Веренская» как удобная форма.

Моя жена.

При детях.

При Лавре.

При совете.

Милада тихо всхлипнула.

Тихомир не сказал ничего, но я слышала, как он выдохнул.

Лавр ушел первым.

За ним советники. Стража закрыла дверь. В комнате остались свои. Или почти свои. В этом доме я уже боялась таких слов, но сейчас другого не находилось.

Савва склонился надо мной.

– Не закрывайте глаза надолго.

– Поздно.

– Я серьезно.

– Я тоже.

Радомир вернулся к кровати.

– Ясения.

Я открыла глаза.

Он был рядом. Слишком усталый. Слишком живой. На плече снова проступала кровь от ожога, который сорвала решетка. На руках – моя кровь и черный пепел.

– Не уходите, – сказал он.

Очень тихо.

Так, чтобы слышала только я.

Я хотела ответить, что уже обещала Миладе остаться.

Хотела сказать, что не так легко отделаться от ненужной жены.

Хотела сказать хоть что-то, что сделало бы его лицо менее страшным.

Но комната стала уходить.

Сначала исчезли стены. Потом голоса. Потом боль.

Осталось только тепло детской ладони в моей руке и красная линия брачной печати, которая вдруг стала не болью, а дверью.

Я провалилась не в темноту.

В чужую ночь.

Передо мной была восточная башня.

Алое платье.

Женщина на коленях у красной двери.

И голос, который я знала только по письму.

– Милада, не плачь. Тихомир, возьми сестру и беги.

Аурика Веренская подняла голову.

И посмотрела прямо на меня.

Глава 15. Последняя ночь Аурики

Аурика не была похожа на портрет.

На портрете в детском крыле она сидела в светлом платье, с мягкой улыбкой и руками, сложенными на коленях. Там ее сделали спокойной, почти прозрачной. Женщиной, которая смотрит из прошлого и не мешает живым.

В восточной башне передо мной стояла другая Аурика.

Живая.

Испуганная.

Злая.

В алом платье, с распущенными волосами и пеплом на рукаве.

Я понимала, что это не настоящее прошлое. Не полное. Не все, что случилось. Это был след, оставленный печатью. Обрывок памяти, зацепившийся за кровь Милады, за материнскую связь, за мою брачную линию.

Но боль в нем была настоящей.

Аурика держала Миладу за руку. Девочка была совсем маленькой, в ночной рубашке, с растрепанными светлыми волосами. Она плакала беззвучно, как будто уже тогда училась не издавать лишних звуков.

Тихомир стоял у колонны.

Маленький. Худой. Слишком бледный.

Не наследник. Не будущий князь. Ребенок, которого подняли ночью и заставили увидеть то, что взрослые потом назовут сном.

– Тихомир, – сказала Аурика. – Возьми сестру и беги в западный проход. Не к няне. Не к совету. К отцу, как только он вернется. Слышишь?

Мальчик кивнул, но не двинулся.

– Мама...

– Сейчас, – она почти не повысила голос, но в нем была такая сила, что даже я захотела послушаться. – Ты старший. Не потому, что должен быть взрослым. Потому что сейчас ты ближе всех к двери.

Эта фраза ударила сильнее, чем если бы она сказала: ты обязан.

Аурика не просила сына стать щитом.

Она просила его сделать то, что он мог.

Милада вцепилась в ее платье.

– Мама...

Голос девочки был тонким, живым.

Я услышала его и почувствовала, как внутри что-то сжалось. Милада когда-то говорила свободно. Звала. Плакала вслух. Не боялась собственного голоса.

У двери за спиной Аурики стоял мужчина.

Тень скрывала лицо. Нет, не тень – магия. Лицо будто расплывалось, когда я пыталась рассмотреть. Но рука была видна ясно.

Черный перстень.

Темный камень в центре.

Внутри камня двигалась серая пыль.

Пепел.

– Вы делаете ошибку, княгиня, – сказал мужчина.

Голос тоже был изменен. Низкий, мягкий, чужой. Но я уже слышала эту мягкость слишком часто.

Лавр.

И все же я заставила себя не принять это как окончательный ответ.

След мог искажать. Печать могла показать не лицо, а страх. Но перстень был тем самым.

– Ошибка – позволить вам продолжать, – ответила Аурика.

– Продолжать что? Спасать ваш дом от слабости?

– Моих детей не нужно спасать от их крови.

– Их кровь нестабильна.

– Ее повредили.

Мужчина сделал шаг вперед. Черный перстень вспыхнул тускло-серым светом.

– Вы слишком много читали, Аурика.

– Я читала то, что вы прятали.

– Вы не понимаете пепельных клятв.

– Достаточно понимаю, чтобы знать: через них можно держать не только след огня. Можно держать страх.

Милада всхлипнула.

Тихомир сделал шаг к сестре, но Аурика резко посмотрела на него.

– Нет. К двери.

Он застыл.

Мужчина тихо рассмеялся.

– Видите? Даже ваш сын понимает долг лучше вас. Наследники красного пламени должны быть управляемы, пока не окрепнут.

– Управляемы кем?

– Родом.

– Вы называете себя родом?

– Я служил Веренским, когда Радомир еще не умел держать меч.

– И потому решили, что имеете право на его детей?

В воздухе похолодало.

Я стояла рядом и не могла вмешаться. Не могла крикнуть. Не могла толкнуть Тихомира к двери или вырвать Миладу из рук прошлого. Память не меняется от чужого ужаса.

Мужчина поднял руку.

На полу вспыхнули серые линии. Они шли от двери, от колонн, от старой печати под алым ковром. Сходились к Миладе.

Аурика мгновенно поняла.

Она оттолкнула дочь к Тихомиру.

– Беги!

Тихомир схватил сестру за руку.

Милада закричала.

И этот крик разрезал память.

Башня дрогнула.

На мгновение все стало красным: платье Аурики, камень двери, пламя в чаше у стены, лицо Тихомира, испуганное и решительное. Потом серые линии рванулись вверх и обвили запястье Милады, как будущий браслет.

Нет.

Не будущий.

Первый след.

Тот, с которого все началось.

Аурика бросилась к дочери. Пламя сорвалось с ее ладоней – не драконье, не сильное, но материнская печать оказалась яркой, почти белой на краях.

– Детей не тронешь.

– Они принадлежат роду.

– Они принадлежат себе.

Мужчина ударил пепельной клятвой.

Я не увидела сам удар. Только почувствовала его. Холод вошел в грудь так резко, будто это меня толкнули к стене. Аурика упала на одно колено, но не отпустила печать. Ее пальцы скользнули к поясу. Там, под складкой алого платья, был маленький ключ.

Острожский.

Тот самый.

Она сжала его в ладони, и на миг вокруг нее проявился тонкий серебряный круг.

– Милица, – прошептала она.

Моя мать.

Аурика не могла знать, что письмо не дойдет.

Не могла знать, что годы спустя ее ключ окажется в руках дочери той женщины, к которой она пыталась обратиться.

– Если кровь Острожских когда-нибудь придет в этот дом, – сказала она, и теперь я поняла: это не мне. Это печати. Памяти. Будущему. – Покажи ей не огонь. Пепел.

Мужчина шагнул ближе.

– Поздно.

Аурика подняла голову.

На лице не было покорности.

– Для меня – да.

Она развернулась к Тихомиру.

– Беги!

Мальчик дернул Миладу к двери. Девочка рванулась к матери, выскользнула, упала, и на ее ладонях остался серый след от пола.

Пепел.

Тихомир бросился к сестре.

Мужчина с перстнем сделал жест, и пепельная волна ударила в мальчика. Он отлетел к колонне и сполз вниз. Не мертвый. Оглушенный.

Милада закричала снова.

Аурика поднялась.

Я не знаю, как. Она уже была ранена, пепельные линии тянулись по ее рукам, алое платье темнело на боку. Но она встала между детьми и человеком у двери.

– Радомир вернется, – сказала она.

– К рассвету, – ответил мужчина. – К тому времени останется только пожар и ваша ошибка.

– Он найдет правду.

– Ему покажут документы.

Вот тогда Аурика впервые испугалась по-настоящему.

Не смерти.

Документов.

Я увидела это и поняла: она знала, как действует враг. Не кинжалом первым делом. Бумагой. Печатью. Словом «законно».

Мужчина продолжил:

– Ему покажут вашу переписку с опасным родом. Ваше вмешательство в детские печати. Ваше стремление обойти совет. Вы сами напишете свою вину.

– Я уже написала другое.

– Письма не выйдут из замка.

Он сказал это спокойно.

И этим подтвердил все.

Аурика вдруг улыбнулась. Слабо, с кровью на губе.

– Все письма – нет.

Она резко сорвала с шеи тонкую золотую нить. Та вспыхнула в ее ладони. Не украшение. Часть личной печати. Она вложила нить в ключ, прижала к груди, потом бросила не к двери, а к маленькой кукле, лежащей у стены.

Кукла Милады.

Ключ и нить исчезли в складках старого платья, будто игрушка проглотила их.

Милада увидела.

Вот почему она хранила куклу.

Не потому, что понимала.

Потому что мама спрятала в ней последнее.

Мужчина тоже увидел, но поздно.

– Глупая женщина.

– Мать, – поправила Аурика.

Потом весь зал вспыхнул.

Красное пламя поднялось от стен, но в нем уже было слишком много серого. Это не было обычным пожаром. Пепельная клятва взяла огонь как ширму. Снаружи все увидят выброс жилы. Внутри останется только след, если кто-то умеет читать пепел.

Аурика обернулась к детям в последний раз.

– Тихомир, – ее голос стал мягче. – Ты не виноват.

Мальчик не слышал. Он лежал у колонны, пытаясь подняться.

– Милада, – прошептала она. – Не бойся своего огня.

Девочка плакала на полу, серые ладони прижатые к груди.

Мужчина с перстнем подошел ближе.

Лицо все еще скрывала магия, но перстень был совсем рядом.

Аурика подняла руку и ударила не по нему.

По камню у двери.

Красная дверь запомнила ее кровь.

Башня запомнила ее приказ.

Кукла запомнила ключ.

А дети – страх.

Потом память сорвалась.

Меня выбросило не сразу.

Сначала я увидела обрывки.

Тихомира, которого несут по коридору.

Миладу с пеплом на ладонях, стоящую у кровати и кричащую одно слово, пока голос не ломается.

Лавра, уже без черного перстня, рядом с Радомиром на рассвете.

Радомира, который стоит в Пепельном саду и смотрит на то, что осталось от Аурики.

Документы на столе.

Подпись.

Закрытую башню.

Браслет на руке Милады.

И тишину.

Ту самую, которую все взрослые потом назовут лечением.

Я очнулась резко.

Воздух вошел в грудь с болью. Я дернулась, но чьи-то руки удержали меня за плечи.

– Ясения.

Радомир.

Я лежала уже не в комнате Милады. Меня перенесли в покои рядом с детским крылом. Не мои. Не его. Нейтральные, охраняемые, с двумя окнами и низким огнем в камине.

У кровати сидел Савва.

Радана стояла у стола. Витослав – у двери.

А Радомир был рядом.

Слишком близко для человека, который когда-то говорил: вы моя жена по закону, но не мать моих наследников.

– Дышите, – сказал он.

– Я дышу.

Голос оказался хриплым.

Савва тут же поднес чашку.

– Пейте.

Я хотела отказаться.

Потом увидела его лицо и решила не тратить силы на бессмысленную борьбу с лекарем.

Настой был теплым и горьким.

– Дети? – спросила я.

– Живы, – ответил Радомир. – Милада спит. Тихомир у нее.

– Он не должен сидеть один.

– Радана была с ними. Сейчас там Саввин помощник и двое людей Витослава.

– А вы?

– Был здесь.

Это прозвучало просто.

Но в комнате почему-то стало тише.

Савва закрыл склянку и сказал:

– Вы были без сознания почти четыре часа.

– Видение?

– Магический сон на фоне пепельного отклика, если хотите красивое название. Если хотите мое мнение – вы опять сделали то, после чего нормальные люди лежат неделю.

– Неделю нет.

– Я не спросил, согласны ли вы.

Радомир сказал:

– Савва.

– Да, я знаю. Потом. Всегда потом.

Лекарь встал, проверил мою ладонь, запястье, оставил еще один настой на столе и ушел, бурча что-то про упрямых женщин и драконов, которые друг друга стоят.

Витослав вышел следом, но остался за дверью.

Радана задержалась.

– Позвать детей?

– Нет, – сказала я. – Пусть Милада спит.

Она кивнула и тоже вышла.

Мы остались вдвоем.

Радомир не спрашивал сразу.

Сидел рядом, опершись локтями на колени. На нем была простая темная рубаха, рукав у левого плеча перетянут свежей повязкой. Он выглядел усталым. Очень. Но не ушел.

– Вы видели ее, – сказал он наконец.

Не вопрос.

– Да.

Его пальцы сжались.

– Аурику?

– Да.

Он закрыл глаза на короткое мгновение.

– Расскажите.

– Это не доказательство, Радомир.

– Я знаю.

– Нет. Важно, чтобы вы услышали. Это след. Память печати. Она могла исказиться. Могла показать не все. Нельзя идти к совету и говорить: Ясения увидела сон.

Он открыл глаза.

– Я не собираюсь отдавать совету вашу боль вместо доказательств.

Эта фраза остановила меня.

Раньше он мог бы потребовать все сразу. Использовать любое найденное. Не из жестокости – из необходимости. Сейчас он сказал иначе.

– Хорошо, – выдохнула я.

И рассказала.

О восточной башне. О Миладе с живым голосом. О Тихомире у колонны. О человеке в тени. О черном перстне с пеплом. О пепельной клятве. О словах Аурики: дети принадлежат себе. О ключе, который она спрятала в кукле. О письмах, которые не выходили из замка. О фразе: ему покажут документы.

Радомир слушал молча.

Только один раз встал и отошел к окну, когда я дошла до того, как Тихомира ударило пепельной волной. Но он не перебил. Не потребовал смягчить. Не сказал, что сын не мог этого помнить.

Когда я закончила, за окнами уже светлел край неба.

Ночь уходила.

А в комнате все еще стояла последняя ночь Аурики.

– Она сказала Тихомиру, что он не виноват, – произнесла я.

Радомир повернулся от окна.

– Он не слышал.

– Нет.

Он кивнул так, будто именно этого и боялся.

– А Миладе?

– Не бояться своего огня.

Он опустил голову.

Долго молчал.

Потом сказал:

– А я учил ее бояться.

– Вы не знали.

– Я должен был.

Вот оно.

Не злость. Не защита. Не «меня обманули».

Должен был.

– Радомир...

– Нет. Это правда. Я не убил Аурику. Не надевал браслет своими руками. Не подписывал приказ о башне. Но я верил тем, кто сделал все это возможным. Верил дольше, чем имел право.

Он подошел к кровати, но не сел.

– Я вернулся на рассвете и увидел огонь. Тело. Детей, которых уже окружили лекари, жрецы, совет. Мне говорили: не дави на Тихомира. Не тревожь Миладу. Не открывай башню. Не ищи Острожских. Не поднимай старые страхи. Я слышал это и думал, что выбираю бережность.

Голос у него был ровный.

Но за ровностью стояло такое, что лучше бы он кричал.

– А выбрал удобное молчание, – сказала я тихо.

Он посмотрел на меня.

– Да.

Ни одного оправдания.

Только согласие.

И от этого мне стало больнее, чем от спора.

– Вы не можете вернуться назад, – сказала я.

– Знаю.

– Но можете сейчас сказать детям то, что должны были услышать раньше.

– Тихомиру?

– И Миладе.

– Она спит.

– Тогда сначала ему.

Радомир медленно кивнул.

– Вы будете рядом?

Я хотела ответить: если он попросит. Как вчера. Как правильно.

Но сейчас поняла: вопрос не только о Тихомире. Он спрашивал, могу ли я быть свидетелем его не силы, а вины.

– Да, – сказала я. – Если Тихомир не откажется.

Тихомира привели через несколько минут.

Вернее, никто его не привел. Он сам вошел, с видом человека, который заранее готов спорить. Перевязанное плечо, темные круги под глазами, волосы растрепаны. На нем была ночная рубаха и наброшенный плащ. Детский. Слишком большой.

Увидев меня в постели, он нахмурился.

– Вы опять чуть не умерли?

Савва, проходивший мимо двери, буркнул:

– Вот именно.

Я слабо улыбнулась.

– Не чуть. Савва преувеличивает.

– Савва никогда не преувеличивает, когда ругается, – сказал мальчик.

Радомир стоял у окна.

Тихомир заметил это и сразу собрался.

– С Миладой все хорошо?

– Спит, – ответил Радомир. – Печать не давит. Савва сказал, что ей нужно время.

– Я могу вернуться к ней?

– Через несколько минут.

Мальчик напрягся.

– Зачем вы позвали?

Радомир подошел ближе, но не слишком. Кажется, он наконец понял: с Тихомиром нельзя нависать.

– Чтобы сказать тебе то, что должен был сказать давно.

Тихомир посмотрел на меня.

Я кивнула едва заметно: слушай.

– В ночь смерти твоей матери ты не был виноват, – сказал Радомир.

Мальчик застыл.

– Вы не знаете.

– Знаю достаточно.

– Нет. Я стоял. Я не...

– Ты был ребенком, – перебил Радомир. – Моим сыном. Не стражником. Не князем. Не взрослым мужчиной с мечом. Ребенком, которого поставили перед тем, что не должен был видеть ни один ребенок.

Тихомир побледнел.

– Если бы я побежал быстрее...

– Виноват был тот, кто привел Миладу в башню. Тот, кто ударил по твоей матери. Тот, кто заставил тебя молчать. Не ты.

– Но я...

– Тихомир.

Радомир впервые опустился перед ним на одно колено.

Не как князь перед наследником.

Как отец перед сыном.

– Прости меня.

Мальчик перестал дышать.

Я тоже.

– За что? – спросил он почти зло.

– За то, что спрашивал других, когда должен был спросить тебя. За то, что видел, как ты держишься, и называл это силой, хотя ты просто не позволял себе сломаться. За то, что оставил тебя защищать Миладу там, где рядом должен был быть я.

– Вы были на границе.

– Да. Но потом я вернулся. И все равно пришел к тебе слишком поздно.

Тихомир смотрел на него с таким отчаянным недоверием, что у меня перехватило горло.

– Вы не злитесь?

– Злюсь.

Мальчик дернулся.

– Не на тебя, – сказал Радомир. – На себя. На Лавра. На каждого, кто сказал тебе молчать. Но не на тебя.

Тихомир сжал кулаки.

– Я не хочу плакать.

– Не хочешь – не плачь.

– А если...

– Тогда плачь.

Простые слова.

Такие простые, что ребенок не выдержал.

Он закрыл лицо рукой, но слезы все равно пошли. Радомир не схватил его в объятия. Не сделал резкого движения. Только протянул руку и положил ладонь сыну на плечо – на здоровое, не перевязанное.

Тихомир не оттолкнул.

Потом сам шагнул вперед.

Не бросился. Не обнял красиво, как в песнях и детских сказках. Просто уперся лбом в плечо отца и стоял так, пытаясь дышать.

Радомир закрыл глаза.

И только тогда осторожно обнял сына.

Я отвернулась к окну.

Не потому, что нельзя смотреть.

Потому что это было не мое.

Через несколько минут Тихомир ушел к Миладе. Уже у двери остановился и, не оборачиваясь, сказал:

– Она спрашивала Ясению.

Радомир напрягся.

– Милада говорила?

– Тихо. Одно слово. Но да.

– Что?

Тихомир повернул голову.

– «Где?»

Он посмотрел на меня.

– Я сказал, что вы здесь. И что не ушли.

После его ухода в комнате стало тихо.

Слишком тихо после такой правды.

Радомир стоял посреди комнаты и смотрел на закрытую дверь.

– Спасибо, – сказал он.

– Ему, не мне.

– Вам тоже.

Я не знала, что ответить.

Он подошел к кровати, сел на край кресла рядом. Между нами оставалось безопасное расстояние. Но после разговора с Тихомиром оно уже не казалось прежним.

– Вы слышали ее голос, – сказала я. – В комнате, когда был черный огонь.

– Да.

– Она заговорила от боли. Но потом спросила обо мне. Это уже не только боль.

Радомир медленно кивнул.

– Я боялся, что если она заговорит, то снова будет кричать.

– Иногда первый голос после страха и бывает криком.

– А потом?

– Потом кто-то должен остаться рядом и не испугаться этого голоса.

Он посмотрел на меня.

– Вы останетесь?

Вопрос был тихим.

И опасным.

Теперь в нем было слишком много значений.

Я вспомнила платок Милады. «Останься». Вспомнила слова Кларисы: настоящая забота – исчезнуть. Вспомнила сокровищницу, кровь, подставу, черный огонь. Вспомнила, как Радомир при всех назвал меня женой, а потом признался, что боится.

– Я обещала Миладе, – сказала я.

– Только ей?

Вот теперь в комнате снова стало жарче.

Не от огня.

Я посмотрела на него.

– Не давите.

– Я спрашиваю.

– Это тоже может быть давлением.

Он принял.

Откинулся назад и опустил взгляд.

– Простите.

Именно это простое слово, сказанное вовремя, оказалось сильнее любого признания.

Я протянула руку.

Сама.

Коснулась его пальцев.

Он замер, будто не ожидал. Хотя, наверное, мог бы. После всего.

– Я не знаю, что будет дальше, – сказала я. – Я не знаю, смогу ли простить все, с чего начался этот брак. Не знаю, что останется от нас, когда кончится заговор.

– Я не прошу ответа сейчас.

– Хорошо.

Он повернул ладонь и накрыл мои пальцы своими. Осторожно. Без права. С вопросом.

– Тогда я скажу только то, что знаю, – произнес он. – Я не хочу, чтобы вы были в этом доме только из-за договора.

Сердце ударило больно и слишком живо.

– А из-за чего?

– Из-за выбора.

– Вашего?

– Вашего. И моего, если вы когда-нибудь позволите.

Я должна была отдернуть руку.

Должна была напомнить себе о брачной чаше, отчете о крови Острожских, первой ночи, его запретах, моей боли. Должна была.

Но передо мной сидел не человек из первой ночи.

Не только он.

Он все еще был Радомиром Веренским: жестким, опасным, не умеющим говорить мягко без усилия. Но теперь я видела и другое. Мужчину, который признал вину перед сыном. Отца, который остановил свое пламя, когда оно могло убить детей. Дракона, который учился просить.

– Это ничего не отменяет, – сказала я.

– Знаю.

– Ни Аурику.

– Никогда.

– Ни детей.

– Нет.

– Ни правду, которую еще надо доказать.

– Поэтому я здесь.

Он поднял мою руку к губам.

Не поцеловал сразу.

Остановился.

Ждал.

Мне стало почти смешно и больно одновременно: красный дракон, князь, человек, привыкший приказами двигать замок, спрашивал разрешения молчанием.

Я не отняла руку.

Он коснулся губами моих пальцев.

И этот жест почему-то оказался интимнее почти-поцелуя в старом ходе.

Я сама наклонилась вперед.

Радомир поднял голову.

Теперь между нами не было ни темного прохода, ни тревожного колокола, ни незавершенного шага. Были усталость, правда, раны, смерть Аурики и живые дети за соседней стеной.

И выбор.

Наш первый настоящий поцелуй был тихим.

Без огня на стенах. Без дрожащего замка. Без красивой победы.

Он коснулся меня осторожно, почти сдержанно. Так, будто любое лишнее давление могло стать ошибкой. Я ответила не сразу. Потом положила ладонь ему на шею и почувствовала, как он выдохнул.

В этом выдохе было больше признания, чем в словах.

Он отстранился первым.

Не потому, что хотел. Потому что умел останавливаться там, где раньше, возможно, просто взял бы.

– Отдыхайте, – сказал он хрипло.

– Теперь это звучит почти разумно.

– Я стараюсь.

– Медленно.

– Очень.

Я почти улыбнулась.

Он поднялся, но не успел выйти.

Дверь распахнулась без стука.

Витослав стоял на пороге, мрачный и собранный.

– Князь.

Радомир сразу стал другим. Не холоднее. Точнее.

– Что?

– Лавр отправил весть старшим драконам. Просит созвать совет по вопросу временного ограничения вашей единоличной власти.

Воздух в комнате стал тяжелым.

– Основание? – спросил Радомир.

Витослав посмотрел на меня, потом снова на князя.

– Влияние новой жены на решения князя. Нестабильность наследников после вмешательства печати Острожских. Повреждение сокровищницы. Черный огонь в детском крыле.

Я медленно села выше.

– Он перевернул все.

– Да, – сказал Витослав. – И очень быстро.

Радомир стоял неподвижно.

Но я уже видела: внутри него поднялся огонь.

– Когда прибудут старшие? – спросил он.

– Завтра к вечеру. Возможно, раньше. Лавр просит до их решения передать часть управления совету.

– Ему.

– Формально совету.

Радомир усмехнулся без радости.

– Конечно.

Витослав добавил: