Текст книги "Ненужная жена красного дракона. Мачеха наследников (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Дверь закрылась.

Мы остались вчетвером.

Радомир подошел к Миладе. Он не взял ее на руки, не обнял. Только присел перед ней на одно колено и посмотрел в лицо.

– Больно?

Девочка не ответила.

– Покажи руку.

Милада спрятала запястье за спину.

Это было хуже любого ответа.

Радомир медленно выпрямился. Его лицо стало жестче.

– Тихомир.

Мальчик сразу напрягся.

– Я не виноват.

– Я не спрашивал, виноват ли ты. Я спросил бы, видел ли ты, кто был рядом с Миладой перед вспышкой.

– Няня. Клариса. Наставник. Я вошел потом.

– Почему ты вошел?

– Она позвала.

– Милада?

Тихомир сжал губы.

– Нет. Няня. Сказала, сестре опять плохо.

Опять.

Я услышала это слово и посмотрела на Радомира.

Он тоже услышал.

– Как часто это происходит? – спросила я.

– Это не ваш вопрос, – сказал он.

– Уже мой. Моя кровь только что остановила огонь, который ваш дом не смог удержать.

– Я не давал вам права использовать кровь рядом с моей дочерью.

– А кто-то дал право использовать чужую вязь на ее теле?

Радомир сделал шаг ко мне.

– Не сейчас.

– Именно сейчас. Пока знаки еще активны.

Тихомир вдруг сказал:

– Она права.

Мы оба посмотрели на него.

Мальчик побледнел, будто сам испугался своих слов, но не отступил.

– На руке были знаки. Они двигались. Я видел.

Милада подняла на брата глаза.

Он подошел к ней и осторожно коснулся ее плеча.

– Покажи отцу.

Девочка замотала головой.

– Мила, – голос Тихомира стал тише. Не мягче, а бережнее. – Покажи. Я рядом.

От этого простого «я рядом» у меня в горле стало тесно.

Милада медленно вытянула руку.

Радомир не прикоснулся к браслету. Только отодвинул рукав двумя пальцами.

Знаки были уже слабее. Но еще видны.

Темные, тонкие, расположенные по кругу под золотом.

Радомир смотрел на них долго.

Слишком долго для человека, который будто бы все знал о защите дочери.

– Это не родовая вязь Веренских, – сказал он наконец.

– Нет, – ответила я.

– Что это?

– Подавление. Но не полное. Оно не забирает пламя. Оно делает хуже: удерживает его до срыва, а потом толкает наружу.

Тихомир резко вдохнул.

– Значит, Милада не виновата?

Я посмотрела на него.

– В том, что огонь срывается? Нет.

У мальчика лицо стало совершенно пустым. Так иногда выглядят люди, которым только что убрали привычную вину, а они еще не знают, как стоять без нее.

Радомир закрыл рукав на руке дочери.

– Витослав!

Дверь открылась сразу. Начальник стражи, похоже, стоял прямо за ней.

– Князь.

– Найдите Савву. И Лавра. Сейчас.

– Да.

– И никого из детского крыла не выпускать без моего разрешения.

– Понял.

Дверь снова закрылась.

Я ожидала, что Радомир наконец скажет: вы были правы. Или хотя бы: я проверю. Но он повернулся ко мне, и его лицо снова стало холодным.

– Вы вернетесь в свои покои.

– Сейчас?

– Сейчас.

– После всего, что вы увидели?

– Именно после этого.

Я не понимала.

И это разозлило сильнее, чем прямой запрет.

– Вы только что убедились, что браслет опасен.

– Я убедился, что рядом с вами моя дочь оказалась в центре магического всплеска, а вы использовали кровь без моего разрешения.

– Я спасла ее.

– Возможно.

Слово ударило неожиданно больно.

Возможно.

Милада вдруг пошевелилась. Сделала маленький шаг ко мне. Не подошла. Просто шаг.

Радомир заметил.

Тихомир тоже.

Я не протянула руку. Не улыбнулась. Только посмотрела на девочку и тихо сказала:

– Ты хорошо держалась.

Милада смотрела на меня несколько секунд. Потом едва заметно кивнула.

Радомир увидел это.

И, кажется, именно это решило все.

– С этого момента, – произнес он, – вы не приближаетесь к наследникам без меня.

Я молчала.

– Ни в коридоре. Ни в библиотеке. Ни при вспышке. Ни при крике. Вы сообщаете страже и ждете.

– А если ждать будет некогда?

– Вы ждете.

– Тогда вы просите меня выбирать между вашим приказом и жизнью ребенка.

Он подошел ближе.

– Я прошу вас не делать вид, что за один день вы поняли моих детей лучше меня.

– Нет. Я прошу вас не делать вид, что приказ защищает лучше, чем внимание.

Мы стояли почти напротив друг друга. Между нами был запах дыма, кровь на моей ладони и две пары детских глаз.

Радомир сказал очень тихо:

– Вы не представляете, что значит потерять мать этих детей.

– Не представляю.

– Тогда не трогайте то, что осталось от ее места.

Вот оно.

Не запрет. Не политика. Боль.

Я могла бы ударить ответом. Сказать, что место Аурики не в браслете на руке ее дочери. Что память матери не должна быть клеткой для живых детей. Что если он так боится потерять прошлое, то рискует не увидеть настоящее.

Но Милада стояла рядом. И Тихомир слышал каждое слово.

Поэтому я сказала только:

– Я не трогаю место Аурики. Я трогаю огонь, который жжет ее дочь.

Радомир отвернулся первым.

– Витослав проводит вас.

– Вы обещали никого не выпускать из детского крыла.

– Я сделаю для вас исключение.

– Как щедро.

Он бросил на меня взгляд.

– Не испытывайте мое терпение, Ясения.

– А вы не испытывайте мою совесть, Радомир.

В этот раз он не поправил обращение.

Дверь открылась. Витослав вошел вместе с Саввой Яровым. Лекарь сразу увидел обожженную занавеску и побледнел.

– Госпожа Веренская уходит, – сказал Радомир.

Витослав кивнул мне.

Я прошла к выходу.

У самой двери обернулась.

Тихомир смотрел в пол. Милада – на меня. Радомир стоял между нами. Не как муж. Не как отец, который понял. Как стена, которую он сам считал защитой.

Я не сказала ничего.

Иногда молчание было единственным способом не разрушить то малое, что успело появиться.

Витослав проводил меня до решетки. Там остановился.

– Я могу дойти сама.

– Князь велел проводить.

– Конечно.

Мы пошли по коридору. За спиной закрылась решетка детского крыла.

Тяжелый звук металла прошел по спине холодом.

– Вы считаете, я была неправа? – спросила я.

Витослав не ответил сразу.

– Я считаю, что вы спасли княжну.

– Но?

– Но в этом доме спасение тоже нужно доказать.

Я посмотрела на свою ладонь. Кровь уже подсыхала тонкой темной линией. Простая печать забрала слишком много сил. Если браслет Милады был только первым слоем, дальше все окажется хуже.

– Витослав.

– Да?

– Вы видели знаки.

– Видел.

– И запомнили?

Он остановился.

– Я начальник стражи, госпожа. Я запоминаю то, что может однажды стать уликой.

Это был не союз.

Но уже не равнодушие.

У моих покоев стояли двое стражников.

Новые.

Я медленно повернулась к Витославу.

– Он не ждал вечера.

– Князь быстро исполняет обещания.

– Или угрозы.

– В его случае это часто одно и то же.

Стражники открыли дверь.

Я вошла в комнату. Радана вскочила от окна. На ее лице впервые было настоящее беспокойство.

– Вы ранены?

– Нет.

Она посмотрела на ладонь.

– Это кровь.

– Моя. Но не от раны, которая имеет значение.

Радана закрыла дверь, быстро принесла воду и чистую ткань. Я села у стола. Только теперь усталость накрыла полностью. Не слабость даже. Пустота после магии, когда тело еще держится, а внутри будто вынули опору.

– Расскажете? – спросила Радана.

Я рассказала.

Не все. Но главное: огонь, браслет, знаки, запрет Радомира.

Радана молча промыла мне ладонь. Потом нанесла мазь. Пекло сильно, зато мысли немного прояснились.

– Он поставил стражу, – сказала она.

– Да.

– Значит, вы попали туда, куда не должны были.

– В детское крыло?

– В правду.

Я устало закрыла глаза.

– Не говорите красиво, Радана. Сегодня я слишком устала для красивостей.

– Тогда скажу просто. Если вас заперли после того, как вы спасли ребенка, значит, кто-то очень боится, что вы спасете его еще раз.

Я открыла глаза.

За окном красный замок жил прежней жизнью. Стража ходила по стенам. Слуги спешили по двору. В детском крыле, наверное, сейчас Савва осматривал Миладу, Радомир задавал вопросы, а Лавр Рогнедин готовил ответы.

Я была в своих покоях.

Под охраной.

С запретом приближаться к детям.

Но теперь я точно знала: Милада посмотрела на меня без страха. Тихомир увидел знаки. Витослав запомнил их как улику.

И браслет на руке маленькой наследницы больше не был просто украшением, о котором все могли молчать.

Я положила забинтованную ладонь на стол и почувствовала, как под тканью тихо пульсирует брачная печать.

Не зов.

Не приказ.

Предупреждение.

Завтра меня должны были привести к первому обряду стабилизации.

А значит, завтра у меня будет законное право снова увидеть детей.

Глава 3. Запретное детское крыло

Глава 3. Запретное детское крыло

К первому обряду меня привели через южную галерею.

Не через главный зал, где вчера стояли советники, гости и дети у дальней колонны. Сегодня все было иначе: меньше света, меньше свидетелей, больше стражи. И от этого происходящее казалось не спокойнее, а опаснее.

Витослав шел впереди. За мной держались двое стражников, поставленных у моих дверей еще вчера. Радана осталась в покоях, хотя перед самым выходом успела тихо сказать:

– Смотрите не только на печать. Смотрите на тех, кто смотрит на вас.

Совет был странным, но в этом замке странные советы часто оказывались самыми полезными.

Мы вошли в малый зал огня.

Он был меньше Зала Первого Пламени, но устроен почти так же: красный камень, круг на полу, чаши с ровным огнем у стен. Только здесь не было торжественности. Этот зал не предназначался для браков и клятв. Здесь лечили то, что нельзя было показывать всем.

Радомир стоял у дальней стены.

Темный камзол, собранные волосы, лицо без следа ночной усталости. Если она и была, он спрятал ее так глубоко, что чужому взгляду там не за что было зацепиться.

Рядом с ним – Савва Яровой. Лекарь выглядел бледнее обычного. У него в руках была кожаная папка и узкая серебряная трубка для проверки пламени.

У чаши стоял старший жрец.

А у окна – дети.

Тихомир держался прямо, но в его неподвижности не было спокойствия. Он смотрел на меня так, будто не решил, кого именно видит: нарушительницу, спасительницу или новую угрозу. Милада стояла рядом, обеими руками вцепившись в деревянную птицу. Браслет на ее запястье был закрыт широким рукавом, но я все равно знала, что он там.

– Госпожа Веренская, – сказал жрец. – Встаньте в северный знак.

Я подошла к кругу и увидела тонкую резьбу на полу. Северный знак был не гербом Веренских. Это было древнее удержание, близкое к письму Острожских. Не мое родовое, но родственное.

Значит, наши семьи когда-то действительно работали вместе.

Не просто торговались браками.

– Наследники встанут напротив, – продолжил жрец. – Князь замкнет круг. Ваша задача – не вмешиваться в пламя. Только удерживать.

Я подняла на него взгляд.

– Удерживать что именно?

Жрец замялся.

Радомир ответил за него:

– Всплеск.

– У кого из детей?

– У обоих.

Милада сильнее сжала птицу. Тихомир тут же заметил и положил ладонь ей на плечо.

– Им больно во время обряда? – спросила я.

– Нет, если все сделано правильно, – сказал Савва.

Слишком быстро.

Я посмотрела на него, но лекарь отвел глаза к папке.

– А если неправильно?

– Поэтому вы здесь, – ответил Радомир.

Вот и вся правда. Короткая, удобная, холодная.

Я была здесь не потому, что мне доверяли. Не потому, что признали мою правоту после огня в детском крыле. Меня привели как часть нужного действия, как чашу, нож или знак на полу.

– Ясения, – голос Радомира стал ниже, – обряд начнется сейчас.

– Я слышу.

– Тогда задавайте вопросы после.

– Если после еще будет кому отвечать.

Жрец тихо втянул воздух. Савва замер. Тихомир смотрел на нас с напряжением, а Милада – на меня.

Радомир не стал спорить при детях.

Он только сказал:

– Начинайте.

Жрец поднял руки. В чашах у стен огонь стал выше, но не жарче. Пламя вытянулось в тонкие ровные линии и легло по резьбе на полу. Круг ожил.

Тихомир шагнул в свой знак сам. Милада двинулась за ним, но остановилась у края.

– Мила, – тихо сказал мальчик, – я рядом.

Она кивнула.

Один шаг.

Второй.

Как только девочка встала в знак, браслет под рукавом вспыхнул красным. Ткань не загорелась, но свет прошел сквозь нее, и на полу рядом с ногами Милады появилась тень от вязи. Неровная. Ломаная.

Я сжала пальцы.

– Жрец, остановите.

– Обряд уже начат, – ответил он.

– У нее активировался браслет.

– Это допустимо.

– Нет.

Радомир посмотрел на руку дочери. Его лицо стало жестким, но он не дал приказа остановить обряд.

– Продолжайте, – сказал он.

Я поняла: сейчас они снова выберут правило.

И если я начну спорить, круг сорвется.

Я заставила себя молчать.

Жрец произнес первую формулу. Я повторила за ним. Слова были тяжелыми, старые обороты плохо ложились на современную речь, но смысл я понимала: кровь жены удерживает пламя наследников, пока родовая защита не станет ровной.

Не лечит. Не меняет. Не берет себе.

Удерживает.

Круг под ногами нагрелся.

Сначала терпимо. Потом больнее. Брачная печать на моем запястье ответила красной линией, которая проступила даже под рукавом. Я чувствовала Тихомира – не мысли, не чувства, а пламя. Колючее, напряженное, собранное в кулак. Он держался изо всех сил и ненавидел, что кто-то это видит.

Потом пришла Милада.

Не как огонь.

Как маленький сжатый узел тепла, обмотанный чужими нитями.

Я едва не сбилась с формулы.

Нити были не частью ее силы. Они не помогали ей. Они держали ее пламя так, что любое движение причиняло боль.

– Ясения, – резко сказал Радомир.

Я поняла, что пламя в круге дрогнуло.

– У нее связана не только рука, – выдохнула я.

– Не говорите во время обряда.

– Я чувствую чужую вязь глубже браслета.

Милада тихо всхлипнула.

Тихомир сделал движение к ней, но круг не пустил. Красная линия вспыхнула у его ног.

– Не двигайся, – сказал Радомир сыну.

– Ей больно!

– Тихомир.

– Вы не видите?

Радомир увидел.

Я была уверена: увидел.

Но между видеть и признать в этом доме лежала пропасть из страха, долга и старых решений.

Я снова поймала формулу и изменила последнее слово.

Не сильно. Только сместила ударение с подчинения на удержание. Для жреца это могло показаться ошибкой в древнем языке. Для печати – стало выходом.

Круг под Миладой перестал давить вверх.

Пламя сжалось, ушло к краю и легло в мою сторону. Боль ударила в запястье, потом в локоть, потом в плечо. Я не позволила себе отшатнуться.

Милада вдохнула.

Свободнее.

На одно мгновение всего. Но этого хватило, чтобы Тихомир перестал дергаться.

– Что вы сделали? – спросил жрец.

– То, что нужно было сделать изначально.

Радомир подошел к краю круга.

– Не меняйте формулу без моего приказа.

– Тогда прикажите правильную.

Наши взгляды встретились через красное пламя.

– Вы испытываете мое терпение.

– Нет. Я проверяю, осталось ли у него применение.

Савва тихо сказал:

– Князь, пламя наследников выровнялось.

Радомир не сразу отвел от меня глаза.

Потом посмотрел на детей.

Тихомир стоял бледный, но уже не такой напряженный. Милада дышала часто, однако пальцы на деревянной птице перестали белеть.

Обряд завершили быстро.

Жрец произнес последние слова, огонь опустился в резьбу и погас. Красные линии на полу стали темными. В зале остался запах горячего камня.

Милада сразу шагнула к брату. Тихомир обнял ее одним плечом, не глядя на взрослых.

Радомир подошел к ним.

– Больно?

Милада молчала.

– Милада.

Она едва заметно кивнула.

– Где?

Девочка посмотрела на руку.

Он перевел взгляд на Савву.

– Снять браслет.

Лекарь застыл.

– Князь, без совета...

– Я сказал: снять.

У меня внутри что-то коротко дернулось. Наконец.

Но Милада вдруг спрятала руку за спину и затрясла головой.

Тихомир сжал ее плечо.

– Она боится.

– Меня? – спросил Радомир.

Мальчик молчал слишком долго.

Это и было ответом.

Радомир не изменился в лице, но в зале стало холоднее. Не от магии. От того, как один взрослый мужчина впервые увидел: его дочь боится не только чужих.

– Хорошо, – сказал он глухо. – Не сейчас.

Я не выдержала:

– Почему не сейчас?

– Потому что она боится.

– Она боится боли. Не вас.

– Вы не знаете, чего она боится.

– Зато я знаю, что страх не лечат ожиданием.

Тихомир поднял голову.

– Вы опять спорите.

Я посмотрела на него.

– Да.

– Из-за нее?

– Из-за вас обоих.

Он нахмурился, будто это было подозрительно.

– Нам не нужно.

– Я запомню.

– Запомните лучше, что вам сюда нельзя.

– Сегодня меня сюда привели.

– А потом уведут.

Эта фраза прозвучала не злорадно. Горько.

Я не успела ответить. Радомир уже повернулся к Витославу, который стоял у двери.

– Проводите наследников. Савва, останьтесь. Госпожа Веренская тоже.

Тихомир сразу напрягся.

– Мы пойдем одни.

– Витослав проводит.

– Я сам могу защитить Миладу.

Радомир посмотрел на сына.

– Я знаю.

Мальчик не ожидал такого ответа. На мгновение его злость сбилась.

– Тогда зачем стража?

– Потому что защищать сестру – не значит делать все одному.

Тихомир опустил глаза первым.

Когда дети проходили мимо меня, Милада вдруг остановилась. Только на секунду. Я увидела, как она смотрит на мою забинтованную ладонь.

Потом она прижала свою деревянную птицу к груди и пошла дальше.

Не доверие.

Но уже не полное отступление.

Дверь за ними закрылась.

И сразу стало ясно: Радомир ждал именно этого.

– Вы изменили формулу обряда.

– Да.

– Без разрешения.

– Да.

– Осознаете, чем это могло закончиться?

– Да.

Он подошел ближе.

– Тогда объясните.

Не приказал замолчать. Не выгнал. Не поставил стражу ближе.

Объясните.

Я повернулась к Савве.

– У вас есть исходная формула?

Лекарь посмотрел на Радомира. Тот кивнул.

Савва достал лист из папки и положил на стол. Я подошла, провела пальцем вдоль строки.

– Здесь ошибка.

Жрец, стоявший у чаши, оскорбленно выпрямился.

– Формула утверждена советом.

– Я не сказала, что вы ошиблись при чтении. Я сказала, что ошибка в утвержденной строке.

– Это древний текст.

– Именно. И в древнем тексте это слово имеет два значения. «Сдержать» и «подчинить». Для взрослого дракона разница не страшна. Для ребенка с поврежденной защитой – огромная.

Савва побледнел.

– При чтении как «подчинить» пламя...

– Давит внутрь, – закончила я. – А если на теле уже стоит чужая вязь, боль усиливается.

Радомир взял лист.

– Кто готовил этот вариант?

Жрец замялся.

– Совет утвердил. Старший советник Рогнедин передал окончательную форму.

На этот раз имя Лавра прозвучало не впервые. Но теперь оно легло рядом с браслетом, лекарскими пробелами и страхом Милады.

Радомир медленно сложил лист.

– Выйдите.

Жрец поклонился и ушел почти поспешно.

Савва остался. Я тоже.

Радомир посмотрел на лекаря.

– Вы знали?

– Нет, князь.

– Вы обязаны были проверить.

– Я проверял как лекарь, не как хранитель печатей.

– В этом доме все слишком часто оказываются не теми, кто должен был знать.

Савва опустил голову.

Мне было бы легко промолчать. Пусть Радомир злится на своего лекаря. Пусть наконец видит трещины там, где раньше стояли приказы.

Но Савва хотя бы начал говорить.

– Он боялся, – сказала я.

Радомир повернулся ко мне.

– Это оправдание?

– Нет. Объяснение. Оправдания здесь вообще мало кому подходят.

Савва посмотрел на меня с благодарностью и стыдом одновременно.

– Можете идти, – сказал ему Радомир.

Лекарь ушел.

Мы остались вдвоем у стола с формулой, которая могла навредить детям сильнее болезни.

Радомир долго молчал.

Я не мешала.

Иногда человеку нужно время, чтобы дойти до собственной вины. Тащить его туда силой бесполезно: будет сопротивляться не потому, что не понимает, а потому что слишком хорошо понимает.

Наконец он сказал:

– С сегодняшнего дня вы будете присутствовать на обрядах стабилизации.

– Как вещь или как хранительница?

Он посмотрел на меня.

– Как хранительница.

Это было меньше, чем нужно.

Но больше, чем вчера.

– Тогда мне нужен доступ к брачному договору, полному тексту формул и старым записям о печатях Острожских в вашем доме.

– К договору и формулам – да. К старым записям – после проверки.

– После какой проверки?

– Моей.

– Вы до сих пор не доверяете мне.

– Нет.

Честно.

Больно, но честно.

– Тогда почему допускаете к обрядам?

– Потому что не доверять вам и не видеть вашей пользы – разные вещи.

Я усмехнулась.

– Какая высокая честь.

– Вы хотели красивых слов?

– Нет. Но иногда люди способны говорить правду без того, чтобы делать ее похожей на удар.

Взгляд Радомира задержался на моем лице.

– Я плохо помню, как это делается.

Сказано было ровно. Почти сухо.

Но за этой фразой вдруг открылось что-то живое. Коротко, как щель в закрытой двери.

Я не стала туда лезть.

– Тогда начнем с документов.

Он кивнул.

– Витослав проводит вас в малую канцелярию. Там копия брачного договора.

– А оригинал?

– В архиве.

– Куда мне нельзя.

– Пока.

– Вы любите это слово?

– Оно позволяет не говорить «никогда».

Я посмотрела на него внимательнее.

Радомир Веренский был неприятным человеком для спора. Жестким, упрямым, привыкшим, что мир подчиняется. Но он не был глупым. И не был слепым полностью. Просто слишком долго смотрел туда, куда ему позволяли смотреть.

Это не оправдывало его.

Но делало опаснее для моего спокойствия.

В малой канцелярии пахло чернилами и сухим деревом.

Витослав оставил меня у широкого стола с копией договора, двумя чистыми листами и чернильницей. Дверь он не закрыл. У порога остался стражник. Не тот, что стоял у моих покоев. Новый. Молодой, с прямой спиной и старательно пустым лицом.

– Чтобы я не украла договор? – спросила я у Витослава.

– Чтобы договор не украл кто-то у вас.

– Вы всегда находите способ сделать охрану почти заботой.

– Я служу князю. У нас вежливость редко бывает бескорыстной.

Он ушел, и я осталась с текстом.

Договор был старый. Копия новая, но язык сохранили почти полностью. Я читала медленно, не пропуская тяжелые формулы. Брак между Веренским и Острожской стороной заключался ради восстановления нарушенной защиты наследников в случае, если родовое пламя драконов даст трещину.

Холодный текст.

Четкий.

Без единой строчки о чувствах. Зато с множеством строк о правах, ограничениях, крови, клятвах и обязанностях.

Муж давал имя, защиту, положение, содержание.

Жена давала кровь, присутствие при обрядах, доступ своего рода к печатям наследников.

Я остановилась.

Доступ.

Я перечитала.

Нет, я не ошиблась.

«Жена из рода Острожских получает право видеть состояние печати наследников до всякого обряда, в ходе всякого обряда и после него, если пламя отвечает ее крови».

Я взяла перо и выписала строку.

Дальше текст шел тяжелее. Права жены ограничивались в вопросах наследования, власти, опеки, рода. Я почти устала от этих ограничений, когда увидела фразу, от которой пальцы сжали перо до боли.

«Если наследники отвергают родовое пламя или родовое пламя отвергает наследников, жена-печать из крови Острожских может быть признана временной матерью печати до восстановления защиты».

Я перечитала еще раз.

Временной матерью печати.

Не матерью детям.

Не заменой Аурике.

Не хозяйкой их жизни.

Но с правом касаться того, что сейчас Радомир запрещал мне даже видеть.

Я выписала фразу полностью.

Чернила еще не высохли, когда за спиной раздался голос:

– Вот это вам лучше не произносить при князе без подготовки.

Я обернулась.

В дверях стояла Радана с подносом. Стражник у порога явно не знал, можно ли ее впускать, но, видимо, служанка была частью разрешенного порядка.

– Вы принесли чай в канцелярию?

– Я принесла повод войти.

Она поставила поднос на стол и взглянула на договор.

– Нашли что-то плохое?

– Нашла то, что должно было быть сказано мне до свадьбы.

– Значит, плохое.

Я показала ей выписанную строку.

Радана прочитала. Ее лицо стало серьезнее.

– Временная мать печати, – тихо произнесла она. – Не слышала такого.

– Я тоже. Но это объясняет, почему обряд вчера отозвался так сильно. Договор не просто сделал меня женой. Он дал моей крови право отвечать на повреждение детей.

– Князю это не понравится.

– Потому что слово «мать»?

– Потому что после Аурики в этом доме боятся всего, что может занять место рядом с детьми.

Я отложила перо.

– Расскажите мне о ней.

Радана посмотрела на стражника у двери.

– Не здесь.

– Где?

– Там, где стены заняты водой.

Она забрала пустую чашку, будто я уже выпила чай, и жестом показала идти за ней.

Стражник напрягся.

– Госпоже нельзя покидать канцелярию без разрешения.

Радана повернулась к нему.

– Госпоже нужно умыться после обряда. Или вы хотите, чтобы новая княгиня сидела весь день с кровью под ногтями, а потом князь спросил, почему никто не напомнил ей о приличиях?

Стражник покраснел.

– Я должен...

– Вы должны идти за нами и смотреть в коридор, пока госпожа приводит себя в порядок. Это безопаснее для вашей службы.

Удивительно, но он согласился.

Так я узнала: в замке Веренских прямой приказ можно было обойти через страх перед более прямым приказом.

Комната для умывания находилась недалеко. Вода шла из стены тонкой струей в каменную чашу. На полу были старые сливные решетки, и шум воды действительно закрывал слова лучше любой двери.

Радана намочила чистую ткань и подала мне.

– Княгиня Аурика была не такой, как о ней говорят.

– А как о ней говорят?

– При вас будут говорить: тихая, нежная, преданная мать, погибшая от несчастного случая.

– А на самом деле?

– Она была умная. Не шумная, но очень упорная. После рождения Милады начала сама ходить в архив. Спрашивала о старых печатях, о праве матерей на защиту наследников, о Рогнединых.

– О Лавре?

– Не знаю. Я тогда служила в другом крыле. Но за неделю до смерти она уволила двух нянек и просила князя сменить часть стражи у детского крыла.

– Он сменил?

Радана поджала губы.

– Князь в то время был на границе. Там был мятеж. Все решения в замке принимались советом.

– Лавром.

– Советом, – осторожно повторила она. – В этом доме имена лучше не произносить без доказательств.

Я вытерла руки, хотя кровь давно смылась.

– Что случилось в ночь ее смерти?

– Официально? Пожар в Пепельном саду. Княгиня вышла туда одна, когда началась буря пламени. Ее нашли уже после.

– В саду?

– У восточной башни.

– Это не одно и то же.

– Нет.

Мы замолчали.

Вода шумела ровно. За дверью стражник переступил с ноги на ногу.

– Милада была там? – спросила я.

Радана не сразу ответила.

– Ее нашли в детском крыле утром. Без голоса. С пеплом на ладонях.

Я вспомнила ночь у решетки. Пепел у моей двери. Страх Саввы перед одним словом.

– А Тихомир?

– Утверждал, что спал.

– Утверждал?

– Ему было девять. Его спрашивали взрослые, которые уже решили, что лучше для рода.

Мне стало холодно, хотя вода была теплая.

– И после этого детям надели браслеты?

– Тихомиру – нет. Ему поставили наставников и усилили тренировки. Миладе – браслет.

– Кто был ближе всех к детям после смерти Аурики?

Радана посмотрела мне в глаза.

– Клариса Рогнедина.

Ответ не удивил.

Но неприятно лег на уже собранные факты.

Я хотела спросить еще, но в дверь постучали.

– Госпожа Веренская? – голос стражника был напряженным. – Там... вам оставили что-то.

Мы вышли.

На полу у двери лежал сложенный лист.

Не письмо. Рисунок.

Я подняла его.

Угольные линии были неровными, но ясными: высокая башня, красная дверь и черная птица над ней. Не та деревянная птица, которую носила Милада. Эта была больше. С острым клювом и распахнутыми крыльями.

Внизу маленькая фигурка держала за руку другую.

Одну фигуру ребенок закрасил полностью.

Вторую оставил без лица.

– Это Милада? – спросила Радана.

– Думаю, да.

Стражник оглядывался по коридору.

– Я никого не видел, госпожа. Только лист упал у двери.

– Упал?

– Как будто из воздуха.

Радана тихо сказала:

– В детском крыле есть старые проходы. Для слуг. Или для детей, которые знают, куда нажать.

Я смотрела на рисунок.

Красная дверь.

Черная птица.

Башня.

Восточная башня была в списке запретов Радомира. Детское крыло тоже. Вся нужная правда в этом доме почему-то лежала именно там, куда мне нельзя.

– Надо показать князю, – сказал стражник.

Он был молод, но не глуп. И боялся правильно.

– Да, – ответила я. – Покажем.

Я сложила рисунок и пошла не в канцелярию, а к лестнице.

– Госпожа? – стражник поспешил за мной. – Князь сейчас у старшего советника.

Я остановилась.

– У Лавра?

Он замялся.

– На совещании.

– Тогда передадите, что я просила срочно сообщить князю: Милада оставила рисунок с восточной башней.

– Я не могу оставить вас без сопровождения.

– Радана со мной.

– Это не сопровождение, которое велел князь.

Я посмотрела на него.

Он был слишком молод для этих игр. Скорее всего, его поставили не потому, что доверяли, а потому, что он будет строго исполнять приказ и бояться последствий.

– Как вас зовут?

– Демьян, госпожа.

– Демьян, если я сейчас пойду к детскому крылу, вы попытаетесь меня остановить?

Он побледнел.

– Я обязан.

– А если я скажу, что ребенок, который почти не говорит после смерти матери, оставил мне рисунок башни, куда запрещено ходить, и это может быть важным для безопасности наследников?

– Я... обязан сообщить начальнику стражи.

– Тогда сообщите Витославу. Быстро. А я пока дойду до решетки и не войду внутрь.

Радана тихо вздохнула.

Демьян понял подвох слишком поздно.

– Госпожа, это...

– Не нарушение. Я сказала: до решетки.

Я пошла.

Он бросил взгляд на Радану, потом почти бегом свернул в другой коридор. Правильно. Витослав разберется быстрее, чем Радомир. И, возможно, честнее.

– Вы собираетесь остановиться у решетки? – спросила Радана.

– Если Милада будет по ту сторону – да.

– А если не будет?

– Тогда посмотрим.

– Это очень плохой план.

– У меня нет хорошего.

Решетка детского крыла была закрыта.

Но за ней никого не было.

Я стояла у герба Веренских и слушала тишину. Красный свет за решеткой казался мягким, почти уютным. Но после всех ночных криков и дневного огня я уже не верила мягкому свету в этом замке.

– Милада? – позвала я негромко.

Ответа не было.

– Ясения, – прошептала Радана. – Нам нужно уйти.

– Еще немного.

Я развернула рисунок и подняла его так, чтобы его было видно из глубины коридора.

– Я получила твой рисунок. Я не буду входить, если ты не хочешь. Просто скажи, это башня?

Тишина.

Потом справа, за резной панелью стены, что-то щелкнуло.

Радана резко повернулась.

Панель приоткрылась узкой щелью.

Из нее выглянула Милада.

Одна.

Без Тихомира.

Без нянек.

В руке у нее была та самая деревянная птица.

– Милада, – я сразу опустила рисунок. – Тебе нельзя одной.

Девочка приложила палец к губам.

Потом протянула ко мне руку. Не ту, где браслет. Другую.

Я не подошла.

– Я здесь. Что ты хочешь показать?

Она посмотрела за спину, будто боялась, что ее услышат, и шагнула из тайного прохода в коридор.

На ней было другое платье, светло-серое, с красной лентой на поясе. Волосы заплетены неровно, явно детскими руками или в спешке. На запястье браслет был прикрыт тканью, но я увидела: вокруг него снова проступал красный свет.

– Болит? – спросила я.

Милада кивнула.

Сердце у меня сжалось.

– Я не буду трогать. Покажи издалека.

Она медленно подняла рукав.

Знаки под браслетом были не такими, как утром. Они не двигались по кругу. Они собрались в одну точку на внутренней стороне запястья и пульсировали, будто там билось второе сердце.

Радана тихо выдохнула.

– Госпожа...

Я знала. Мне нельзя было касаться. Нельзя входить. Нельзя приближаться.