Текст книги "Ненужная жена красного дракона. Мачеха наследников (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

– Тогда начнем с того, что не будем путать защиту с удобным молчанием.

Он не ответил.

Но впервые не спорил.

Домна закрыла папку не до конца. Между страницами осталась лежать тонкая закладка из красной нити. Архивариус сделала это так быстро, что заметить можно было только случайно.

Или если следить за руками.

Когда Радомир отошел к Витославу, она тихо сказала мне:

– Строки иногда прячутся не потому, что их вырезали.

Я посмотрела на нее.

– А почему?

– Потому что ждут того, кто умеет читать не только чернила.

Она ушла, не объяснив.

Я снова открыла папку на месте среза. Провела пальцами над пустым краем. Не касаясь.

Брачная печать на запястье отозвалась слабым теплом.

На гладкой, вырезанной полосе проступила едва заметная серая пыль.

Не настоящая пыль.

След от слова, которое убрали.

Я склонилась ближе.

На краю страницы, там, где должен был начинаться следующий абзац, серым проявились три буквы.

«Лав...»

Потом след исчез.

Я выпрямилась.

Радомир обернулся сразу, будто почувствовал перемену в воздухе.

– Что?

Я посмотрела на него, на Витослава, на закрытые двери архива.

И впервые за эти дни решила не сказать вслух все, что увидела.

Не потому, что не доверяла.

Потому что теперь понимала: в замке Веренских правда погибала не от огня.

Ее убивали те, кто слишком хорошо знал, где хранятся ножи.

Глава 5. Девочка, которая молчит

Глава 5. Девочка, которая молчит

Я не сказала имя Лавра в архиве.

Не вслух.

Не при Домне, Витославе и тем более при каменных стенах, которые в замке Веренских умели хранить не только тепло. На вырезанном краю страницы проступило слишком мало, чтобы назвать это доказательством, но достаточно, чтобы понять: Аурика боялась не случайного пожара.

И не огня.

Когда мы вышли из архива, Радомир остановил меня у нижней лестницы.

– Вы что-то увидели.

Я не стала делать вид, что не понимаю.

– Да.

– И промолчали.

– Да.

Он смотрел на меня сверху вниз, и этот взгляд еще недавно заставил бы меня почувствовать себя нарушительницей. Сейчас нет. Я устала. Слишком устала для страха перед человеком, который сам начал понимать, как много в его доме скрыли под словами «защита» и «порядок».

– Объясните, – сказал он.

– Не здесь.

– Это мой замок.

– Именно поэтому не здесь.

Витослав, стоявший в нескольких шагах, отвернулся к стене. Очень тактично для человека, который наверняка слышал каждое слово.

Радомир несколько мгновений молчал. Потом открыл дверь в небольшую комнату рядом с лестницей. Внутри стоял письменный стол, два стула и лампа с красным стеклом. Похоже, здесь архивариусы сверяли описи или принимали людей, которым нельзя было идти дальше.

– Войдите.

Я вошла первой.

Он закрыл дверь. Не хлопнул. Просто поставил между нами и коридором тяжелую дубовую преграду.

– Говорите.

– На вырезанном краю страницы проступил след. Не чернила. Остаточная память бумаги.

– Что именно?

– Три буквы.

– Какие?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

– «Лав».

Лицо Радомира не изменилось.

Зато в комнате стало жарче.

Огонь в лампе поднялся на палец выше, хотя стекло должно было удерживать пламя ровным.

– Вы уверены?

– Я уверена в том, что увидела. Но это не доказательство. Слово могло быть частью имени, частью фразы, чем угодно. Если бы я сказала при всех, это стало бы слухом. А слухи в вашем доме живут быстрее фактов.

– И вы решили скрыть это от меня.

– Я решила не произносить имя человека, который пока стоит слишком близко к власти, без возможности доказать.

Он подошел к столу, оперся ладонями о край.

– Вы понимаете, кого подозреваете?

– Да.

– Лавр был рядом с моим отцом. Он вел дела рода, когда я еще не мог отличить советника от слуги. После смерти Аурики он удержал замок от распада.

– И получил доступ ко всему, что касалось детей.

Радомир поднял голову.

– Осторожно.

– Нет. Осторожность уже привела к браслету на руке Милады.

В его глазах мелькнуло красное.

– Не используйте мою дочь как довод.

– Я использую факты. Ваша дочь носила вещь, подписанную Лавром. Игрушку с такой же руной ей дала его дочь. Страница Аурики вырезана. На срезе проступили первые буквы его имени. Это не приговор. Но если после этого вы продолжите смотреть мимо него, тогда я не знаю, что еще должно случиться.

Слова вышли жестче, чем я собиралась.

Но Радомир не ответил сразу.

Он стоял неподвижно, и я впервые подумала: возможно, для него это тоже не просто имя в списке подозреваемых. Лавр был не только советником. Он был частью того мира, на который Радомир опирался после смерти жены. Если эта опора гнила изнутри, значит, все его решения после гибели Аурики могли стоять на чужой лжи.

– Вы не знаете, что значит усомниться в человеке, который держал дом, пока ты хоронил жену, – сказал он.

– Не знаю.

Он посмотрел на меня.

Я продолжила:

– Но я знаю, что значит узнать: помощь, за которую ты был благодарен, могла быть петлей.

Это уже было не о Лавре.

Это было о моем роде, о договоре, о том, как меня привезли сюда как оплату долга.

Радомир услышал. Я увидела.

– Я проверю, – произнес он.

– Как?

– Так, чтобы Лавр не понял, что именно мы нашли.

– Хорошо.

– А вы перестанете действовать одна.

– Как только перестану быть единственной, кому дети показывают то, что прячут от взрослых.

– Ясения.

– Это не вызов. Это правда.

Он обошел стол и остановился ближе.

– Милада молчит не потому, что не хочет говорить.

– Я понимаю.

– Нет. Не до конца.

В его голосе появилась такая глухая усталость, что я замолчала.

– После смерти Аурики она кричала до утра, – сказал он. – Потом замолчала. Лекари говорили: потрясение. Жрецы говорили: детский разум закрылся от боли. Совет говорил: не давить. Я поверил. Потому что если бы начал давить сам, мог сломать ее окончательно.

– А Тихомир?

Радомир отвел взгляд к лампе.

– Тихомир решил, что если будет злиться достаточно громко, никто не увидит, как ему страшно.

Это было сказано слишком точно.

И впервые – не как приказ, а как отцовская боль.

– Он защищает Миладу, – сказала я.

– Он ребенок.

– Одно не отменяет другого.

– Не отменяет. Но я не хотел, чтобы мой сын стал щитом вместо меня.

На это у меня не нашлось быстрого ответа.

За дверью послышались шаги. Кто-то остановился, потом ушел дальше. Радомир дождался, пока звук исчезнет.

– Сегодня вы вернетесь в свои покои и будете отдыхать, – сказал он.

Я почти усмехнулась.

– Опять запрет?

– Приказ.

– Я плохо их выполняю.

– Я заметил.

– Тогда зачем повторяете?

– Потому что кровь для проверки, обряд и архив за один день – слишком много даже для хранительницы печатей.

Я посмотрела на него внимательнее.

– Это забота?

– Это расчет. Если вы упадете, пользы от вас будет меньше.

– Какой нежный расчет.

На этот раз в уголке его губ мелькнуло что-то почти похожее на тень улыбки. Очень коротко. Так быстро, что можно было бы решить: показалось.

– Вам трудно принимать помощь?

– А вам трудно говорить без приказа?

Он не ответил.

Но дверь открыл сам.

Радана встретила меня в покоях с таким лицом, будто уже знала половину произошедшего и ждала вторую.

– Вы выглядите так, словно архив попытался вас съесть, но не смог прожевать.

– Спасибо за точность.

– Садитесь.

– Я не больна.

– Знаю. Больные обычно спорят меньше.

Она усадила меня в кресло у окна, поставила на стол чай, хлеб с мягким сыром и маленькую миску ягод. Я только сейчас поняла, что со вчерашнего вечера почти не ела.

– Князь приказал отдыхать, – сказала я.

– Значит, иногда он говорит разумные вещи.

– Он сказал это как приказ.

– В замке Веренских все хорошее сначала приходит в виде приказа. Потом, если повезет, учится быть чем-то другим.

Я взяла кусок хлеба.

– Вы слишком давно здесь живете.

– Достаточно, чтобы отличать тупую стену от стены с дверью.

– И что из них Радомир?

Радана неожиданно усмехнулась.

– Красный дракон, госпожа. У них стены обычно с огнем.

Я хотела ответить, но в дверь тихо постучали.

Не уверенно, как стучали слуги.

Не официально, как стража.

Легко. Едва слышно.

Радана сразу замолчала. Мы переглянулись.

Стук повторился.

Я поднялась.

– Кто там?

Ответа не было.

За дверью стояли стражники, но они почему-то не объявили посетителя. Это уже было странно. Я подошла и открыла.

В коридоре никого не оказалось.

Стражник справа виновато развел руками.

– Госпожа, мы не видели...

Я опустила взгляд.

У порога лежал маленький сверток из серой ткани.

Я подняла его.

Внутри был кусочек красной ленты, обломок деревянного крыла и листок, сложенный вчетверо.

Милада.

Я почувствовала это раньше, чем развернула бумагу.

На листке была нарисована кукла. Очень простая: круглая голова, платье треугольником, две косы. Рядом – несколько кусков ткани, нарисованных неровными квадратами. Под рисунком не было слов.

Но просьба была ясна.

– Она хочет платье для куклы? – спросила Радана за моей спиной.

– Думаю, да.

Стражник неловко переминался.

– Госпожа, это мог оставить кто угодно.

– Вряд ли Лавр Рогнедин тайком просит меня сшить кукольное платье.

Радана кашлянула, пряча смешок.

Стражник покраснел.

Я взяла сверток внутрь и закрыла дверь. На столе разложила ленту, обломок крыла, рисунок.

Птицу Радомир сломал при Миладе.

Не жестоко – нужно было достать пластину. Но для ребенка это все равно было разрушением вещи, которую ей дали после смерти матери. Даже если вещь оказалась опасной.

– У вас есть лоскуты? – спросила я.

Радана уже шла к сундуку.

– У меня есть все, что в этом доме женщины прячут на случай длинного вечера и плохих мыслей.

Она достала небольшую коробку. В ней лежали обрезки ткани: серый шелк, красный бархат, золотая тесьма, кусочек темно-синего полотна, белая лента.

– Это ваше?

– Теперь ваше.

– Радана.

– Не спорьте. У вас сейчас важная встреча с куклой.

Я села к столу.

Мы не знали, придет ли Милада. Не знали, как она передала сверток мимо стражи. Но я подозревала: старые проходы детского крыла были не только у стен. В этом замке дети, которых слишком много запирали, наверняка знали пути лучше взрослых.

Через четверть часа за панелью у камина тихо щелкнуло.

Радана замерла.

Я не обернулась резко. Только положила иглу на стол и сказала:

– Я выбрала слишком яркий бархат. Наверное, кукле будет неудобно в таком тяжелом платье.

Панель открылась.

Милада стояла в узком проеме, держа в руках маленькую тряпичную куклу.

Сегодня на ее запястье не было браслета.

Только повязка.

От этого девочка казалась еще более хрупкой. Не потому, что ее рука была слабой, а потому что впервые я видела ее без золотого кольца, которым взрослые прикрывали чужое решение.

– Можно? – спросила я тихо.

Милада кивнула.

– Войти можешь. Дверь закрыта, стражники за ней. Радана здесь. Я не буду подходить.

Девочка посмотрела на Радану.

Та сразу отступила на шаг и присела в коротком поклоне.

– Княжна.

Милада не ответила.

Она вошла осторожно, как входит не ребенок в комнату взрослой женщины, а маленький зверек на открытую поляну. Остановилась у кресла, потом сделала еще два шага и положила куклу на стол.

Кукла была старой. Не бедной, нет. Но явно любимой: ткань на руках потерлась, одна коса расплелась, на платье не хватало пуговицы.

– Ее нужно переодеть? – спросила я.

Милада кивнула.

– Для сна или для праздника?

Девочка задумалась. Потом взяла красный бархат, подержала, положила обратно и выбрала серый шелк.

– Для сна, – поняла я.

Она снова кивнула.

– Тогда без золота. Золото царапает.

Милада посмотрела на меня так быстро, что я поняла: угадала не про куклу.

– И тяжелые застежки не нужны, – продолжила я. – Лучше завязки. Их можно развязать самой.

Пальцы девочки сжались на краю стола.

Радана тихо подала мне тонкую белую ленту.

Я не стала просить Миладу сесть рядом. Просто начала кроить маленькое платье на дальнем конце стола, оставляя между нами достаточно места. Девочка смотрела.

– Хочешь выбрать рукава?

Перед ней лежали два лоскута. Один серый, второй темно-синий.

Милада коснулась синего.

– Хорошо. Синие рукава.

Она осторожно подвинула лоскут ко мне. Наши пальцы почти встретились, но я успела отступить. Не потому, что боялась прикосновения. Потому что она еще не дала права.

Милада это заметила.

И через несколько минут сама положила рядом с моей рукой красную ленту.

Я посмотрела на нее.

– Пояс?

Кивок.

– Красный?

Еще кивок.

– Как дверь на рисунке?

Девочка застыла.

Радана перестала двигаться.

Я не стала повторять вопрос. Продолжила шить, будто речь шла только о ленте.

– Красный пояс будет красиво смотреться на сером платье.

Милада медленно выдохнула.

Мы работали молча.

Точнее, работала я, а Милада выбирала: где лента, какие рукава, нужна ли крошечная пуговица, оставить ли старую косу куклы или переплести. На каждое мое предложение она отвечала кивком, взглядом или движением пальцев. Этого было достаточно.

Доверие не всегда приходит через слова.

Иногда через то, что взрослый не требует их.

Когда платье было почти готово, Милада вдруг взяла чистый лист и угольный карандаш из моей дорожной коробки. Я не помешала.

Она начала рисовать.

Сначала дверь.

Высокую, узкую, с черной ручкой.

Потом маленькую девочку рядом с дверью.

Потом женщину.

Женщина стояла на коленях.

Я почувствовала, как пальцы на игле стали холодными.

Милада рисовала быстро, но не хаотично. Линии дрожали, однако каждый предмет был на своем месте. Красная дверь. Девочка. Женщина на коленях. И еще одна фигура у края листа.

Мужчина.

Лица она не нарисовала.

Зато тщательно вывела руку.

На пальце мужчины был перстень.

Черный.

Не темно-красный, как у Лавра сегодня. Не гербовый. Именно черный круг на руке, слишком крупный для детского рисунка и слишком важный, чтобы быть случайностью.

Я не сказала имени.

Даже не спросила.

Милада сама подвинула рисунок ко мне.

– Ты видела это? – спросила я почти беззвучно.

Девочка кивнула.

– В ночь, когда погибла мама?

Она не сразу ответила.

Потом взяла красную ленту от кукольного платья и положила ее на нарисованную дверь.

Да.

В груди стало тесно.

Я не знала, что делать с этим знанием. Радомиру нужно показать. Немедленно. Но Милада доверила рисунок мне не для того, чтобы я тут же отдала его взрослым, которые начнут задавать вопросы.

– Можно я сохраню его? – спросила я.

Милада смотрела долго.

Потом коснулась рисунка пальцем и указала на куклу.

– Спрятать в платье?

Кивок.

Умная девочка.

Напуганная, молчаливая, но умная.

Я сложила рисунок маленьким прямоугольником и вшила во внутренний подол кукольного платья так, чтобы его можно было достать, распоров одну нитку. Радана все это время стояла у окна и смотрела в коридор через узкую щель в шторах.

– Готово, – сказала я.

Милада взяла куклу.

Провела пальцем по серому платью, по синему рукаву, по красному поясу. Потом вдруг прижала куклу к груди и тихо, почти неслышно, выдохнула.

Не слово.

Но звук был живой.

Радана отвернулась к окну слишком резко. Кажется, чтобы не смутить девочку своим лицом.

– Милада, – сказала я. – Тебе нужно вернуться, пока тебя не хватились.

Она кивнула, но не ушла.

Смотрела на меня. На мою перевязанную ладонь.

Потом осторожно протянула свою руку.

Ту, где была повязка.

Я замерла.

– Можно?

Она кивнула.

Я коснулась ее пальцев очень легко, почти не касаясь. Рука была теплая. Маленькая. На коже под повязкой чувствовалась слабая дрожь поврежденной вязи, но без браслета она уже не давила так сильно.

– Стало легче?

Кивок.

– Хорошо.

Милада не улыбнулась.

Но ее пальцы задержались на моей ладони на одно мгновение дольше, чем нужно.

Панель у камина открылась так же тихо, как раньше. Девочка ушла в тайный проход.

Я еще смотрела на закрытую стену, когда снаружи раздался голос Кларисы:

– Госпожа Веренская? Вы у себя?

Радана мгновенно повернулась ко мне.

Кукла исчезла вместе с Миладой. Рисунок спрятан. На столе остались лоскуты, нитки и обрезки красной ленты. Слишком обычные вещи, чтобы быть уликой. И слишком женские, чтобы мужчины придали им значение.

Но Клариса была не мужчиной.

– Войдите, – сказала я.

Дверь открылась.

Клариса стояла на пороге в темно-синем платье, без прежней светлой мягкости. Стражники за ее спиной выглядели напряженными: после приказа Радомира ей не должны были позволять свободно ходить к детскому крылу, но мои покои формально не были детским крылом.

Очень удобная щель.

– Надеюсь, не помешала, – сказала она.

– Зависит от цели визита.

Она вошла без приглашения на два шага. Не дальше.

Взгляд скользнул по столу: лоскуты, игла, нитки, чашка, раскрытая коробка. Потом к панели у камина. Слишком быстро, но я заметила.

Она знала о проходе.

Или догадывалась.

– Вы шьете? – спросила Клариса.

– Иногда.

– Не думала, что у вас будет время на рукоделие между допросами, обрядами и нарушением запретов.

Радана сделала шаг вперед, но я остановила ее взглядом.

– Вы пришли говорить о моем расписании?

– Я пришла предупредить. По-женски. Без совета и стражи.

– Как заботливо.

Клариса посмотрела на Радану.

– Я бы предпочла разговор без служанок.

– А я предпочитаю свидетелей.

Улыбка Кларисы стала тоньше.

– Вы быстро учитесь.

– В этом доме хорошие учителя.

Она прошла к креслу у окна, но не села.

– Милада сегодня впервые за долгое время вышла из детского крыла сама. После общения с вами.

– Разве это плохо?

– Для девочки, которая почти не говорит и боится новых лиц? Это тревожно.

– Или это значит, что ей стало чуть менее страшно.

– Вы правда в это верите?

– Да.

Клариса наклонила голову.

– Вот поэтому вы опасны.

Я не сразу ответила.

– Потому что верю ребенку?

– Потому что видите только то, что хотите видеть. Вам нравится думать, что вы пришли спасать. Это делает вас благородной в собственных глазах. Но дети не нуждаются в женщине, которая за два дня решила, что понимает их боль лучше всех.

– Я так не решала.

– Нет? – Она посмотрела на мою перевязанную ладонь. – Вы уже спорите с князем, обвиняете совет, трогаете печати наследников, забираете внимание Милады. Сначала вы говорите, что не хотите занять место Аурики. Потом делаете все, чтобы оказаться там, где стояла она.

Вот теперь стало больно.

Потому что удар был точный. Не правдивый полностью, но точный там, где любой мог бы увидеть правду со стороны: новая жена, дети, мертвая первая княгиня, испуганный дом.

– Место Аурики принадлежит Аурике, – сказала я.

– Красивые слова.

– Простые.

– Простые слова редко удерживаются, когда ребенок впервые смотрит на вас с доверием.

Я молчала.

Клариса подошла ближе к столу и взяла обрезок красной ленты.

– Милада любила красный до смерти матери. Потом перестала носить его сама. Только куклам оставляла. Странно, что вы уже знаете.

Я забрала ленту из ее пальцев.

– Не знала. Угадала.

– Или услышали.

– От кого?

Она улыбнулась.

– В замке много проходов, госпожа Веренская. Не все ведут туда, куда вам кажется.

Радана тихо сказала:

– Госпожа Рогнедина, князь запретил вам приближаться к наследникам без сопровождения.

Клариса даже не посмотрела на нее.

– Я не в детском крыле.

– Но говорите о княжне так, будто только что ее видели.

На миг тишина стала острой.

Клариса медленно повернула голову к Радане.

– Вам стоит помнить свое место.

– Я его помню, – ответила Радана. – Поэтому и стою рядом с моей госпожой.

Клариса усмехнулась.

– Вашей госпожой. Как быстро.

Я поднялась.

– Разговор окончен.

– Нет, – спокойно сказала она. – Он только начинается. Князь уже слышит, что после снятия браслета Милада стала беспокойнее. Что она ищет вас. Что вы разрешаете ей приходить сюда тайком.

– Кто ему это говорит?

– Те, кто переживает за детей.

– Вы?

– В том числе.

– Тогда скажите ему и вторую часть. Что ребенок пришел не за мной. За тишиной.

Клариса смотрела на меня несколько мгновений.

– Тишина рядом с вами долго не живет.

– Иногда тишину нужно нарушить.

– Даже если из-за этого дети снова пострадают?

Она оставила вопрос в воздухе и пошла к двери. На пороге остановилась.

– Вы думаете, что если Милада молчит, она не может вас предать. Ошибаетесь. Молчаливые дети тоже боятся. А страх всегда выбирает того, кто кажется сильнее.

Дверь закрылась.

Радана резко выдохнула.

– Она знает про проход.

– Да.

– И про куклу, возможно.

– Не про рисунок.

Я подошла к панели у камина, провела пальцами по резному краю. Дерево было теплым. Не от огня. От недавнего движения.

– Нужно предупредить Миладу.

– Как?

Я посмотрела на коробку с лоскутами.

– Так же, как она предупредила меня.

Но отправить знак я не успела.

Радомир пришел через час.

Без стука не вошел. Это я отметила. Сначала в дверь постучал Витослав, потом сказал:

– Князь просит принять его.

Просит.

Не требует.

Я взглянула на Радану. Она чуть подняла бровь.

– Пусть войдет, – сказала я.

Радомир вошел в темном камзоле, с лицом человека, который успел выслушать слишком много аккуратной лжи. Витослав остался за дверью.

– Клариса была у вас.

– Да.

– Милада тоже.

Я не стала отрицать.

– Да.

Он прошел к столу. Увидел лоскуты, нитки, коробку.

– Зачем?

– Кукольное платье.

– Это ответ?

– Самый точный.

Он посмотрел на панель у камина.

– Она пришла через проход?

– Да.

– Вы понимаете, что это опасно?

– Понимаю. Поэтому не звала ее.

– Но приняли.

– Она стояла на пороге моей комнаты с куклой. Нужно было выгнать?

Он повернулся ко мне.

– Нужно было сообщить страже.

– Чтобы ее отвели обратно и наказали за то, что она впервые сама попросила о чем-то без слез?

– В этом доме детей не наказывают за просьбы.

– Зато делают так, что они боятся просить.

Слова прозвучали жестко, но он не вспыхнул. Только устало провел рукой по лицу. Движение было коротким, почти незаметным, но в нем было больше живого, чем во всей его княжеской неподвижности.

– Что она хотела?

– Чтобы я сшила платье кукле.

– И все?

Он задал вопрос слишком спокойно.

Значит, уже слышал не «все».

– Нет.

Я подошла к столу и взяла иглу.

– Она нарисовала то, что видела. Я спрятала рисунок в платье куклы. Не потому, что хотела скрыть от вас. Потому что при Миладе нельзя превращать ее доверие в допрос.

Радомир долго смотрел на меня.

– Что было на рисунке?

– Красная дверь. Девочка. Женщина на коленях. Мужчина с черным перстнем.

Лицо его стало жестким.

– Черным?

– Да.

– Вы уверены?

– Так нарисовала Милада.

– Где кукла?

– У нее.

Он сделал шаг к двери.

– Радомир.

Он остановился.

– Не надо сейчас.

– Почему?

– Потому что Клариса уже знает, что Милада приходила ко мне. Если вы сейчас пойдете к дочери и потребуете куклу, вы подтвердите: ребенок принес мне что-то важное. И тот, кто следит за ней, начнет искать.

Его челюсть напряглась.

– Вы предлагаете ничего не делать?

– Я предлагаю делать тихо.

– Вы?

Вопрос был почти насмешкой.

Я признала удар.

– Да. Я тоже иногда учусь.

Он смотрел на меня долго. Потом неожиданно спросил:

– Она говорила?

– Нет.

– Совсем?

– Один звук. Когда увидела куклу в новом платье.

Он отвернулся к окну.

Я не видела его лица, только линию плеч. Но по тому, как он замер, поняла: для него это не мелочь.

– Она раньше любила петь, – сказал он.

Тихо.

Так, будто не мне. Себе.

– Аурика пела ей перед сном. Милада подхватывала последние слова, даже когда еще плохо выговаривала. После той ночи... – Он не договорил.

Я не стала помогать.

Некоторые фразы человек должен закончить внутри.

– Я не хочу забирать ее у памяти матери, – сказала я. – И не хочу, чтобы она выбирала между мной и Аурикой. Дети не должны выбирать между живым и мертвым, чтобы взрослым стало легче.

Радомир медленно повернулся.

Взгляд у него был тяжелый. Но уже не только подозрительный.

– Клариса сказала, вы слишком быстро привязываете к себе Миладу.

– Клариса сказала мне почти то же самое. Только красивее и больнее.

– И?

– И я думаю, она не совсем лжет.

Он нахмурился.

Я продолжила:

– Милада действительно ищет меня. Не потому, что я особенная. Потому что рядом со мной ей пока не говорят, что она должна чувствовать. Это может стать привязанностью. А привязанность пугает тех, кто привык управлять ее страхом.

– Включая меня?

Вопрос был опасным.

Но честным.

– Да, – сказала я.

Он принял это без вспышки. Я даже не сразу поняла, насколько это важно.

– Я не умею говорить с ней так, как говорила Аурика.

– Не нужно говорить как Аурика. Вы ее отец. Не ее мать.

– А вы?

– А я пока женщина, которая сшила платье кукле.

Радомир посмотрел на лоскуты на столе. Потом на мою ладонь, где повязка снова чуть розовела.

– Вы всегда уменьшаете важное до простого?

– Иногда простое легче выдержать.

Он собирался что-то ответить, но за дверью послышался быстрый стук.

Витослав открыл сразу.

– Князь. В детском крыле дым.

У Радомира лицо изменилось мгновенно.

– Огонь?

– Нет. Камин в комнате княжны. Горели бумаги.

Я уже шла к двери.

Радомир не остановил меня.

Мы почти бежали.

На этот раз никто не говорил о запретах. Стражники открывали двери, слуги отступали к стенам, Витослав шел впереди и отдавал короткие распоряжения. В детском крыле пахло гарью, но не так, как после магического огня. Это был обычный дым от бумаги.

Обычный, но от этого не менее страшный.

В комнате Милады было открыто окно. Нянька плакала у двери, Савва стоял у камина с мокрой тканью в руках. Тихомир сидел на полу рядом с сестрой и держал ее за плечи.

Милада была белая как полотно.

В руках у нее куклы не было.

– Где? – спросил Радомир.

Никто не ответил.

Я подошла к камину.

На решетке лежали обугленные листы. Не один. Несколько. Детские рисунки. Угольные линии почти исчезли, но кое-где еще виднелись куски: край двери, черное крыло, женская рука.

– Кукла? – спросила я тихо.

Тихомир поднял на меня глаза.

– Ее хотели забрать.

– Кто?

Он сжал зубы.

– Няня сказала, Клариса просила принести все старые игрушки на проверку. Милада не дала. Потом мы вернулись из умывальной, а куклы не было. И рисунки в камине.

Нянька всхлипнула:

– Я не знала, князь! Мне передали распоряжение...

– Кто передал? – спросил Радомир.

– Девушка из покоев госпожи Рогнединой. Я подумала... после птицы... нужно проверить все игрушки...

Витослав уже вышел.

Не понадобился приказ.

Я опустилась перед камином на колени. Бумага крошилась от любого движения. Если рисунок с перстнем был среди них, его почти наверняка уничтожили.

Почти.

Я взяла каминные щипцы и осторожно приподняла обгоревший край ткани.

Серый шелк.

Синий рукав.

Красный пояс.

Кукла сгорела не полностью. Платье обуглилось снаружи, но внутри подол был плотнее, потому что я сложила ткань в два слоя.

Я задержала дыхание и распустила один уцелевший шов ногтем.

Пальцы дрожали. От злости, не от страха.

Внутри, между слоями, остался маленький кусок бумаги.

Не весь рисунок.

Только нижний угол.

Красная линия двери.

И рука мужчины с черным перстнем.

Я закрыла обрывок ладонью прежде, чем его увидели няньки.

Но Радомир увидел.

И Тихомир тоже.

Мальчик смотрел на мою руку так, будто я держала не бумагу, а ответ на вопрос, который он боялся задавать с ночи смерти матери.

– Нашла? – прошептал он.

Я посмотрела на Миладу.

Девочка молчала. Только слезы катились по лицу, а рот был сжат так сильно, будто она снова запрещала себе издать звук.

Я ответила Тихомиру:

– Не все.

Он закрыл глаза.

– Но достаточно? – спросил Радомир.

Я поднялась.

В камине догорали чужие попытки стереть память ребенка. В комнате пахло мокрым пеплом. И теперь это слово уже нельзя было обходить, как запретную дверь.

Я разжала ладонь и показала обрывок Радомиру.

– Достаточно, чтобы понять: кто-то очень боялся, что Милада вспомнит руку с этим перстнем.

Радомир взял обрывок не сразу.

Сначала посмотрел на дочь.

– Милада, – сказал он тихо. – Я больше не позволю сжигать то, что ты рисуешь.

Девочка не ответила.

Но впервые не отвернулась от него.

А я поняла: в этой комнате только что сгорели не рисунки.

Сгорела последняя возможность притворяться, что за детьми просто плохо смотрели.