Текст книги "Ненужная жена красного дракона. Мачеха наследников (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Только приговор, который еще ждал способа стать действием.

– Нет, – сказал он. – Она будет жить.

Я хотела поверить.

Но купель уже тянула меня вниз.

И я чувствовала: если сейчас не разорвать пепельную клятву, она заберет не только мою силу.

Она заберет мое имя из брачной печати.

А значит, путь обратно.

Глава 19. Пламя выбирает кровь

Глава 19. Пламя выбирает кровь

Пепел поднимался выше.

Он уже не лежал в чаше. Не клубился над ней. Он жил вокруг меня, тонкими серыми нитями впивался в кожу, в брачную печать, в самое имя, которое еще недавно стало для этого дома чужим.

Ясения Веренская.

Жена по договору.

Хранительница печатей.

Удобная кровь.

Ненужная женщина, которая слишком поздно поняла: иногда ненужными называют тех, кто мешает чужой власти.

Лавр стоял рядом с купелью. Черный перстень на его руке горел тускло, без жара. Внутри камня двигался пепел. Он больше не скрывал лицо и не пытался казаться благородным советником. Маска не слетела полностью – такие люди не снимают ее даже перед смертью. Но теперь под ней было видно главное: холодная уверенность, что он имеет право решать за всех.

За Радомира.

За Аурику.

За детей.

За меня.

– Ты опоздал, Радомир, – сказал он.

Радомир стоял у пролома в стене, не выпуская пламя. Это было страшнее, чем если бы он сжег половину купели. Красный дракон, князь Огненного Круга, мужчина, которого с детства учили: сила должна отвечать на угрозу ударом, – не двигался.

Потому что любой удар мог убить меня.

А за спиной Витослава плакала Милада.

– Папа, – всхлипнула она.

Радомир не повернул головы.

– Витослав, уведи ее дальше.

– Нет! – Милада дернулась. – Ясения!

Голос у нее сорвался, но не исчез. После месяцев молчания она кричала мое имя, и от этого пепельные нити дергались сильнее. Связь, которую я перехватила, отвечала на ее страх.

– Милада, – выдохнула я. – К Витославу.

Она замотала головой.

Лавр улыбнулся.

– Какая трогательная сцена. Княжна наконец заговорила. Жаль, что первым делом зовет не мать и не отца.

Радомир сделал шаг вперед.

Купель вспыхнула серым.

Пепел сжал мне горло.

Я вскрикнула и упала бы лицом к чаше, но серые нити удержали меня на коленях. Теперь я точно знала: если Радомир подойдет как дракон, клятва дернет через него. Через его кровь. Через украденную брачную связь. И тогда все, что я приняла на себя ради Милады, ударит сильнее.

– Не подходите, – сказала я.

Голос был слабый, но Радомир услышал.

Остановился.

– Что нужно?

Не «держитесь». Не «я приказываю». Не «я сейчас все решу».

Что нужно.

Я попыталась вдохнуть глубже. Пепел не пустил.

– Не огонь. Право.

Лавр резко посмотрел на меня.

Значит, я попала.

– Что значит – право? – спросил Радомир.

– Он держит ритуал не силой. Клятвой доступа. Пепельной. Он вписал себя в род через старые решения, через подписи, через вашу кровь. Пока это право живо, купель слушает его.

– Как отнять?

Лавр тихо рассмеялся.

– Никак. Ты сам дал мне это право, Радомир. Каждый раз, когда уезжал на границу. Каждый раз, когда подписывал бумаги, не читая нижние строки. Каждый раз, когда верил, что совет удержит дом вместо тебя.

– Я слышал достаточно, – сказал Радомир.

– Нет. Ты еще не понял. Дом не держится на любви. Любовь сгорела вместе с Аурикой. Дом держится на тех, кто готов делать грязное. Я был готов.

– Ты прятался за детьми.

– Я использовал наследников для рода.

– Они не вещи.

– Они кровь Веренских.

– Они мои дети.

Голос Радомира стал ниже.

Не громче. Ниже.

Каменные корни на стенах дрогнули. Купель отвечала ему. Не как оружию. Как князю.

Лавр это почувствовал.

– И что ты сделаешь? – спросил он мягко. – Отзовешь мое право? При свидетелях, которых здесь нет? В старой купели, где все держится на крови? Ты можешь ударить. Тогда она умрет. Можешь не ударить. Тогда ритуал завершится, и твоя новая жена станет пеплом в брачной печати. Красивый выбор.

Я подняла глаза к Радомиру.

– Свидетели, – прошептала я.

Он понял не сразу.

Потом взгляд метнулся к пролому.

– Витослав!

– Уже, князь! – ответил тот.

Он стоял у края прохода с Миладой на руках. За ним в темном коридоре двигались тени. Не стража. Не только стража.

Велена Громова вошла первой.

За ней Боримир Стайский.

Драгомил Хорс шел последним, с бледным лицом старшего жреца, который уже понял: сегодняшний суд происходит не в Белом зале, а здесь, в старой купели под Пепельным садом.

И еще один человек протиснулся рядом с Домной.

Тихомир.

– Нет! – резко сказал Радомир.

Мальчик остановился у границы пролома, но не ушел.

– Я не войду, – сказал он. – Но Милада здесь.

Милада потянулась к брату. Витослав опустил ее на пол, но держал за плечи, чтобы она не бросилась вперед. Красная лента, которую я бросила, была зажата в ее кулаке.

Тихомир посмотрел на меня.

Не на Лавра.

Не на отца.

На меня.

– Что делать?

Вопрос был взрослым.

И детским одновременно.

Я поняла, что он не просит разрешения быть героем. Он просит задачу. Так, как я сказала ему в коридоре: ты не бесполезен.

Пепел тянул сильнее. Перед глазами поплыли темные пятна.

– Не бей, – сказала я. – Не давай огонь купели. Дай Миладе якорь.

– Как?

– Она твоя сестра. Ваше пламя одной крови. Не сила. Связь.

Драгомил резко сказал:

– Это опасно. Наследные печати нельзя соединять без обряда.

Велена ответила:

– Их уже соединяли чужой клятвой. Пусть теперь соединит брат.

Тихомир посмотрел на отца.

Радомир побледнел, но кивнул.

– Только если Милада захочет.

Мальчик протянул руку сестре.

– Мила?

Она плакала, но держалась. Сделала шаг к нему, насколько позволил Витослав. Потом сама протянула ему красную ленту.

– Больно, – прошептала она.

Тихомир сжал ленту вместе с ее пальцами.

– Я знаю. Я рядом.

На их руках вспыхнуло пламя.

Не сильное.

Не боевое.

Маленькая красная линия, едва заметная на фоне серой купели. Она прошла от ладони Тихомира к ленте, от ленты к пальцам Милады. Девочка вздрогнула, но не отняла руку.

Лавр рванулся к ним.

Радомир шагнул наперерез.

Без пламени.

Просто телом.

Лавр остановился, потому что между ним и детьми впервые стоял не князь с огнем, а отец, который больше не собирался отступать за документы.

– Не трогай их, – сказал Радомир.

– Ты не понимаешь, что делаешь.

– Понимаю. Впервые за долгое время.

Красная линия на руках детей стала ярче.

Купель вздрогнула.

Пепельные нити на моих плечах ослабли на мгновение. Совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы я снова вдохнула.

Милада подняла голову.

Она смотрела на Лавра.

На перстень.

На камень с пеплом внутри.

И вдруг сказала громко, неровно, но ясно:

– Это он.

В купели все замерли.

Лавр побледнел.

Милада сжала руку брата.

– Он был там. У двери. Он держал меня. Мама сказала бежать. Он сделал маме больно.

Тихомир закрыл глаза на мгновение, но руку сестры не отпустил.

Боримир Стайский медленно повернулся к Лавру.

– Ребенок говорит прямо.

Лавр поднял ладонь.

– Княжна пережила страшное. Ее память...

– Моя память не ваша, – сказала Милада.

Тонко.

Страшно.

По-детски.

Но сама.

Велена Громова шагнула вперед.

– Перстень покажите.

Лавр отступил на полшага.

– Это родовая вещь.

– Покажите.

Драгомил поднял руку с жреческой цепью.

– Старший советник, купель открыта, пепельная клятва активна, наследница обвиняет вас в присутствии старших драконов. Покажите перстень.

Лавр посмотрел на него с такой ненавистью, что маска наконец треснула по-настоящему.

– Вы все слишком поздно вспомнили правила.

Он вскинул руку.

Перстень вспыхнул серым.

Пепел в чаше ударил вверх.

На этот раз он целился не в Миладу.

Не в Радомира.

В меня.

Потому что ритуал уже был на мне.

Боль прошла через тело так, будто мне вырезали имя изнутри. Я услышала собственный крик и не сразу поняла, что кричу сама. Брачная печать на запястье стала черной. Серые нити рванулись к горлу, к вискам, к памяти.

Я увидела мать.

Дом Острожских.

Первый снег за окном детской.

Имя, написанное на старой книге: Ясения.

Пепел хотел забрать даже это.

– Нет! – Радомир шагнул ко мне.

– Не огнем! – успела я.

Он остановился.

Остановился, хотя лицо его стало страшным.

Лавр засмеялся.

– Вот твоя новая сила, Радомир. Стоять и смотреть.

Радомир медленно повернул голову.

– Нет.

Он вытащил нож.

Лавр вскинул перстень.

– Ударишь – она умрет.

– Я не ударю.

Радомир рассек собственную ладонь и опустил кровь не в чашу.

В каменный корень у стены.

Тот самый, который шел от купели в основание замка.

Красная кровь впиталась в черный камень.

Купель ответила глухим стуком, будто под землей проснулось сердце.

– Я, Радомир Веренский, князь Огненного Круга, отзываю все временные права, данные совету на детские печати, башни, купели и родовые клятвы, – произнес он. – Отзываю право Лавра Рогнедина говорить от имени моего рода, моих детей и моей крови.

Лавр побледнел.

– Ты не можешь...

– Могу.

Красные линии пошли по каменным корням.

Не огонь. Кровь. Право.

То, что Лавр использовал годами, теперь разворачивалось против него.

– Я признаю недействительными все клятвы, полученные через обман, пепельные связки, слепки подписи и детскую боль, – продолжил Радомир. – Моя кровь больше не подтверждает его власть.

Драгомил побледнел сильнее.

– Князь, это отзовет не только советские права. Часть управления внутренними печатями вернется к вам напрямую. Нагрузка...

– Потом.

Слово прозвучало почти по-саввински.

Если бы я могла дышать, наверное, рассмеялась бы.

Красные линии дошли до центра купели.

Черный перстень на руке Лавра треснул.

Не рассыпался. Еще нет.

Он схватился за него другой рукой и попытался удержать печать.

– Я держал этот дом!

– Ты держал детей в страхе, – сказал Радомир.

– Ты был слаб!

– Да.

Это слово остановило Лавра сильнее удара.

Радомир не отвел взгляда.

– Был. Доверял тебе. Позволил закрыть правду. Позволил моим детям молчать. Это моя вина. Но не твое право.

Перстень треснул второй раз.

Пепельная клятва в купели взвыла.

Серые нити на мне натянулись так, что я снова потеряла воздух. Лавр уже падал, его право рушилось, но ритуал не хотел уходить пустым. Он выбрал ближайший сосуд.

Меня.

Витослав рванулся к Лавру вместе с Боримиром. Старший дракон оказался быстрым для своего возраста. Они ударили одновременно: Витослав сбил Лавра с ног, Боримир прижал его руку к полу, Драгомил сорвал цепь и бросил жреческую печать на треснувший перстень.

Черный камень раскололся.

Пепел вырвался наружу.

И весь удар пошел в меня.

Я больше не держалась на коленях. Меня удерживала только клятва, впившаяся в руки. Боль стала белой, пустой, без краев. Я слышала голоса, но не могла различить слова.

Милада плакала.

Тихомир звал меня.

Савва, кажется, кричал на кого-то.

Велена говорила резко и властно.

Радомир был рядом.

Я знала это не глазами.

Брачная печать знала.

Он опустился передо мной, но не коснулся чаши.

– Как ее снять? – спросил он.

Голос был слишком спокойный.

Таким голосом человек стоит на краю пропасти и уже решил прыгать.

Драгомил ответил:

– Ритуал взял ее как сосуд. Пепельная клятва рушится, но унесет то, за что держится. Можно отрезать связь.

– Последствия?

Молчание.

Велена сказала:

– Она потеряет печать. Возможно, память. Возможно, жизнь.

– Другой путь.

– Есть, – произнесла она после короткой паузы. – Но цена ваша.

Радомир поднял голову.

– Говорите.

– Родовое пламя. Не удар. Передача. Вы можете отдать ей часть своего княжеского огня, чтобы пепельная клятва не забрала ее жизненную основу. Огонь красного дракона вытеснит пепел.

– Делайте.

– Радомир, – Велена впервые назвала его по имени, не по титулу. – Это не лекарский жар. Это часть родового пламени. Вы потеряете силу. Возможно, право держать некоторые старые печати напрямую. Вы уже отозвали советские клятвы на себя. Если отдадите еще и это...

– Делайте.

– Вы больше не будете тем красным драконом, которым были.

– Хорошо.

Лавр, прижатый к полу, захрипел:

– Глупец. Ради нее?

Радомир даже не посмотрел на него.

– Не ради нее одной.

Он повернулся ко мне.

Я едва видела его лицо сквозь серую муть.

– Ради того, чтобы в этом доме больше не правили страхом.

Я хотела сказать «нет».

Правда хотела.

Потому что он уже отдавал слишком много. Потому что любовь, вина, долг – все это опасно смешивалось в нем, и я боялась стать еще одной причиной его потери. Потому что я не хотела, чтобы потом мое спасение стало новым долгом между нами.

Но губы не двигались.

Радомир понял.

Не знаю как.

Может быть, по глазам.

– Это мой выбор, – сказал он тихо. – Не ваш долг.

Он коснулся моей брачной печати.

Пальцами, не кровью.

– И не наказание.

Красный огонь вошел в меня через его ладонь.

Я ожидала жара.

Пришел свет.

Не мягкий и не красивый. Сильный, живой, почти невыносимый. Он прошел по черным линиям на моей коже, по серым нитям пепельной клятвы, по местам, где уже начали распадаться имя, память, сила. Пепел зашипел. Не отступил сразу – он цеплялся, рвал, тянул, как человек, который не умеет проигрывать.

Радомир сжал мою руку сильнее.

Теперь боль была и в нем.

Я почувствовала это.

Не мыслью.

Печатью.

Огромное красное пламя, которое всегда стояло за ним, стало меньше. Не слабым. Но уже не таким неоспоримым. Он отдавал не лишнее. Не край. Середину. То, что делало его страшным для всех, кто привык бояться красного дракона.

– Хватит, – выдохнула я.

И сама удивилась, что смогла говорить.

– Нет.

– Радомир...

– Живи.

Слово было приказом.

И просьбой.

И чем-то, что он никогда не умел говорить правильно, но сейчас сказал единственно верно.

Пепельные нити начали лопаться.

Одна за другой.

Руки освободились. Горло. Плечи. Брачная печать вспыхнула красным и белым, потом стала теплой, почти живой. Я упала вперед, и Радомир поймал меня до того, как я ударилась о край купели.

Где-то рядом Милада закричала:

– Ясения!

Тихомир:

– Она жива?

Савва:

– Если все выйдут из моей дороги, я отвечу быстрее!

Велена:

– Лавра держать. Перстень в жреческий свинец. Никто не касается пепла голыми руками.

Боримир:

– Старшие видели достаточно.

Слова распадались.

Лицо Радомира было совсем близко. Бледное. Измученное. Но его глаза больше не горели прежней неуязвимой властью. В них был огонь – да. Только другой. Не тот, которым подчиняют.

Тот, рядом с которым можно дышать.

– Вы... – я попыталась поднять руку.

Он поймал ее и прижал к своей груди.

– Тихо.

– Вы отдали...

– Часть.

– Зачем?

Он посмотрел на меня так, будто ответ был простым, а я просто слишком устала, чтобы понять.

– Потому что вы не вещь, которую можно потерять по расчету.

Я хотела сказать, что это нечестно. Что теперь я буду жить с этой ценой. Что он не имел права решать за меня.

Но сил не осталось.

Савва уже был рядом. Его руки проверяли мой пульс, запястье, дыхание. Он что-то говорил Радомиру, резкое и сердитое. Радомир не отпускал меня.

За его плечом я увидела Миладу.

Витослав держал ее, но она тянулась ко мне. Рядом стоял Тихомир. Он держал сестру за руку, и между их пальцами еще светилась тонкая красная линия.

Они были живы.

Оба.

Лавр лежал на полу, прижатый печатью Драгомила и рукой Боримира. Черный перстень исчез в свинцовой шкатулке. Его лицо больше не было спокойным. Впервые он выглядел не советником, не спасителем рода, не человеком, который все предусмотрел.

Просто старым мужчиной, у которого отняли право управлять чужой болью.

Велена стояла у чаши и смотрела на меня.

– Она удержала ритуал, – сказала она. – И вывела ребенка.

Драгомил медленно кивнул.

– Старшие подтвердят.

Радомир наклонился ниже.

– Слышите? Все кончилось.

Нет.

Не все.

Я знала это даже через слабость.

После такого ничего не заканчивается сразу. Будут советы, проверки, показания, раны, страхи детей, память Аурики, вина Радомира, моя собственная злость и непонятное чувство, которое уже нельзя будет спрятать за словом «договор».

Но Милада была жива.

Тихомир держал ее за руку.

Лавр больше не держал купель.

И пепел впервые не забрал последнего слова.

Я хотела сказать Радомиру, что слышу.

Вместо этого только сжала его пальцы.

Он понял.

Красное пламя, которое он отдал, еще светилось где-то внутри меня. Не как долг. Не как цепь.

Как тепло, за которое потом придется говорить честно.

Звуки купели стали далекими.

Но перед тем как сознание ушло, я успела почувствовать главное: брачная печать больше не была холодным обручем на моей руке.

Она билась ровно.

Как второе сердце.

Глава 20. Не по договору

Глава 20. Не по договору

Кто-то ругался шепотом.

Очень сердито.

И очень знакомо.

– Если вы еще раз скажете «потом», я велю связать вас клятвенной лентой и положить на соседнюю кровать, – говорил Савва. – Клянусь всеми травами, которые вы за последние дни сделали бесполезными.

– Савва, – ответил Радомир.

Голос был ниже обычного. Хриплый. Усталый. Но живой.

Я не открывала глаза.

Сначала просто слушала.

– Не «Савва», князь. Я еще терпел, когда вы рвались в башню. Терпел, когда вы пошли в подземный ход с открытым ожогом. Но отдать часть родового пламени, потом отказаться лечь и еще стоять у ее кровати всю ночь...

– Она могла не проснуться.

– А вы могли упасть рядом и составить ей компанию. Очень трогательно. Очень глупо.

– Я стоял не всю ночь.

– Верно. Иногда вы сидели.

Пауза.

Потом Радомир сказал:

– Как она?

Вот теперь шепот изменился.

Савва ответил не сразу.

– Жива. Это главное.

– Не увиливайте.

– Я не увиливаю. Я подбираю слова так, чтобы вы не пошли снова отдавать то, что у вас осталось.

– Савва.

– Силы истощены. Пепельная клятва вытянула слишком много. Ваше пламя вытеснило остаток, но оно не стало ее силой. Скорее... поддержало то, что могло оборваться. Ей понадобится время.

– Сколько?

– Я не пророк.

– Примерно.

– Недели. Возможно, месяцы до полного восстановления печати. И если вы оба снова решите полезть в древнюю купель, я уйду в монастырь. Там хотя бы люди падают от поста, а не от упрямства.

– Вы не уйдете.

– Не уйду. Но мечтать имею право.

Я попыталась вдохнуть глубже.

Боль отозвалась сразу.

Не резкая, как в купели. Другая. Плотная, усталая, будто тело долго держали на границе и только теперь позволили ему понять, насколько оно разбито.

Пальцы лежали на одеяле. Тяжелые. На запястье брачная печать пульсировала медленно и ровно.

Я пошевелилась.

Тишина стала мгновенной.

– Ясения?

Радомир оказался рядом так быстро, будто стоял не у окна, а прямо у кровати.

Я открыла глаза.

Комната была незнакомой.

Высокий потолок, темные балки, широкое окно с плотными шторами, камин у стены, кресло рядом с кроватью. Не мои покои. Не детское крыло. Не лекарская.

Слишком строгая, чтобы быть гостевой.

Слишком жилая, чтобы быть случайной.

– Где я? – спросила я.

Голос был слабый. Хриплый. Не понравился мне сразу.

Савва подошел с другой стороны и сразу приложил пальцы к моему запястью.

– В княжеском крыле.

Я повернула голову к Радомиру.

Он выглядел хуже, чем в моих последних воспоминаниях. Бледнее. Под глазами тени. Волосы убраны не так тщательно, как обычно. В черной рубахе, без камзола, с перевязью под воротом. И еще в нем было что-то другое.

Не внешнее.

Пламя.

Я раньше не понимала, насколько оно постоянно в нем присутствовало. Не видимое, нет. Но рядом с Радомиром всегда было ощущение силы, как у закрытой двери, за которой горит огромный очаг. Теперь этот очаг будто стал тише.

Не погас.

Но изменился.

– Вы принесли меня к себе? – спросила я.

– Да.

– Чтобы совет не достал?

– Да.

Савва фыркнул.

– И чтобы князь мог лично мешать лечению каждые полчаса.

– Савва, – одновременно сказали мы с Радомиром.

Лекарь посмотрел на меня.

– О, проснулась. Уже заступается. Хороший признак, плохая привычка.

Я хотела улыбнуться.

Получилось не сразу.

– Дети?

Радомир опустился в кресло рядом с кроватью. Не на край кровати. Не слишком близко. Он все еще помнил границы, даже после купели.

– Живы. Милада спала почти сутки. Проснулась утром. Говорит мало, но говорит. Савва говорит, пепельная вязь ушла.

– А Тихомир?

– Упрямится, спорит, требует пустить его к тебе каждые два часа.

– Значит, жив.

– Очень, – мрачно сказал Савва. – Я начинаю думать, упрямство у вас всех передается через брачную печать.

Я смотрела на Радомира.

– Сколько я была без сознания?

– Два дня.

Воздух застрял в груди.

– Два?

– Почти.

Савва поднес чашку.

– Пейте. Потом будете ужасаться.

Я выпила. Настой был горький, густой, с медовым привкусом, который не спасал его от лекарственной мерзости.

– Лавр? – спросила я.

Радомир не отвел взгляда.

– Под арестом.

Тело отозвалось слабым, почти болезненным облегчением.

– Где?

– В северной башне. Без доступа к печатям, перстням, бумаге, огню и людям, которых он мог бы убедить, что тюрьма нужна для их пользы.

Савва тихо сказал:

– Наконец-то точная формулировка.

– Перстень? – спросила я.

– В свинцовой шкатулке у Драгомила. Камень расколот, но пепельный след сохранился. Старшие подтвердили: через него держали клятву купели, часть связки с брачной чашей и старые воздействия на Миладу.

Я закрыла глаза.

Значит, доказательства есть.

Не сон.

Не мое толкование.

Не детский страх.

– А Клариса?

На этот раз ответил Савва, сухо и осторожно:

– Жива. В своих покоях под охраной. Дала показания.

Я открыла глаза.

– Против Лавра?

Радомир кивнул.

– Частично. Она признала, что передавала распоряжения по его просьбе. Сонный настой няне. Игрушку Миладе. Списки тех, кто имел доступ к детскому крылу. Но утверждает, что не знала о полном ритуале и смерти Аурики.

– Вы верите?

Он молчал несколько мгновений.

– Не полностью.

Хороший ответ.

Не удобный.

– А старшие?

– Им достаточно, что она признала свое участие в цепочке. Дальше будет отдельный разбор. Велена настояла, чтобы ее не отдавали Лавру и не позволяли совету замять дело как «дочернее послушание».

– Велена мне нравится.

– Она передала, что вы плохо выполняете предписание лежать, даже когда без сознания.

– Мы знакомы слишком мало для такой точной оценки.

Савва поставил чашку на стол.

– Все. Разговор окончен.

– Нет, – сказала я.

Он посмотрел на меня с таким возмущением, будто я оскорбила саму науку врачевания.

– Простите?

– Я хочу знать, что решил совет.

– Вы можете хотеть что угодно.

– Савва.

– Нет.

Радомир поднял руку.

– Ей нужно знать.

– Ей нужно спать.

– После.

– Князь, вы, кажется, забыли, что тоже мой пациент.

– Не забыл.

– Тогда ведите себя как человек, который хочет дожить до следующей перевязки.

Радомир посмотрел на него спокойно.

– Дайте нам несколько минут.

Савва открыл рот.

Закрыл.

Потом резко повернулся к Раданe, которая все это время стояла у камина так тихо, что я заметила ее только сейчас.

– Если они начнут спорить громче обычного, зовите меня.

Радана кивнула.

– Если начнут целоваться, тоже?

Савва замер.

Радомир посмотрел на нее.

Я почувствовала, как жар поднимается к лицу, и поняла: жива точно, раз могу смущаться.

Радана сделала самое невинное лицо в мире.

– Я уточняю как ответственная служанка.

Савва пробормотал что-то про этот дом, где порядочные люди не имеют шансов, и вышел.

Радана последовала за ним, но у двери обернулась ко мне. В ее взгляде было облегчение. Настоящее, глубокое. Потом она тоже ушла.

Мы остались вдвоем.

В комнате стало тише.

За окном стоял день. Не яркий. Серый, прохладный. Свет падал на край кровати и на руку Радомира, лежавшую на подлокотнике кресла. Я заметила: пальцы у него дрожат едва заметно.

– Вам плохо, – сказала я.

– Вам тоже.

– Это не ответ.

– Я жив.

– Это тоже не ответ.

Он посмотрел на свою ладонь, будто впервые заметил дрожь.

– Родовое пламя стало меньше. Савва говорит, тело еще привыкает. Велена говорит, часть старых печатей теперь придется держать не силой, а советом с теми, кто умеет читать.

– Со мной?

– Если захотите.

Я молчала.

Вот оно.

Если захотите.

Не «вы обязаны». Не «договор требует». Не «детям нужна ваша кровь».

Если.

Слово было маленьким, но после всего звучало почти опасно.

– Что решил совет? – спросила я.

Радомир откинулся в кресле.

– Старшие драконы признали клятвы Лавра недействительными. Все распоряжения, прошедшие через пепельную связку, приостановлены. Приказ о переносе Милады в восточную башню признан подозрительным до окончательного заключения, но Драгомил уже подтвердил: в подписи была сила моей крови без моей воли.

– Значит, вас не обвинят?

– Не в приказе.

– А в том, что доверяли Лавру?

– Это не нужно доказывать. Я сам сказал.

Я повернула голову на подушке.

– Где?

– В Белом зале. Перед старшими, советом и теми, кто остался слушать после купели.

– Что именно?

– Что моя вина не в смерти Аурики. А в том, что после ее смерти я позволил чужим документам заменить собственные вопросы. Что я доверил совету детей, когда должен был слушать их страх. Что дом Веренских будет пересматривать все решения, принятые после той ночи.

Я смотрела на него и не знала, что сказать.

Радомир Веренский, который в первую ночь говорил со мной как с договором, публично признал вину. Не преступление, которое можно было бы отрицать. Гораздо труднее: ошибку силы, доверия, отцовства.

– Вы потеряли часть власти, – сказала я.

– Да.

– Из-за меня.

– Нет.

– Радомир.

– Нет, Ясения. Не из-за вас. Из-за того, что власть, которую можно украсть через страх ребенка, подпись без воли и молчание мертвой женщины, уже была повреждена. Я просто перестал делать вид, что она целая.

Я закрыла глаза.

Не потому, что не хотела смотреть на него.

Потому что слова вошли слишком глубоко.

– Вы отдали пламя.

– Часть.

– Не поправляйте так, будто речь о куске хлеба.

– Не буду.

– Вы могли потерять больше.

– Мог.

– Вы спросили меня?

– Нет.

Вот теперь боль в груди стала другой.

Я открыла глаза.

– Почему?

Он не стал оправдываться.

– Потому что вы умирали.

– Это не ответ.

– Это единственный ответ, который у меня был тогда.

– А если бы я не хотела жить такой ценой?

Радомир побледнел, но не отвел взгляд.

– Тогда я совершил бы еще одну ошибку.

Честно.

Слишком честно.

– И теперь?

– Теперь я прошу прощения не за то, что спас. За то, что снова выбрал без вашего согласия.

Я смотрела на него.

Комната была тихой. Слишком тихой для таких разговоров. Но, возможно, только в такой тишине они и могли прозвучать.

– Я не знаю, как это простить сразу, – сказала я.

– Я не прошу сразу.

– И не знаю, злюсь ли я.

– Имеете право.

– Не перебивайте меня правильными словами.

Он замолчал.

Я слабо выдохнула.

– Я благодарна вам за жизнь. И злюсь, что теперь эта жизнь связана с вашей потерей. И боюсь, что однажды вы посмотрите на меня и вспомните, сколько отдали.

– Не посмотрю.

– Вы не можете знать.

– Могу. Потому что отдал не долгом. Не наказанием. Не платой за вашу нужность. Я отдал, потому что хотел, чтобы вы жили. Даже если потом скажете мне уйти.

Я не ответила.

Он поднялся.

Сделал это медленно, будто тело не хотело слушаться. Подошел к окну и остановился там, где свет ложился на его лицо. Слабость стала заметнее. Но странно: без прежней огромной силы Радомир не стал меньше.

Он стал ближе.

– Когда вы поправитесь, – сказал он, – я подпишу для вас свободу от брачного договора.

Сердце ударило резко.

– Что?

– Долги вашего рода уже закрыты. Я распорядился. Не как выкуп. Как исправление того, что должен был сделать до свадьбы. Дом Острожских получит право на восстановление без условий. Если вы захотите уехать, вас никто не остановит.

Я не могла сразу говорить.

Слишком много всего поднялось внутри. Отец, пустой дом, договор, карета у ворот. Первая ночь. «Вы моя жена по закону». Все дороги, которые я считала закрытыми, вдруг снова появились.

– Вы отпускаете меня? – спросила я.

Он повернулся.

– Да.

– После всего?

– Именно после всего.

– А дети?

В его лице что-то дрогнуло.

Но голос остался ровным.

– Дети будут знать, что вы ушли не потому, что их бросили. А потому, что взрослые не имеют права держать любовью, долгом или виной.

Любовью.

Слово не было сказано прямо. Но оказалось рядом.

– А вы? – спросила я.

Он молчал.

Потом сказал:

– Я хочу, чтобы вы остались.

Слова были простые.

Без украшений.

И поэтому я поверила, что дались они трудно.

– Не ради печати, – продолжил он. – Не потому, что Миладе легче рядом с вами. Не потому, что Тихомир слушает вас. Не потому, что дом нуждается в Острожских. Ради себя. Я хочу видеть вас в этом доме утром. Хочу спорить с вами не из-за ловушек и советов. Хочу слышать ваш голос, даже когда вы говорите, что я снова ошибся.

Я попыталась усмехнуться.

Глаза почему-то защипало.

– Последнее вы получите часто.

– Я рассчитываю.

Он стоял у окна, но не подходил. Не давил близостью. Не пользовался моей слабостью, своей жертвой, детьми, браком. Ничем из того, чем можно было бы удержать.

– Я люблю вас, Ясения, – сказал он.

Тихо.

Так, будто не предъявлял право, а оставлял правду на столе между нами.

Мне стало нечем дышать.

Не от слабости.

От того, что эти слова не решали всего.

И именно поэтому были настоящими.

– Я не прошу ответа сейчас, – добавил он.

– А если ответ будет не таким, как вы хотите?

– Значит, я буду жить с ним.

– Вы умеете?

– Нет. Но научусь.

Я закрыла глаза.

Внутри было не одно чувство. Не чистая радость, как в сказках. Не исцеляющее тепло, которое сразу стирает все плохое. Там были обида, благодарность, страх, нежность, усталость, злость, желание протянуть руку и желание спрятаться от всего сразу.

И любовь.

Да.

Уже не получится назвать ее иначе.

Но любовь не отменяла то, что случилось.

Не стирала первую ночь. Не убирала отчеты о моей крови. Не возвращала Аурику. Не лечила детей мгновенно. Не делала Радомира безошибочным.

Она просто была.

Живая.

Неудобная.

Не по договору.

– Я останусь, – сказала я.

Он не двинулся.

Только пальцы на подоконнике сжались.

– Если вы сейчас скажете «ради детей», я попрошу Савву вас ударить чем-нибудь тяжелым.

– Не скажу.

– Я останусь не потому, что меня держит брачная печать. И не потому, что ваш дом нуждается во мне. И не потому, что Милада просила.

Голос дрогнул на имени девочки, но я продолжила:

– Если я останусь, то как женщина, чей голос имеет вес. Как хранительница, которую не используют вслепую. Как жена, у которой есть право сказать «нет» даже князю. И как мачеха, если дети сами когда-нибудь захотят дать мне это место. Не раньше.

Радомир слушал так, будто каждое слово было клятвой.

– Да, – сказал он.

– Не соглашайтесь так быстро. Это трудно.

– Я знаю.

– Вы будете ошибаться.

– Да.

– Я тоже.

– Да.

– И я не стану заменять Аурику.

– Никогда.

Это слово он сказал сразу.

Твердо.

Без тени сомнения.

– Ее портрет останется в детском крыле, – сказала я. – Ее имя не будет запретным. Милада и Тихомир имеют право помнить мать без страха, что этим ранят меня.

– Да.

– И еще. Если совет снова попробует решать за детей...

– Мы будем спрашивать детей там, где они могут ответить.

Я посмотрела на него.

– Мы?

Он впервые за весь разговор почти улыбнулся.

Не широко. Устало. Но по-настоящему.

– Если вы не против этого слова.

Я тоже улыбнулась.