Текст книги "Ненужная жена красного дракона. Мачеха наследников (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

– Не сравнивайте.

– Я не сравниваю. Я напоминаю: я жива. И могу выбирать.

Его лицо стало жестче.

– Выбирайте лежать.

– Это опять приказ?

– Да.

– Тогда я опять плохо его выполню.

Он поднялся.

– Сегодня вечером вы выйдете к ужину.

Я моргнула.

– Что?

– Совет должен видеть, что вы живы, спокойны и не разрушаете замок одним присутствием. Дети тоже будут там.

– После всего вы ведете детей на общий ужин?

– Кратко. Под охраной. Это нужно.

– Кому?

– Им. Если мы спрячем их, Лавр скажет, что после снятия браслета и вашей печати наследники нестабильны. Если они появятся спокойно, часть его слов потеряет вес.

Логично.

И мерзко.

Потому что дети снова становились доказательством в споре взрослых.

– Милада готова?

– Савва говорит, физически – да.

– А не физически?

Радомир отвел взгляд.

– Она захотела взять с собой куклу.

У меня перехватило дыхание.

– Сгоревшую?

– То, что осталось. Радана помогла завернуть.

Я поняла, почему моя служанка так быстро исчезла за водой.

– Пусть возьмет.

– Я не собирался запрещать.

– Уже прогресс.

Он посмотрел на меня почти устало.

– Отдыхайте, Ясения.

– Радомир.

Он остановился у двери.

– Вы сказали, пока не можете дать мне другого места. А если совет потребует удалить меня от детей совсем?

– Совет не решает, где быть моей жене.

Фраза прозвучала твердо.

Но слово «жене» снова было законом, не близостью.

Я кивнула.

– Хорошо.

Он вышел.

А я осталась смотреть на закрытую дверь и думать, что иногда даже защита ранит не хуже отказа.

К ужину меня одевали как к бою.

Радана выбрала темно-вишневое платье с закрытым воротом и узкими рукавами. Не свадебное. Не траурное. Достаточно спокойное, чтобы не выглядеть вызовом, и достаточно сильное, чтобы никто не решил, будто меня несут на показ после болезни.

– Волосы убрать? – спросила она.

– Да.

– Полностью?

– Чтобы не было за что цепляться.

– Словами все равно зацепятся.

– Волосы хотя бы не ответят.

Радана впервые за день улыбнулась.

Пока она закалывала пряди на затылке, я разглядывала свое отражение. Бледная, темные круги под глазами, губы без цвета. Хорошая новость: после восточной башни я выглядела не умирающей, а просто злой.

Это было лучше.

– Если станет плохо, сожмите левую руку в кулак, – сказала Радана. – Я увижу и приду.

– За столом?

– Я служанка. Мне можно уронить кувшин в нужный момент.

– Вы опасная женщина.

– Я наблюдательная женщина. Опасными нас делают обстоятельства.

В большой обеденный зал мы вошли последними.

Так, разумеется, было задумано.

За длинным столом уже сидели советники, несколько дальних родственников рода, Клариса рядом с Лавром, Савва ближе к дверям и Витослав у стены. Дети были возле Радомира. Тихомир справа, Милада слева. Девочка держала на коленях небольшой сверток из серой ткани.

Кукла.

Или то, что от нее осталось.

Когда я вошла, разговоры стихли не сразу. Сначала люди посмотрели. Потом начали шептаться тише. На лицах были разные выражения: любопытство, осторожность, раздражение, жадное ожидание чужой ошибки.

Радомир поднялся.

Все остальные поднялись вслед за ним.

Это было простое движение.

И очень публичное.

Он не вышел мне навстречу, не подал руку через весь зал, не сделал из этого красивого жеста. Просто дождался, пока я подойду, и отодвинул стул рядом с собой.

Не напротив.

Не ниже по столу.

Рядом.

В зале кто-то слишком громко вдохнул.

Я села, не глядя на Кларису.

Радомир сел после меня.

– Госпожа Веренская, – сказал Лавр с мягкой улыбкой, – рад видеть вас в силах после вчерашнего происшествия.

– Благодарю. Я тоже рада видеть себя в силах.

Несколько человек опустили глаза к тарелкам.

Клариса взяла кубок.

– Все были так встревожены. Восточная башня давно считается опасной. Жаль, что желание помочь иногда толкает нас туда, куда благоразумие не советует идти.

– Благоразумие часто советует не трогать запертые двери, – ответила я. – Особенно тем, кто сам их запер.

Тишина стала тоньше.

Лавр положил ладонь на стол.

– Справедливо. Но двери иногда запирают, чтобы дети не вошли туда, где погибла их мать.

Тихомир напрягся.

Я увидела сразу.

Милада опустила голову к свертку.

Радомир тоже заметил.

– За столом не обсуждают башню, – сказал он.

Лавр склонил голову.

– Конечно. Я лишь хотел напомнить, что осторожность не всегда трусость.

– А я не называла ее трусостью, – сказала я. – Иногда это просто удобство.

Клариса улыбнулась.

– Вы очень смелы, госпожа Веренская. Наверное, это качество помогло вам так быстро найти общий язык с детьми.

Вот оно.

Мягко. При всех. С улыбкой.

Я повернулась к ней.

– Я не уверена, что нашла.

– Напротив. Милада уже ищет вашего общества. Тихомир спорит с вами почти как с родным человеком.

Мальчик резко поднял глаза.

– Клариса.

Радомир произнес ее имя спокойно, но предупреждение в голосе услышали все.

Она сделала вид, что не поняла.

– Простите, князь. Я говорю без злого умысла. Просто дети пережили тяжелую потерю. Новая привязанность может стать для них болезненной. Особенно если взрослые сами не понимают, какое место пытаются занять.

Я положила салфетку на колени.

Очень медленно.

Чтобы не ответить слишком быстро.

– Я не пытаюсь занять место Аурики.

– Разумеется, – сказала Клариса. – Никто не говорит, что вы пытаетесь сознательно. Но Милада слишком мала. Она может спутать благодарность, страх и нужду в матери.

Милада сжала сверток.

Тихомир сказал резко:

– Милада ничего не путает.

Клариса повернулась к нему с печальной нежностью.

– Тихомир, дорогой, ты защищаешь сестру. Это правильно. Но ты тоже ребенок.

– Я не...

– Довольно, – сказал Радомир.

Но мальчик уже побледнел от злости.

И от унижения.

Потому что взрослые снова говорили о нем при всех так, будто он не сидит рядом.

Я посмотрела на Тихомира.

– Княжич прав. Милада не обязана объяснять взрослым, почему кому-то доверяет или не доверяет.

Он на мгновение застыл.

Кажется, не ожидал, что я поддержу его при всех.

Клариса же ожидала чего угодно.

– Вот видите, – тихо сказала она. – Вы уже выступаете от имени детей.

– Нет. Я выступаю против того, чтобы их чувства разбирали за ужином как бумаги совета.

Лавр улыбнулся.

– Резко сказано.

– Зато понятно.

– Понимание не всегда приходит с резкостью, госпожа Веренская.

– А мягкость не всегда означает доброту, советник Рогнедин.

Вот теперь тишина стала полной.

Радомир не вмешался.

Он смотрел на меня, и я не могла понять, злится ли он или дает мне право говорить.

Лавр все еще улыбался, но глаза его стали холоднее.

– Вы плохо знаете меня.

– Да. Но быстро учусь читать следы.

– Следы могут вести не туда, если их ищет человек, который заранее выбрал виновного.

– Согласна.

Я не отвела взгляда.

– Поэтому я ищу не виновного. Я ищу того, кто боялся рисунков маленькой девочки.

Милада тихо всхлипнула.

Не заплакала. Просто звук сорвался раньше, чем она успела удержать.

Клариса поднялась.

– Князь, простите, но это жестоко. При детях снова говорить о рисунках, о страхах, о вчерашнем... Я понимаю, что госпожа Веренская еще не привыкла к дому, но наследникам нужна не правда любой ценой. Им нужна тишина.

Милада вдруг сползла со стула.

Все замерли.

Тихомир хотел подняться, но она сама пошла вдоль стола. Медленно. Со свертком в руках.

Не к Радомиру.

Ко мне.

В зале никто не дышал.

Милада остановилась возле моего стула и протянула сверток.

Я не взяла сразу. Сначала посмотрела на Радомира.

Он молчал.

Только кивнул.

Я приняла сверток обеими руками.

Внутри лежала обгоревшая кукла. Не страшная, нет. Радана успела обернуть остатки новым серым платком. На месте красного пояса был завязан свежий кусочек ленты.

Милада коснулась этой ленты пальцем.

Потом коснулась моей ладони.

И вернулась к брату.

Ни слова.

Но за столом все поняли.

Клариса побледнела.

Лавр впервые перестал улыбаться.

Тихомир смотрел на сестру так, будто она сделала что-то невероятно смелое. Возможно, так и было.

Радомир медленно поднялся.

– Ужин для наследников окончен. Витослав, проводите детей.

Тихомир тут же встал, взял Миладу за руку.

Когда проходил мимо меня, остановился.

– Не думайте, что это что-то значит, – сказал он тихо.

Слишком тихо для дальних мест, но рядом услышали.

Я посмотрела на него.

– Хорошо.

Он нахмурился.

– Вы всегда так отвечаете?

– Нет. Только когда человек имеет право не объяснять, что чувствует.

Он хотел сказать что-то резкое.

Не нашел.

И пошел за Витославом.

Дети вышли.

С ними из зала ушло все, что еще можно было назвать ужином.

Радомир сел обратно, но еду больше никто не тронул. Через несколько минут он объявил вечер законченным. Советники расходились аккуратно, не спеша, как люди, которым очень хочется обсудить увиденное, но нельзя начать слишком рано.

Клариса прошла мимо меня последней.

– Вы радуетесь? – спросила она тихо.

– Нет.

– А стоило бы. Вы получили то, чего хотели.

Я держала сверток с куклой на коленях.

– Что именно?

– Ребенка, который потянулся к вам при всех. Теперь все увидели, как легко вы занимаете чужое место.

Я подняла на нее глаза.

– Клариса, если вы правда любили Аурику, перестаньте использовать ее память как оружие против ее дочери.

Она побледнела сильнее.

– Вы ничего не знаете о моей любви к Аурике.

– Возможно. Но я уже знаю, как выглядит ваша любовь к ее детям.

На этот раз она не ответила.

Просто ушла.

Позже, когда зал опустел, Радомир проводил меня до выхода. Не до покоев. Только до коридора, где ждали Радана и стража.

– Вы опять сказали больше, чем следовало, – произнес он.

– Зато меньше, чем могла.

– Это должно меня успокоить?

– Это должно дать надежду.

Он посмотрел на сверток в моих руках.

– Милада оставила вам куклу.

– Да.

– Почему?

– Потому что ей страшно хранить ее у себя.

– Или потому что она доверяет вам.

– Одно не исключает другого.

Радомир провел рукой по волосам. Жест был быстрым, почти раздраженным.

– Клариса будет использовать это.

– Уже использует.

– Лавр тоже.

– Пусть.

– Вы понимаете, что они будут пытаться представить вас угрозой для детей?

– Да.

– А вы все равно взяли куклу.

Я посмотрела на него прямо.

– Она сама мне ее дала.

Он замолчал.

Потому что это было единственное, что имело значение.

В покоях Радана забрала у меня сверток, аккуратно положила на стол и только потом помогла снять тяжелые заколки.

– Вы держались хорошо, – сказала она.

– Я говорила лишнее.

– Иногда лишнее – это то, что все давно знают, но боятся услышать.

– Вы тоже начинаете говорить красиво.

– Тогда скажу проще. Клариса вас ненавидит.

– Она ненавидела меня еще до ужина.

– Теперь боится.

Я посмотрела на куклу.

– Это хуже?

– Это опаснее.

Ночь опустилась быстро. Радана ушла за свежей водой, стража сменилась за дверью. Я осталась одна у стола и осторожно развернула серый платок.

Обгоревшая кукла лежала тихо, нелепо и больно. У нее не хватало одной руки, край лица был черным от дыма, но красная лента держалась крепко.

Я хотела убрать ее в шкатулку, когда под лентой заметила узел.

Не тот, который завязала Радана.

Другой.

Тонкий, почти спрятанный в складке.

Я развязала его.

Изнутри выпал маленький предмет, завернутый в обрывок старого алого шелка.

Ключ.

Темный от времени, узкий, с необычной головкой. На ней был выгравирован герб.

Не Веренских.

Мой.

Острожских.

Я сидела неподвижно и смотрела на него, не сразу понимая, как предмет из описи Аурики, исчезнувший из архива, оказался в кукле Милады.

Дверь открылась.

Радана вошла с кувшином и остановилась на пороге.

– Госпожа?

Я подняла ключ на ладони.

– Кажется, Аурика все-таки оставила не только записку.

Радана закрыла дверь и подошла ближе.

– Откуда это?

Я посмотрела на обгоревшую куклу.

Ответ был простым.

И от этого страшным.

Милада хранила ключ все это время.

Среди игрушек, рисунков и молчания.

Глава 8. Ключ первой жены

Глава 8. Ключ первой жены

Ключ был слишком холодным для вещи, которую столько месяцев прятали в детской игрушке.

Я держала его на ладони, а он будто не принимал тепло моей кожи. Узкий стержень, темный металл, непривычная головка с гербом Острожских. Не парадным, каким его рисовали на старых родовых бумагах, а древним: раскрытая печать над тонкой линией пламени.

Такой герб я видела только один раз.

На материнском перстне, который отец продал после ее смерти.

Радана стояла рядом и молчала. Хорошая служанка в замке Веренских знала цену молчанию. Хорошая союзница – тем более.

– Это точно ваш герб? – спросила она наконец.

– Да.

– Но ключ был у княгини Аурики.

– В описи ее вещей.

– А потом исчез.

– И оказался в кукле Милады.

Радана посмотрела на обгоревшую игрушку на столе. Серый платок, в который она была завернута, теперь лежал рядом, а сама кукла казалась совсем маленькой и беззащитной. Ребенок хранил ее не ради ткани, не ради старого платья. Ради того, что было спрятано внутри.

– Княжна знала, что там ключ? – тихо спросила Радана.

Я провела пальцем по темной головке.

– Не знаю. Возможно, помнила, что мама велела беречь куклу. Возможно, просто чувствовала.

– Детям иногда оставляют правду в таком виде, чтобы они могли ее донести, даже не понимая.

– Это жестоко.

– Да. Но если вокруг взрослые, которым нельзя доверять, иногда другого способа нет.

Я закрыла пальцы вокруг ключа.

Слишком много вещей в этом доме оказалось «другим способом». Браслет как защита. Молчание как забота. Запертая башня как безопасность. Теперь – детская кукла как тайник для улики.

– Нужно позвать Радомира.

Радана кивнула, но не пошла сразу.

– Через кого?

Вопрос был правильный.

Если я отправлю обычного стражника, о ключе узнают раньше, чем Радомир войдет в комнату. Если позову Савву – лекарь придет сам и начнет с моего запястья. Если передам через дверь, стены услышат достаточно.

– Через Витослава, – сказала я.

Радана подошла к двери, открыла ровно настолько, чтобы поговорить со стражей.

– Госпоже нужен начальник стражи. Не посыльный. Не помощник. Витослав Ярец.

Стражник снаружи ответил неразборчиво.

Радана не повысила голос.

– Если князь потом спросит, почему вы передали важное через кого-то еще, я скажу, что предупреждала.

Дверь закрылась.

– Убедительно, – сказала я.

– Мужчины в замке Веренских плохо слышат просьбы, но хорошо понимают будущую ответственность.

– Вы должны были родиться советником.

– Я родилась женщиной. Этого оказалось достаточно, чтобы научиться.

Витослав пришел быстро.

Почти слишком быстро, будто и сам ждал нового пожара, только без дыма. Он вошел после короткого стука, окинул взглядом комнату и сразу увидел ключ. Не потому, что я держала его на виду. Потому что его учили замечать то, что меняет воздух вокруг людей.

– Где нашли? – спросил он.

– В кукле Милады.

Его лицо стало жестче.

– Князь знает?

– Поэтому я и позвала вас.

– Хорошо.

Он уже развернулся, но я остановила:

– Витослав.

– Да?

– Не говорите в коридоре, что это ключ.

Он посмотрел на мою ладонь.

– А что сказать?

– Что нашлась вещь из описи Аурики.

– Это тоже услышат.

– Но не поймут, какая.

Он кивнул.

– Заприте дверь. Никого не впускать, кроме князя и меня.

– Даже Савву?

– Савву особенно. Он хороший человек, но сегодня ему лучше не знать первым.

Витослав чуть заметно усмехнулся.

– Вы начинаете понимать замок.

– Хотелось бы меньше.

Он ушел.

Я опустилась в кресло и положила ключ на стол перед собой. Рука тянулась спрятать его обратно, но я заставила себя не двигаться. Тайные вещи слишком быстро начинают управлять человеком, если держать их при теле.

– Хотите, я уберу куклу? – спросила Радана.

– Нет.

– Почему?

– Радомир должен увидеть, откуда это вынули.

– Это будет больно.

– Да.

– Ему или вам?

Я посмотрела на обгоревшую куклу.

– Миладе.

Радана не стала спорить. Только накрыла игрушку серым платком так, чтобы не прятать полностью. Бережно, как накрывают больного ребенка.

Радомир пришел через несколько минут.

Без плаща, в темной рубахе и камзоле, который скрывал повязку на плече. Но я уже знала, как он держит левую руку, когда ожог тянет спину. Слишком ровно. Слишком тщательно.

Он вошел, Витослав за ним. Дверь закрыли изнутри.

– Что нашли? – спросил Радомир.

Я не ответила сразу.

Просто открыла ладонь.

Ключ лежал на коже темной линией. Свет камина скользнул по гербу Острожских.

Радомир замер.

Это длилось недолго, но я успела увидеть: он узнал вещь не как ключ. Как отсутствие в старой описи. Как предмет, который должен был лежать среди вещей мертвой жены и почему-то пропал.

– Где? – спросил он.

– В кукле. В складке платья, под старым швом. Милада хранила его все это время.

Он подошел к столу.

Не взял ключ.

Сначала посмотрел на обгоревшую куклу под платком. Потом на мою руку.

– Можно?

Одно слово.

Не приказ.

Я отдала ключ.

Пальцы Радомира коснулись моей ладони на мгновение, совсем коротко. Ключ перешел к нему. Брачная печать на запястье отозвалась слабым теплом, и я тут же убрала руку под край рукава.

Не время.

Не место.

Он рассматривал герб молча.

– Острожские, – сказал Витослав.

– Да, – ответила я.

– У вас был такой ключ? – спросил Радомир.

– Нет. И я не знаю, что он открывает.

– Но герб ваш.

– Старый. Такой почти не использовали в последние годы.

– Почти?

Я вспомнила материнский перстень. Узкую руку мамы, сухую от трав и чернил. Ее голос: «Некоторые вещи открывают не двери, Ясения. Они открывают право войти».

– У моей матери был похожий знак, – сказала я. – Не ключ. Перстень.

Радомир поднял глаза.

– Как звали вашу мать?

– Милица Острожская.

Это имя прозвучало в комнате тихо, но почему-то тяжело.

Радомир медленно сжал ключ.

– Милица.

– Вы знали ее?

– Нет.

– Но слышали.

– Да.

Он посмотрел на Витослава.

– Принесите папку о браке. Ту, что из моей личной канцелярии.

Витослав ушел без вопросов.

Я ждала.

Радомир стоял у стола и молчал. На его лице снова была та закрытая собранность, которая могла означать что угодно: злость, боль, расчет, желание разбить стену и запрет самому себе это сделать.

– Что в папке? – спросила я.

– Отчет.

– О чем?

– О роде Острожских.

– Когда составлен?

– После смерти Аурики.

Вот теперь я поняла, почему он не хотел говорить до папки.

Радана тихо спросила:

– Мне выйти?

Я посмотрела на Радомира. Он – на меня.

– Нет, – сказала я. – Останьтесь.

Радомир не возразил.

Еще одна маленькая перемена. Раньше он сам решил бы, кому можно слышать. Теперь позволил решить мне.

Витослав вернулся быстро и положил на стол тонкую папку в темной коже. На ней не было герба совета. Только личная печать Радомира. Значит, это хранилось отдельно.

Князь открыл папку и достал несколько листов.

– После смерти Аурики мне передали заключение, – сказал он. – Там говорилось, что старые печати Острожских могли быть причиной нестабильности, если Аурика обращалась к ним без надзора жрецов.

– Аурика обращалась к моему роду?

– Согласно отчету – да. И это было представлено как опасность.

Я взяла первый лист.

Почерк был аккуратный, канцелярский. Я читала медленно, потому что каждая строчка требовала усилия, чтобы не скомкать бумагу в кулаке.

Род Острожских ослаблен. Печати нестабильны. Прежние хранители умерли или утратили силу. Контакт с кровью Острожских без полного брачного закрепления может вызвать срыв пламени наследников. Прямое общение с Милицей Острожской признано нежелательным. Запрос помощи не рекомендован.

Внизу стояли подписи.

Старший жрец.

Лавр Рогнедин.

И еще одна печать, полустертая.

– Это ложь, – сказала я.

Голос прозвучал ровно. Слишком ровно.

– Да, – ответил Радомир.

Я подняла глаза.

– Вы так легко это говорите?

– Не легко.

– Но поверили тогда.

– Да.

– И поэтому никто не пришел к моему отцу? Никто не спросил, знала ли моя мать Аурику? Никто не попытался понять, почему княгиня Веренская искала Острожских?

– Да.

Каждое его «да» ложилось между нами камнем.

Я хотела злиться громко. Хотела сказать, что из-за таких отчетов мой род считали опасным мусором, который можно использовать только после полного брачного закрепления. Хотела спросить, не поэтому ли меня привезли как живую печать, а не пригласили как хранительницу.

Но ответ был передо мной.

Да.

– Значит, меня не позвали помочь, – сказала я. – Меня закрепили браком, чтобы я стала безопасным инструментом.

Радомир не отвел взгляд.

– Да.

Радана тихо выдохнула.

Витослав стоял у двери и смотрел в пол.

А мне вдруг стало не больно. Нет. Хуже. Пусто.

Я давно знала, что этот брак не был любовью. Знала, что мое имя внесли в договор, как в долговую книгу. Но одно дело – понимать это снаружи. Другое – видеть бумагу, где твою кровь прямо называют опасной до тех пор, пока мужчина не закрепит ее своим правом.

– Вы поэтому не дали мне доступ к детям до обряда, – сказала я.

– Да.

– И поэтому запретили вмешиваться.

– Да.

– И поэтому смотрели на меня как на угрозу.

Он молчал.

– Скажите уже, Радомир. Раз начали.

Его лицо было жестким, но голос – низким.

– Да.

Вот теперь боль вернулась.

Спокойная. Чистая. Без истерики.

Я положила отчет на стол.

– Спасибо за честность.

– Ясения...

– Не надо.

Я встала слишком быстро. Комната качнулась. Радана сразу оказалась рядом, но я подняла руку, останавливая.

– Не надо, – повторила я. – Я понимаю. Вы верили людям, которым доверяли. Вы защищали детей. Вы потеряли жену. Все это правда. Но есть еще одна правда: меня привезли сюда уже заранее виноватой. И когда я говорила, что вы купили знак на запястье, я ошиблась только в одном. Вы купили его по инструкции.

Радомир побледнел.

Не сильно. Но достаточно, чтобы я увидела.

– Я не покупал вас.

– Договор, долги моего рода, брачная печать, запреты, отчеты о моей крови. Какое слово вам удобнее?

– Никакое.

– Мне тоже.

Тишина стала тяжелой.

Радана не двигалась. Витослав не вмешивался. И впервые мне было все равно, что они слышат. Иногда унижение перестает быть тайной, когда его слишком долго называют порядком.

Радомир медленно положил ключ на стол между нами.

– Я не могу изменить то, как вы оказались здесь.

– Нет.

– Но могу изменить то, как вы будете здесь дальше.

Я не хотела, чтобы эти слова трогали.

Они все равно тронули.

– Начните с того, что перестаньте решать это без меня, – сказала я.

– Поэтому я показал отчет.

– После того как ключ заставил вас.

– Да.

Опять честно.

Я почти рассмеялась бы, если бы было легче дышать.

– Вы ужасно не умеете смягчать правду.

– Вы уже говорили.

– Повторю, если забудете.

Он посмотрел на ключ.

– Вы знаете, что он открывает?

Я заставила себя вернуться к делу.

Потому что боль можно разобрать позже. А ключ, письмо Аурики и имя моей матери были сейчас важнее.

Я взяла ключ снова. Провела пальцем по головке.

– У него нет зубцов для обычного замка.

– Значит?

– Он не для двери. Такие ключи открывают печатные шкатулки или закрытые строки. Иногда – скрытую полку, если она привязана к гербу.

– Где искать?

Я подумала о записке Аурики, о гербе Острожских, о договоре. О том, что первая жена Радомира могла писать моей матери и прятать ключ так, чтобы однажды он вернулся к женщине моего рода.

– В библиотеке, – сказала я.

– Почему не в архиве?

– Потому что архив проверяли. А библиотеку считают местом для чтения, не для хранения улик.

Витослав произнес:

– И потому что женщине проще оставить там шкатулку незаметно.

Я посмотрела на него.

– Именно.

Радомир забрал отчет, сложил в папку.

– Идем.

Он сказал это как приказ.

Потом остановился.

Посмотрел на меня.

– Если вы можете.

Я устала. Злилась. Рука болела, запястье тянуло, а после правды об отчете хотелось закрыться в комнате и не видеть никого из этого дома.

Но ключ на ладони был холодным.

И где-то в детском крыле Милада, возможно, впервые за долгое время спала без браслета.

– Могу, – ответила я.

Главная библиотека вечером казалась совсем другой.

Днем она была просторной и почти спокойной. Сейчас тени от полок лежали длинными полосами, красные лампы горели тише, а за окнами темнел двор. Слуги сюда не заходили. Витослав оставил двоих стражников у входа, сам проверил боковую дверь и только после этого кивнул.

– Чисто.

– В замке Веренских это слово каждый раз звучит как надежда, – сказала я.

– Скорее как временная оценка, – ответил он.

Радомир посмотрел на нас обоих.

– Полка?

Я подошла к разделу родовых договоров. Там стояли книги о браках Веренских с соседними домами, старые трактаты о печатях, несколько томов о крови и наследовании. Я уже читала здесь часть договора. Тогда не знала, что искать.

Теперь знала.

Не книгу Острожских.

След Аурики.

Женщина, которая боялась совета, не стала бы ставить шкатулку туда, где прямо написано нужное имя. Она выбрала бы место, где никто не станет искать женщину.

Я прошла вдоль полок и остановилась у раздела, посвященного первым княгиням Огненного Круга. Биографии, родовые линии, брачные союзы, воспитание наследников. На нижней полке стоял тяжелый том в алом переплете: «Матери пламени».

Название выглядело слишком официальным, почти украшением.

Я коснулась корешка.

Ключ в ладони стал теплее.

– Здесь.

Радомир подошел ближе.

– Уверены?

– Нет. Но ключ уверен.

Я потянула книгу.

Она не сдвинулась.

Потянула сильнее. Ничего.

Тогда я присела и рассмотрела нижний край полки. В дереве была тонкая выемка. Не скважина. Скорее место для головки ключа.

Я вставила герб Острожских в выемку.

Ключ повернулся сам.

Не в моей руке – вместе с полкой.

Раздался тихий щелчок.

Книга «Матери пламени» выдвинулась на два пальца. За ней открылась узкая ниша.

Внутри стояла шкатулка.

Небольшая, темного дерева, без украшений, если не считать тонкой серебряной линии по крышке. Радомир протянул руку, но остановился.

Посмотрел на меня.

– Вам открывать.

Я достала шкатулку. Она была легче, чем ожидалось. На крышке не было замка, только круглая печать с двумя переплетенными знаками.

Веренские.

Острожские.

Я приложила ключ.

Шкатулка открылась сразу.

Внутри лежали три вещи.

Небольшой серебряный круг с трещиной посредине. Лист пергамента, сложенный вчетверо. И тонкая золотая нить, свернутая кольцом.

Я не стала трогать серебряный круг.

Сначала письмо.

На внешней стороне было написано:

«Милице Острожской. Если не дойдет до нее – той, в чьей крови проснется старая печать».

У меня пересохло в горле.

Радомир стоял рядом, но не пытался забрать письмо.

– Это вашей матери, – сказал он.

– Да.

– Читайте.

Я развернула лист.

Почерк был тот же, что в записке из архива. Только здесь не спешный, не рваный. Аккуратный, женский, с сильным нажимом в конце строк.

«Госпожа Милица,

если это письмо все же найдет вас, значит, мои попытки говорить через совет не помогли. Мне сказали, что род Острожских ослаб, а ваши печати опасны для детей красного пламени. Я больше не верю этому.

Милада реагирует на старые знаки, которых нет в наших книгах. Тихомир видит больше, чем говорит, и уже учится молчать, потому что взрослые называют его страхи капризами. Я нашла в брачных договорах строку о временной матери печати. Ее скрывали от меня. Не уничтожили, именно скрывали.

Я не прошу вас вмешиваться в дом Веренских без права. Я прошу сказать, возможно ли повредить защиту наследника так, чтобы все приняли болезнь за наследственную нестабильность.

Если ответ да, значит, я опоздала больше, чем думала.

Я спрятала часть личной печати в шкатулке. Она не оружие. Она память. С ее помощью можно будет доказать, что я пыталась вывести детей из-под чужой вязи до своей смерти.

Я не знаю, кому еще писать.

Радомир на границе. Ему отправляют только то, что совет считает нужным. Я не уверена, что мои письма выходят за стены замка.

Если со мной что-то случится, ищите не огонь, а пепел.

И если я умру, не доверяй Лавру».

Последняя строка была написана жестче остальных.

Не страх.

Приговор.

Я опустила письмо.

В библиотеке не было ни звука. Даже огонь в лампах будто стал тише.

Радомир смотрел на лист.

Лицо у него было таким, что мне вдруг стало неловко от собственного присутствия рядом с его болью. Это было письмо не мне. Не ему. И все же оно ударило в нас обоих.

Аурика писала моей матери.

Моя мать, возможно, так и не получила письмо.

А потом умерла, отец разорился, род Острожских стал удобной строкой в брачном договоре, и меня привезли в замок как последнюю кровь, которую можно использовать безопасно только после клятвы.

– Она знала, – сказал Радомир.

Голос был почти беззвучным.

– Да.

– И пыталась позвать вашу мать.

– Да.

Он медленно провел рукой по краю стола.

– Письма не выходили из замка.

– Возможно.

– Не возможно. Так и было.

Я посмотрела на него.

– Вы не можете знать.

– Могу. После смерти Аурики Лавр передал мне список ее последних писем. В нем не было Острожских. Он сказал, что она в последние недели была встревожена, писала обрывками, иногда сама уничтожала начатые письма.

– И вы поверили.

Радомир закрыл глаза.

– Да.

Я не сказала ничего.

Не потому, что жалела. Потому что в этой комнате правда и так была достаточно жестокой.

Витослав осторожно взял серебряный круг из шкатулки, не касаясь центра.

– Князь.

Радомир открыл глаза.

– Что?

– Здесь след личной печати княгини. Очень слабый. Но если его сравнить с записями в архиве...

– Можно доказать, что письмо подлинное, – закончила я.

– И что Аурика работала с печатями до смерти, – сказал Радомир.

– А еще что кто-то скрыл ее попытку обратиться к Острожским.

Он посмотрел на меня.

– Я покажу это совету.

– Нет.

Витослав поднял голову.

Радомир тоже.

– Нет? – переспросил он.

– Если покажете сейчас, Лавр скажет, что письмо нашли вы, я, ваша новая жена из рода Острожских, в библиотеке, куда мы пришли без свидетелей совета. Он скажет, что я могла подделать текст, а вы поверили, потому что уже под влиянием моей крови.

– Он не посмеет.

– Посмеет. И скажет это очень мягко.

Радомир сжал челюсть.

– Тогда что предлагаете?

– Сначала подтвердить подлинность печати у Домны. Не при совете. С ее архивной записью. Потом сверить почерк с личными письмами Аурики, которые точно были у вас до смерти. Потом найти след отправки письма к моей матери или доказательство, что его перехватили.

Витослав смотрел на меня с уважением, которое пытался скрыть служебной неподвижностью.

– Правильно, – сказал он.

Радомир медленно кивнул.

– Хорошо.

Я сложила письмо обратно, но не убрала в шкатулку.

– Оно останется у меня.

– Нет.

Ответ был мгновенным.

И снова приказ.

Я подняла глаза.

– Радомир.

– Это письмо Аурики.

– Адресованное моей матери.

– Оно касается смерти моей жены.

– И моего рода, который вашей семье объявили опасным на основании лжи.

Он сделал шаг ближе.

– Я не оставлю единственное прямое свидетельство в комнате, куда уже приходили через тайные ходы.

– А я не отдам его человеку, который вчера еще верил отчету Лавра.

Фраза вышла резче, чем нужно.

Но не лживее.

Радомир замолчал.

Витослав очень осторожно посмотрел на боковую дверь. Радана, если бы была здесь, наверняка сказала бы что-нибудь про стены с ушами. Но я была рада, что ее нет. Это был разговор не для всех.

– Вы правы, – сказал Радомир наконец.