Текст книги "Попаданка в тело опозоренной невесты (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава 13. Та, что должна была молчать

Эйрин не встал.

Вот это и было самым страшным в нём с первой секунды. Не крик. Не ярость. Не попытка скрыть, что нас ждал. Наоборот. Он сидел за столом так спокойно, будто не мы ворвались к нему в охотничий дом, а он заранее расставил фигуры и теперь просто смотрит, какая из них первой сорвётся.

Каэлин шагнул вперёд.

– Встаньте.

Эйрин медленно перевёл взгляд на сына.

– Нет.

Одно короткое слово. И в нём было всё: старая привычка приказывать, уверенность, что сын ещё не до конца вырос из подчинения, и мерзкое знание, что многие годы это работало.

Тарвис и двое людей Каэлина быстро проверили смежные комнаты. Вернулись через полминуты.

– Чисто, милорд. Ещё один человек был снаружи, Лойс его взял. Писарь, не боец.

– Хорошо, – коротко бросил Каэлин, не сводя глаз с отца.

Я тоже смотрела только на Эйрина.

Он был старше Каэлина, конечно. Но сходство било слишком явно: та же линия скул, тот же холодный рот, та же опасная собранность. Только у Каэлина это пока ещё жило вместе с гневом, сомнением и хоть какой-то способностью меняться. У Эйрина всё давно застыло в одну форму – власть без стыда.

Его взгляд снова вернулся ко мне. Медленный. Изучающий. Не как на женщину. Как на результат опыта, который оказался иным, чем ждали.

– Значит, это вы, – произнёс он тихо. – Та, на ком печать всё же проснулась.

Меня будто полоснули изнутри.

Не «жена моего сына». Не «леди Элинария». Даже не «девушка».

Та, на ком проснулась печать.

Функция. Объект. Успех или сбой опыта.

– Осторожнее со словами, – сказал Каэлин так тихо, что это прозвучало хуже крика. – Она моя жена.

Эйрин чуть повёл бровью.

– Пока.

Тарвис очень медленно положил ладонь на рукоять клинка. Я и сама почувствовала, как воздух в комнате становится опаснее с каждым словом.

– Вы знали, что мы придём, – сказала я.

– Разумеется. Ты уже слишком громко вошла в дом, чтобы остаться незамеченной.

– Я не входила. Меня туда притащили, – ответила я. – И слишком многие после этого умерли или начали спешно молчать.

– Молчание – полезный навык для женщин вашей линии, – спокойно сказал Эйрин.

Каэлин двинулся так резко, что стул позади отца качнулся. Он упёрся ладонями в край стола, нависая над ним.

– Ещё одно слово в таком тоне, и дальше вы будете говорить уже через кровь.

Эйрин поднял на него взгляд, и я впервые увидела между ними не просто конфликт отца и сына. Не поколенческую вражду. А что-то гораздо старше: хозяин механизма и тот, кто только сейчас понял, как долго сам был частью этого механизма.

– Ты опоздал с гневом, – сказал Эйрин. – Его следовало принести в этот дом много лет назад, когда я ещё был готов уважать его в тебе.

– Вы не уважали никого, – сказал Каэлин. – Только то, что можно использовать.

Эйрин даже не попытался спорить.

– Потому что это и держит дом.

– Нет, – сказала я. – Это держит только страх. Дом вы давно превратили в мясорубку для женщин нужной крови.

Он перевёл взгляд на меня. И впервые в его лице мелькнуло нечто похожее на живой интерес.

– Вот теперь я понимаю, почему печать отозвалась так ярко. Элинария не говорила бы со мной подобным образом.

Тишина в комнате стала лезвием.

Тарвис резко вскинул глаза. Каэлин тоже.

Я не дрогнула.

– Возможно, прежняя Элинария слишком долго жила рядом с людьми, которые учили её молчать.

– А ты? – спросил Эйрин мягко, и от этой мягкости захотелось содрать кожу. – Кто учил тебя не бояться?

Очень плохой вопрос. Слишком точный. Слишком близкий к тому, чего он знать не должен.

Но раньше меня заговорил Каэлин:

– Вам не о том стоит спрашивать. Начните лучше с Севейны. С первой жены. С того, сколько женщин вы уже решили считать расходом ради своей одержимости.

Эйрин откинулся на спинку кресла.

– А ты действительно пришёл не защищать жену, а искать правду. Любопытно.

– Ответьте.

– На что именно? На то, что старые клятвы нельзя чинить добрыми словами? На то, что север разваливается, если в его основание перестаёт поступать нужная сила? На то, что вы оба сейчас стоите здесь именно потому, что печать наконец дала ответ?

Я сделала шаг вперёд.

– Не смейте говорить так, будто это оправдывает убийства.

– А я и не оправдываю, – сказал он. – Я говорю о цене.

– Цену назначали не вам, – отрезал Каэлин.

– Ошибаешься. Именно мне пришлось её считать, когда ваш благородный дед оставил мне ослабевший дом, пустые шахты, рвущиеся вассальные клятвы и легенду вместо инструмента. Я просто сделал то, что должен был сделать хозяин.

– Вы сделали то, что делает трус, – сказала я. – Решили, что проще ломать женщин, чем признать: сам ритуал изначально был чудовищем.

Он посмотрел на меня долго.

– И всё же ты здесь. И печать откликнулась. А значит, даже твоя ярость ничего не меняет в природе силы.

– Меняет то, кто этой силой будет распоряжаться, – ответила я.

Тарвис очень тихо выдохнул сквозь зубы. Каэлин не двинулся, но я почувствовала, как что-то в нём отзывается на эти слова. Не магия. Выбор.

Эйрин, похоже, почувствовал то же. Его взгляд стал острее.

– Вот, значит, в чём проблема, – сказал он почти задумчиво. – Ты не просто носительница. Ты уже решила, что можешь стать участницей.

– Лучше, чем вашей жертвой.

Он чуть склонил голову.

– Это мы ещё посмотрим.

В этот момент один из людей Каэлина подал Тарвису толстую папку, найденную в соседней комнате. Тот быстро перебрал бумаги и замер.

– Милорд.

Каэлин не обернулся.

– Что?

– Здесь списки. Женские линии. Отметки по семьям. Возраст, здоровье, статус помолвок… – голос старика стал совсем глухим. – И Элинария тоже. Отмечена давно. С тринадцати лет.

У меня внутри всё похолодело и одновременно сжалось в одну злую точку.

Тринадцать.

Значит, когда девочка ещё даже не понимала, что её жизнь уже считают по чужой таблице, её уже внесли в перечень подходящих тел.

– Дайте мне, – сказала я.

Тарвис передал папку не сразу, но всё же отдал.

Страницы были исписаны чёткой рукой. Сухие пометки, даты, линии родства, короткие характеристики.

«Марелла Арден – недостаточная проводимость после первого брака.»

«Женская ветвь ослаблена, но сохраняет нужный узор.»

«Элинария – перспективна при созревании, проверить повторно в 15 и 17.»

У меня дрогнули пальцы.

Дальше.

«Склонность к покорности – высокая.»

«Воспитание мягкое, давление семьи эффективно.»

«При отказе – воздействовать через мать.»

Я медленно закрыла папку.

– Вы вели учёт, как на скотобойне, – сказала я очень тихо.

Эйрин не отвёл взгляда.

– Я вёл учёт так, как ведут его люди, отвечающие за выживание рода.

– Нет, – отрезал Каэлин. – Так ведут его люди, которые давно перестали различать дом и собственную одержимость.

Эйрин встал.

Вот теперь по-настоящему.

Не резко. Медленно. Но мне хватило, чтобы почувствовать: всё, что было до этого, ещё держалось на остатках разговора. Сейчас разговор начал заканчиваться.

Он был всё ещё высок, всё ещё опасен, и его спокойствие никуда не делось. Только стало более жёстким.

– Ты думаешь, я не любил этот дом? – спросил он у сына. – Думаешь, мне нравилось считать, выбирать, терять, начинать снова? Я делал это, потому что видел, как с каждым годом север слабеет. А теперь, когда ответ наконец пришёл, ты собираешься всё разрушить из-за одной женщины, которая слишком громко дышит?

Каэлин шагнул ему навстречу.

– Нет. Я собираюсь разрушить всё это именно потому, что слишком долго женщины в нашем доме должны были молчать.

Повисла тишина.

Тарвис, кажется, даже перестал дышать. Люди Каэлина стояли как каменные, но я видела по лицам: они понимают, что сейчас решается уже не только судьба старых бумаг.

Отец и сын.

Старая власть и новая.

Дом, построенный на молчании, и человек, который впервые сказал ему «нет» вслух.

Эйрин посмотрел на меня.

– Ты уже поняла, что если уберёшь меня, ничего не закончится? Клятва останется. Печать останется. Север потребует своё. И тогда вам с сыном придётся либо довести дело до конца, либо смотреть, как рассыпается всё, что я удерживал.

Это было сказано умно. Почти соблазнительно. Как будто он всё ещё пытался не оправдаться, а продать неизбежность.

– А вы всё ещё не поняли главного, – сказала я. – Я не собираюсь продолжать вашу линию страха только потому, что вы назвали её долгом.

Он улыбнулся. Впервые. И от этой улыбки захотелось отступить, потому что в ней не было тепла вообще. Только уверенность человека, который знает что-то ещё.

– Тогда тебе стоит прочесть одну бумагу, которую я не успел сжечь, – сказал он.

И кивнул в сторону камина.

Тарвис двинулся первым, отодвинул кочергой ещё тлеющие угли и достал наполовину обгоревший свиток. Передал Каэлину.

Тот развернул его, быстро пробежал глазами – и лицо у него стало настолько ледяным, что мне самой стало не по себе.

– Что там? – спросила я.

Он помедлил всего секунду. Потом отдал лист мне.

Текст уцелел не полностью, но главное было читаемо:

«…при пробуждении отклика у второй носительницы не допускать полного соединения с супругом до стабилизации линии. В противном случае сила может перейти не под контроль рода, а в парный узел, где главной станет женщина…»

Я замерла.

Дальше:

«…при подтверждении такого исхода разлучить пару немедленно. Иначе мужской носитель перестанет быть точкой власти.»

Я подняла глаза на Эйрина.

Вот почему ему был нужен не просто брак. И вот почему после вспышки печати всё стало опаснее. Потому что что-то пошло не так не только для меня – для Каэлина тоже. Связь грозила стать не подчинением женщины дому, а чем-то парным. Живым. Непредсказуемым. И это ломало саму схему.

Эйрин увидел, что я поняла.

– Теперь ты начинаешь видеть масштаб, – сказал он тихо. – Дело уже не в том, нравится тебе это или нет. Вы оба стали частью узла, который не должен был сложиться именно так.

Я медленно перевела взгляд на Каэлина.

Он смотрел не на бумагу. На меня.

И в этот раз в его взгляде впервые не было ни тени прежней ненависти. Только жёсткое, почти опасное осознание.

Если это правда, то нас уже не просто женили.

Нас связали так, что дому это стало невыгодно.

А значит, с этой минуты главной угрозой мы стали уже не друг для друга.

А вместе.

Глава 14. Муж, который привык не верить

После этих слов в комнате будто стало меньше воздуха.

Я всё ещё держала в руках обгоревший лист, а внутри уже слишком ясно складывалось то, что раньше казалось только угрозой из чужих писем. Если сила действительно может перейти в парный узел, где главной станет женщина, то Эйрин боялся не просто меня. Он боялся нас двоих вместе. Того, что его старая схема – покорная невеста, нужная кровь, дом как хозяин – сломается именно на сыне.

Каэлин протянул руку и забрал у меня лист. Осторожно, но быстро. Как будто не хотел, чтобы я держала эту вещь слишком долго.

– Разлучить пару немедленно, – произнёс он глухо. – Значит, вы и это предусмотрели.

Эйрин смотрел на него спокойно.

– Не я. Те, кто составлял первичные записи о клятве.

– А вы просто с готовностью продолжили.

– Я продолжил то, что удерживало север от распада.

– Нет, – резко сказал Каэлин. – Вы продолжили то, что делало вас хозяином чужих судеб.

Эйрин шагнул из-за стола и остановился напротив сына. Они стояли так близко, что по комнате словно прошла невидимая линия – старая и новая власть, один и тот же род, две воли, которые уже не могли существовать под одной крышей как раньше.

– Ты говоришь так, будто уже победил, – тихо произнёс Эйрин. – А на деле даже не знаешь, сможешь ли удержать её, когда отклик пойдёт глубже.

Я подняла голову.

– Меня не нужно удерживать.

Он перевёл взгляд на меня.

– Все вы так говорите до первой настоящей волны.

Слова ударили слишком точно. Потому что первая настоящая волна уже была – в нижнем доме, когда через камень и кровь ко мне пришла память первой жены. И я не знала, что будет со второй, третьей или десятой.

Каэлин заметил, как на секунду дрогнуло моё лицо, и сразу встал чуть ближе. Не загораживая. Просто сместившись так, что Эйрин это тоже увидел.

– Хватит, – сказал он.

Эйрин прищурился.

– Вот как? Уже начал становиться щитом?

– Я начал видеть, что вы делали с теми, кого должны были защищать.

– Защищать? – в голосе отца впервые прозвучало настоящее раздражение. – Я растил тебя не для красивых слов. Дом Арденов никогда не держался на нежности. Только на тех, кто умеет принимать цену.

– А я, видимо, наконец понял, что цена была назначена не тем людям.

Повисла тишина. Очень тяжёлая. И я вдруг ясно почувствовала: это не просто спор. Каэлин говорит с ним так впервые. Не как сын, который всё ещё ждёт разрешения от сильного отца. А как мужчина, который уже переступил внутреннюю черту и теперь сам решает, что считать долгом.

Тарвис тоже это видел. Его лицо стало каменным.

– Милорд, – тихо сказал он, – бумаги надо забирать. Всё. Сейчас.

Эйрин усмехнулся.

– Забирайте. Я уже давно не храню главного в папках.

– А где храните? – спросила я.

Он посмотрел прямо на меня.

– В памяти тех, кто понимает, что север нельзя перестроить разговорами о справедливости.

– Значит, вы плохо меня слушали, – ответила я. – Я не собираюсь говорить с севером о справедливости. Я собираюсь не дать ему больше жрать женщин ради вашей власти.

На этот раз он не улыбнулся. И я поняла: вот теперь задело по-настоящему.

Один из людей Каэлина начал быстро складывать в мешок папки, тетради и свитки со стола и полок. Тарвис сам проверил второй шкаф. Нашёл ещё металлическую шкатулку, старый реестр и маленький кожаный футляр с печатями. Эйрин не мешал. Просто стоял и смотрел, как из его рук уходит часть старого устройства дома. Слишком спокойно. И именно это было опаснее всего.

– Он что-то недоговаривает, – сказала я тихо, не сводя глаз с Эйрина.

Каэлин ответил так же тихо:

– Разумеется.

– И знает больше о том, что будет со мной.

– Знает.

– И вас это не тревожит?

Он посмотрел на меня резко.

– Меня тревожит всё с того момента, как я увидел эту печать на твоей руке.

Впервые он сказал это так прямо.

Я не успела ответить.

Потому что брачный знак под рукавом вдруг снова ожил. Не так резко, как раньше. Сначала – тяжёлым теплом. Потом – пульсом, идущим прямо в ладонь. Я сжала пальцы, но было поздно. Камень на шее тоже нагрелся.

Эйрин увидел это мгновенно.

– Вот, – сказал он почти удовлетворённо. – Начинается.

Каэлин повернулся ко мне всем телом.

– Что чувствуешь?

– Тепло… нет, не только… будто что-то тянет, – выдохнула я. – Куда-то вниз. Внутрь.

Сорена здесь не было, и от этого стало хуже. Никто не объяснял, что норма, а что уже опасность. Только Эйрин стоял с таким выражением лица, будто ждал именно этой минуты.

– Не слушайте его, – сказал Тарвис. – Уходим.

Но я уже чувствовала другое.

Не видение. Зов.

Странный, глухой, идущий будто не из комнаты, а из-под пола, из камня самого дома. Сила, память, клятва – не знаю, как назвать. Только она была реальной. И становилась сильнее.

– Здесь что-то есть, – сказала я. – Ниже.

Эйрин медленно склонил голову.

– Разумеется.

– Что под домом? – резко спросил Каэлин.

Отец не ответил сразу.

– Старое хранилище клятвы, – произнёс он наконец. – Место, где фиксировали первичный союз. Я не собирался вести вас туда так рано.

– Но теперь рады? – спросила я сквозь сжатые зубы.

– Теперь это уже не вопрос моей радости.

Каэлин шагнул к нему вплотную.

– Ведите.

– Нет.

– Что?

– Если она войдёт туда сейчас без подготовки, отклик может стать необратимым.

У меня внутри всё сжалось ещё сильнее.

– Что значит необратимым?

Эйрин посмотрел на меня спокойно.

– Это значит, что после этого вы уже не сможете делать вид, будто брак – просто бумага и кольцо. Узел закрепится глубже.

Я перевела взгляд на Каэлина. Он уже понял то же, что и я: нас снова пытаются поставить перед выбором, в котором оба варианта чужие и оба выгодны не нам.

– Значит, вы поэтому ждали? – спросил он. – Чтобы довести её до порога и заставить сделать шаг в нужное вам место?

– Я ждал, чтобы увидеть, какой именно ответ даст печать, – сказал Эйрин. – Теперь вижу.

– И что видите? – спросила я.

Он сделал маленькую паузу, почти наслаждаясь ею.

– Что ты опаснее, чем я рассчитывал. И что мой сын уже слишком быстро начал смотреть на тебя не как на обязанность.

Тишина в комнате стала невыносимо плотной.

Тарвис отвернулся к окну. Один из всадников сделал вид, что занят ремнём на мешке. А у меня внутри всё резко и зло дёрнулось. Не от смущения. Оттого, что Эйрин вообще решил иметь право произносить это вслух.

Каэлин заговорил первым. Очень тихо. И от этого страшнее:

– Ещё раз попробуете судить, как я смотрю на собственную жену, и дальше вы будете говорить уже не со мной, а с людьми, которые закрепят на вас цепи.

Эйрин не отступил.

– Вот об этом я и говорю. Ты уже внутри узла глубже, чем должен был.

– А вы уже слишком давно внутри своей мерзости, чтобы отличать одно от другого.

Я видела, как у Каэлина дрожит напряжение в руках. Не слабость. Усилие сдержаться и не снести отца прямо сейчас. И почему-то именно в этот момент поняла о нём одну очень простую вещь.

Он привык не верить.

Не только мне. Не только дому. Вообще никому.

Потому что так вырос. Среди недосказанности, контроля, старой власти и мужчин, которые называли насилие порядком. И сейчас ему приходится не просто искать правду. Ему приходится ломать способ собственного существования.

Наверное, именно поэтому он так долго цеплялся за холод.

– Каэлин, – сказала я негромко.

Он не сводил глаз с отца.

– Что?

– Посмотрите на меня.

Он повернул голову не сразу. Но всё-таки повернул.

– Это не ваша ошибка, – сказала я тихо, чтобы слышал в первую очередь он. – То, что вы не знали всё раньше.

Лицо у него осталось каменным. Но в глазах на миг мелькнуло что-то живое. И очень уставшее.

– Не сейчас, – ответил он так же тихо.

– Именно сейчас, – сказала я. – Потому что он этого и хочет. Чтобы вы сорвались либо в ярость, либо в вину.

Эйрин, конечно, услышал. И усмехнулся.

– Вот она уже и направляет тебя.

– Нет, – сказала я, не оборачиваясь к нему. – Просто в этой комнате кто-то должен уметь думать без вашей заразы.

Каэлин медленно выдохнул. Потом отступил на полшага от отца. Этого хватило. Напряжение не исчезло, но стало управляемым.

– Хорошо, – сказал он уже ровнее. – Тогда иначе. Вы либо прямо сейчас показываете вход в хранилище клятвы, либо я забираю все бумаги, вас самого, вашего писаря и к утру переворачиваю каждую каменную плиту в этом доме. Вы меня знаете. Я сделаю это.

Эйрин смотрел долго. Очень долго. Потом всё же ответил:

– Вход под часовней. Но не здесь. У главной северной резиденции.

Я резко нахмурилась.

– Вы лжёте. Я чувствую отклик здесь.

Он перевёл на меня взгляд.

– Потому что здесь хранится промежуточный узел. Рабочая комната, не сердце.

– Значит, под домом всё же есть что-то, – отрезала я.

Каэлин тоже уловил.

– Где?

Эйрин промолчал.

Тарвис, до этого молчавший, вдруг подошёл к камину и ногой отодвинул тяжёлый ковёр. Под ним, у самой стены, виднелась железная пластина, врезанная в камень.

– Нашёл, – сказал он мрачно.

На этот раз Эйрин впервые за всё время по-настоящему изменился в лице. Совсем немного. Но мне хватило. Значит, это было то, что он не хотел показывать.

Каэлин повернулся к одному из своих людей.

– Лом.

Через полминуты железная пластина уже поддалась. Под ней оказался узкий спуск вниз – каменные ступени, влажный тёмный воздух, запах старой воды и металла.

Зов под моей кожей стал сильнее.

Я шагнула ближе к отверстию и сразу почувствовала: да. Здесь. Что-то старое. Тяжёлое. Женское. И очень долго запертое.

– Туда я иду первой, – сказала я.

– Нет, – одновременно ответили Каэлин и Тарвис.

Я даже не удивилась.

– Я чувствую отклик. Вы – нет.

– Именно поэтому ты не идёшь первой, – отрезал Каэлин. – Если там ловушка, бьёт она по тебе.

– А если там память, тогда без меня вы увидите только камни.

– Значит, пойдём вместе, – сказал он.

Я подняла глаза.

– Вместе?

– Да. На этот раз – вместе. Хватит уже, чтобы тебя кто-то вёл одну в темноту.

Эйрин очень тихо усмехнулся.

– Вот и закрепляется узел.

Но сейчас мне было всё равно, что он увидел.

Потому что Каэлин сказал это не как хозяин. Не как тюремщик. Не как человек, которому просто велено следить за опасной женой.

Он сказал это как мужчина, который наконец выбрал сторону.

И этой стороной больше не был его отец.

Глава 15. Охота в белом лесу

Спуск был узким и сырым. Каменные ступени уходили вниз под дом так, будто не в подвал, а в чью-то проглоченную тайну. Каэлин шёл первым. Я – сразу за ним. За моей спиной – Тарвис и один из людей. Эйрина оставили наверху под стражей, но я кожей чувствовала: даже скованный, он всё ещё опасен. Такие люди умеют действовать через стены, молчание и уже подготовленных исполнителей.

Чем ниже мы спускались, тем сильнее становился отклик под кожей. Не боль. Не жар. Что-то хуже – узнавание. Будто место под нами было давно мёртвым, но именно теперь решило открыть глаза.

Внизу оказалась круглая каменная комната. Низкий свод, металлические кольца в стенах, потемневший от времени стол, ниша с задвинутыми ящиками и круг на полу – тот самый узор, который я видела в видении у первой жены Эйрина. Только сейчас он был не из соли, а из врезанного в камень тёмного металла. Клятва. Узел. Рабочее место для того, что они называли священным союзом, а на деле было ловушкой.

Я остановилась у самого края круга и резко вдохнула.

Женские голоса.

Не вслух. Внутри.

Они не говорили словами. Скорее, вспыхивали следами – страх, боль, ярость, чья-то попытка вырваться, чья-то обречённость. Слишком много. Слишком долго. Будто в этот камень годами вдавливали не только силу, но и память тех, кого он ломал.

– Не заходи в круг, – резко сказал Каэлин.

– Я и не собиралась.

– Собиралась, – отрезал он, даже не оборачиваясь. – По лицу видно.

Я хотела огрызнуться, но в этот момент заметила нишу в стене. Один из ящиков был закрыт не до конца. Не временем – рукой. Совсем недавно.

– Там, – сказала я.

Тарвис подошёл, выдвинул ящик до конца и замер.

Внутри лежали женские вещи. Ленты. Обрывки писем. Флакончики. Кулоны. Несколько колец. Маленький башмачок ребёнка, пожелтевший от времени. И медальон с миниатюрным портретом женщины, которую я никогда не видела, но сразу поняла – первая жена Эйрина.

– Господи… – выдохнул Тарвис.

– Не господи, – сказала я тихо. – Учёт трофеев.

Каэлин подошёл ближе, посмотрел на ящик и очень медленно сжал руку в кулак.

– Он всё хранил, – произнёс он глухо.

– Не он один, – ответил Тарвис. – Тут вещи как минимум трёх женщин. Может, больше.

Меня пробрал холод. Значит, речь шла не о двух невестах. И даже не о конкретных браках. Это место использовали много лет. Для проб. Для проверок. Для женщин, о которых, возможно, никто уже и не вспоминал вслух.

Я присела рядом с ящиком и осторожно перебрала вещи. Под лентами и письмами лежал тонкий свёрток в промасленной ткани. Я развернула его. Внутри оказался журнал. Не такой официальный, как тетрадь Эйрина. Более личный. Почерк был другим – нервным, но чётким.

– Читайте, – сказал Каэлин.

Я открыла на первой попавшейся странице.

«Третья проверка. Отклик слабый. Женщина плачет, клянётся, что ничего не чувствует. Эйрин велел усилить настой. После обряда два дня не говорит, потом отправлена к родне как больная.»

Я перевернула страницу.

«Седьмая. Линия ближе, но печать не держит. Вспышка краткая. Лорд в ярости.»

Ещё.

«Севейна умнее, чем нужно. Слишком рано заметила повторяемость. Мирэну приставили рядом, чтобы склонить к отказу без шума. Если не сработает – использовать галерею.»

Я застыла.

– Что там? – спросил Каэлин.

Я подняла глаза.

– Галерея была не случайностью. Это был заранее предусмотренный сценарий.

Он выхватил у меня журнал и сам прочёл. Лицо стало жёстким до пугающего предела.

– Значит, они собирались опозорить её в любом случае, – сказал Тарвис. – Либо запугать до отказа, либо сломать через скандал, а потом всё равно довести до брака.

– Да, – тихо сказала я. – Только они не учли, что на алтарь дойдёт уже не та Элинария, которую рассчитывали получить.

Каэлин резко перевёл взгляд на меня. Секунда. Две. Он услышал. Снова. Но теперь в его лице было не подозрение. Только память о том, что я уже говорила странные вещи и слишком часто оказывалась права там, где обычная женщина просто не могла знать.

Он ничего не сказал.

Это было, пожалуй, страшнее любого вопроса.

Я протянула руку к следующей странице – и в этот момент сверху глухо ударило. Потом ещё раз. Потом послышался крик.

Все одновременно вскинули головы.

– Наверху! – рявкнул Тарвис.

Каэлин уже тянул меня за локоть к лестнице.

– Быстро.

Мы вылетели наверх почти бегом.

В кабинете было пусто.

Один из людей Каэлина лежал у стены без сознания, второй пытался подняться, зажимая кровоточащий висок. Окно было распахнуто. Холодный воздух рвал шторы.

– Эйрин? – резко бросил Каэлин.

– Ушёл… – прохрипел стражник. – Не один… снаружи были ещё люди…

Тарвис выругался так, что стены будто стали грязнее.

Каэлин подскочил к окну, выглянул наружу.

– Лошади. След к лесу.

Я шагнула к нему и увидела сама: от дома вниз по белёсой от инея поляне уходили несколько всадников. Лес впереди был светлым от раннего снега, и движение между деревьями ещё можно было поймать взглядом.

Белый лес.

Охота началась не как развлечение. Как погоня.

– Он уходит к озеру? – спросила я.

– Нет. К северному перевалу, – отрезал Тарвис. – Если прорвётся туда, дальше его будут прикрывать уже свои люди.

Каэлин не колебался ни секунды.

– По коням.

Он развернулся ко мне.

– Ты остаёшься—

– Нет.

– Элинария.

– Если он увозит бумаги или знает, как разорвать узел между нами, я еду. Даже не тратьте время.

В другое время он бы спорил дольше. Сейчас только зло выдохнул:

– Рядом со мной. Всё время.

– Да.

Мы нагнали их у кромки белого леса.

Снег был не глубокий, но плотный, вчерашний, припорошенный новым инеем. Между тёмными стволами всё казалось резче – дыхание лошадей, хруст под копытами, чужие фигуры впереди. Эйрин знал местность. Он уходил не по дороге, а через старую охотничью просеку, где можно было свернуть к перевалу или спрятаться в складках оврага.

Каэлин шёл первым. Я держалась за ним, как он велел, но сердце колотилось так, будто само рвалось вперёд. Сзади Тарвис подгонял остальных.

– Левее! – крикнул один из всадников. – Двое уходят к ручью!

– Не брать мелких! – рявкнул Каэлин. – Мне нужен Эйрин!

И тут начались стрелы.

Первая ударила в дерево справа от меня с сухим треском. Вторая прошла над плечом Тарвиса. Лес, который секунду назад казался просто бледным, вдруг стал полем засады.

– Вниз! – крикнул Каэлин.

Я пригнулась к шее лошади почти инстинктивно. Ещё стрела. Ещё. Кто-то впереди вскрикнул. Один из наших сорвался с седла в снег.

– Слева на гряде! – заорал Тарвис.

Эйрин подготовил отход.

Конечно. Он никогда не ставил на один выход.

Каэлин резко свернул коня между деревьями, уходя от прямой линии обстрела. Я за ним. Лошадь скользнула на мёрзлом корне, сердце ухнуло, но удержалась.

– Ты цела? – бросил он через плечо.

– Пока да!

– Не геройствуй!

– Поздно советовать!

Впереди между стволами мелькнул тёмный плащ. Не один из наших. Высокий всадник на сером коне. Эйрин. Даже издалека я узнала эту посадку – слишком уверенную, слишком неторопливую для беглеца. Он не просто удирал. Он уводил нас туда, где ему было выгоднее.

– Он тянет к оврагу! – крикнул Тарвис. – Там нас можно зажать!

Каэлин понял это одновременно с ним. Натянул поводья, разворачивая коня наискось, чтобы срезать угол. Я тоже повернула следом – и именно в этот момент справа из-за стволов вылетел ещё один всадник.

Слишком близко.

Удар пришёлся по моему плечу – не клинком, рукоятью. Меня качнуло в седле, поводья выскользнули. Лошадь вскинулась. На секунду мир ушёл вбок: снег, деревья, небо.

Я бы упала.

Но Каэлин успел.

Он резко отпустил поводья одной рукой, схватил меня за плащ у самого ворота и почти рванул на себя, удерживая в седле. Его конь в этот момент налетел на моего боком, оба животные захрипели, снег взлетел под копытами.

– Держись! – рявкнул он.

Я вцепилась в седло снова, выровнялась, и в этот же миг он выбил нападавшего ударом эфеса прямо в лицо. Тот слетел с коня в снег.

Всё произошло за секунды. Но мне их хватило.

Если бы он не дёрнул меня на себя, я бы ушла под копыта.

Каэлин развернул лошадь, подрезая второму нападавшему путь. Тот успел только выругаться, прежде чем Тарвис врезался в него сбоку.

– Жива? – снова бросил Каэлин.

– Да.

– Тогда назад!

– Нет! Эйрин там!

– Я вижу!

Он злился уже не на меня. На весь этот лес, на стрелы, на то, что ему приходится одновременно догонять отца и спасать женщину, которую сам ещё недавно считал почти приговором.

Впереди снова мелькнул серый конь. Эйрин был уже у края оврага, где лес редел. Если сейчас уйдёт вниз, дальше действительно разорвёт следы и исчезнет.

И в этот момент брачный знак под рукавом вспыхнул.

Резко. Как сигнал.

Я задохнулась, но видение не накрыло полностью. Только направление. Ощущение. Не словами, а телом:не вперёд, вправо.

– Каэлин! – крикнула я. – Не к оврагу! Он свернёт вправо, к каменному мосту!

– Что?

– Я знаю!

– Откуда?!

– Потом!

Он выругался, но повернул. Не потому, что доверился целиком. Потому что времени на сомнение уже не было, а я слишком много раз за этот день попадала точно.

Мы срезали через сосновую полосу и вылетели к узкому каменному мосту через замёрзший ручей как раз в тот момент, когда Эйрин показался с другой стороны.

Он тоже нас увидел.

На этот раз удивление всё же мелькнуло у него в лице.

Каэлин вырвался вперёд.

– Стой!

Эйрин не остановился. Вместо этого выхватил короткий пистоль – старого образца, однозарядный – и направил не в сына.

В меня.

Я даже не успела понять, как осознала это.

Но Каэлин понял раньше.

Он резко выбросил коня между нами, одновременно разворачивая его боком. Выстрел ударил оглушительно в утренней тишине. Лошадь под ним дёрнулась, заржала. Каэлин тоже качнулся в седле.

Мир на секунду стал белым.

– Нет! – вырвалось у меня.

Эйрин, воспользовавшись этим, рванул коня к мосту. Но в тот же миг один из наших всадников влетел ему наперерез. Лошади столкнулись, оба всадника полетели в снег.

Я уже не смотрела на них.

Только на Каэлина.

Он удержался в седле. Не упал. Но держался слишком прямо, слишком жёстко – так держатся, когда не хотят показать боль.

Я подскочила к нему.

– Куда?

– Не в грудь, – процедил он. – Плечо.

Снег под копытом его коня темнел.

Во мне поднялось что-то холодное и яростное одновременно.

Эйрин всё ещё жил. Всё ещё двигался. Всё ещё пытался встать из снега, пока Тарвис и двое людей прижимали его к земле.

Каэлин спас меня второй раз за это утро.

На этот раз – от выстрела родного отца.