Текст книги "Попаданка в тело опозоренной невесты (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава 30. Человек, знавший прежнюю Элинарию

Из Зимнего зала мы вышли не в тишину, а в ту особую гулкую пустоту, которая бывает после большого удара. Дом ещё стоял. Люди ещё дышали. Но старая внутренняя ложь уже треснула, и теперь даже камень будто прислушивался, куда пойдёт следующий звук.

Каэлин не отпустил мой локоть, пока мы не свернули в северный коридор. Только там убрал руку, очень медленно, как будто сам заметил это движение слишком поздно.

– Ты права, – сказал он.

– В чём именно? Сегодня было много неприятной правды.

– В том, что логика двора уже вошла в дом. Они начали искать, кого отдать первым.

– И, конечно, это снова женщина, – сказала я.

– Да.

Он не пытался смягчить.

Именно поэтому я сейчас верила ему больше, чем любым красивым обещаниям.

Тарвис догнал нас через полминуты. За ним шла Нора, бледная, но уже собранная. У неё в руках был сложенный лист.

– Милорд, – сказал Тарвис, – у нас ещё один подарок на ночь.

– Если это не новый труп, уже хорошо, – сухо ответил Каэлин.

– Пока нет. Зато есть человек, который сам пришёл к внешней стражи после вашего выхода из зала. Требует встречи с леди Элинарией. Говорит, что знал её прежнюю. И что если вы уедете ко двору, не поговорив с ним, половина правды умрёт вместе с его молчанием.

У меня внутри всё резко насторожилось.

– Кто? – спросила я.

Тарвис протянул лист Каэлину.

– Подписался как Лорен Астен.

Мы с Каэлином переглянулись.

Лорд Астен.

Тот самый мужчина, который нашёл Элинарию в галерее. Слишком красивый, слишком удобный для сплетен, слишком близко оказавшийся к скандалу в нужный момент. До сих пор он был частью картины, но не центром. А теперь сам идёт к нам ночью, после открытого удара по роду.

– Он пьян? – спросил Каэлин.

– Нет, – ответил Тарвис. – И, к сожалению, выглядит человеком, который наконец решил жить недолго, но честно.

Я коротко выдохнула.

– Значит, пустите.

– Нет, – сразу сказал Каэлин.

– Значит, пустите, – повторила я.

Он перевёл взгляд на меня.

– Ты заметила, как часто это работает только потому, что я сегодня слишком устал спорить?

– Да. И пользуюсь этим без стыда.

Угол его рта дёрнулся очень кратко. Потом он стал снова серьёзным.

– В малую северную гостиную, – сказал он Тарвису. – Двое у дверей. Проверить на оружие. И если он начнёт юлить, я его сам выкину в снег.

– С радостью помогу, – буркнул Тарвис и ушёл.

Малая северная гостиная была одной из немногих комнат, где в эту ночь ещё можно было дышать. Небольшой огонь в камине. Тёмные стены. Два кресла. Узкий стол. Никакой парадности. Слишком поздний час для красивых декораций.

Астен уже ждал.

Без плаща, но в дорожном костюме, словно до последней минуты не знал, бежать ему или всё же остаться. Лицо у него было измученное сильнее обычного, под глазами – тень бессонницы, а в руках он держал не бокал и не перчатки, а женский платок.

Не мой.

Элинарии.

Я поняла это сразу, как только увидела вышитую на углу тонкую серебряную ветвь.

– Вы хотели говорить, – сказал Каэлин вместо приветствия. – Говорите.

Астен встал. Поклонился мне первым, потом Каэлину. И уже в этом было что-то неправильное. Не светское. Скорее, последнее усилие держаться за форму, пока внутри всё рвётся.

– Я действительно знал леди Элинарию, – сказал он. – Но не так, как обо мне думали.

– Это вы уже говорили, – холодно ответил Каэлин. – Хотелось бы чего-то полезнее.

Астен посмотрел на него спокойно.

– Тогда полезное. Я был тем человеком, к которому Севейна однажды пыталась обратиться через посредника. И позже – тем, кому Элинария собиралась передать письмо в ночь перед свадьбой.

У меня внутри всё замерло.

– Какое письмо? – спросила я.

Он перевёл взгляд на меня. И на секунду в его лице мелькнуло то самое сложное чувство, с которым смотрят на человека, очень похожего на прежнего, но всё же уже не того.

– То самое, которое вы не успели прочесть, миледи. В нём была копия внутренней заметки о вас. О вашей линии. И короткая запись Севейны о том, что «следующей станет девочка с глазами Мареллы».

Значит, письмо существовало. Настоящее. Не только в памяти Элинарии. И Астен знал о нём с самого начала.

Каэлин заметил то же.

– Почему вы молчали? – спросил он так тихо, что это звучало хуже окрика.

Астен не отвёл глаз.

– Потому что в ту ночь я опоздал. Когда пришёл в галерею, Элинария уже была под настойкой и едва держалась. А через минуту появилась Мирэна с людьми. Потом всё пошло слишком быстро. Наутро я понял, что если заговорю без доказательства, меня просто объявят ещё одним её любовником и полезным идиотом. Я не горжусь этим. Но это правда.

– Вы спасали себя, – сказала я.

– Да.

– А не её.

– Да.

Он не оправдывался. И это, пожалуй, единственное удержало меня от ненависти в ту же секунду.

Каэлин сделал шаг вперёд.

– Где письмо?

Астен посмотрел на платок в своей руке, как будто только сейчас вспомнил, что всё ещё держит его.

– Сгорело не всё, – сказал он. – В ночь скандала я успел забрать часть из камина в восточной галерее. Думал, что там личная записка. Потом понял, что это копия. Я хранил обрывки у себя. До сегодняшнего вечера.

Он вынул из внутреннего кармана сложенный пакет.

Тарвис, вошедший как раз в эту секунду, тут же шагнул ближе.

– Милорд.

Каэлин взял пакет сам. Развернул.

Внутри были три обгоревших куска бумаги. На первом – строки, местами съеденные огнём, но всё ещё читаемые.

«…перспективна при взрослении, склонна к уступчивости, материнское влияние пригодно для удержания…»

Я сжала зубы.

Второй обрывок содержал совсем немного:

«…если сын не проявит достаточной жёсткости, потребуется внешнее воздействие через боковую хранительницу…»

Боковая хранительница.

Мирэна.

Третья часть была самой ценной. Там шёл кусок другой руки – явно не сухой заметки, а живой записи:

«Если ты читаешь это и всё ещё думаешь, что жених знает, – нет. Его держат в неведении не меньше, чем нас в страхе. Но если в нём осталось хоть что-то кроме отцовского холода, он однажды должен увидеть, что мы были не невестами, а доказательством чужой одержимости.»

Я медленно подняла глаза.

– Севейна, – тихо сказала я.

Астен кивнул.

– Да.

Каэлин смотрел на обрывок слишком долго. Лицо у него стало почти непроницаемым, но я уже научилась видеть и под этим.

Ему было больно.

Не потому, что о нём написали плохо. Потому, что написали правду о том, как его использовали. И о том, что даже Севейна – женщина, которую он почти не знал – поняла его положение яснее, чем он сам.

– Почему вы пришли с этим только сегодня? – спросила я.

Астен провёл рукой по лицу.

– Потому что сегодня я услышал в зале достаточно, чтобы понять: вы уже дошли до дна. А значит, мои полуправды больше не спасают даже меня. И ещё… – он чуть запнулся, – потому что леди Элинария в ночь галереи, прежде чем совсем потерять силы, успела сказать мне одну фразу. Я всё это время не знал, кому её отдать. А теперь, кажется, знаю.

Тишина сжалась в точку.

– Говорите, – сказал Каэлин.

Астен посмотрел не на него.

На меня.

– Она сказала: «Если он однажды увидит во мне не позор, а человека, значит, всё было не зря». Тогда я решил, что речь о каком-то другом мужчине. Теперь понимаю, что, скорее всего, о нём.

Я ничего не сказала.

Не смогла.

Потому что эти слова, сказанные настоящей Элинарией, ударили по нам обоим разом. По нему – виной. По мне – тем, что теперь я стою на месте женщины, которая успела надеяться на слишком позднее человеческое зрение.

Каэлин отвёл взгляд первым. Потом очень спокойно спросил:

– Это всё?

– Нет, – ответил Астен.

Конечно.

Слишком мало было бы для такой ночи.

– Есть ещё имя, – сказал он. – Человек, который до свадьбы трижды искал встречи с Элинарией через слуг, а после скандала исчез из замка до сегодняшнего дня. Я узнал об этом только позже, когда начал проверять, кто крутился у галереи в ту ночь.

– Кто? – спросил Тарвис.

– Канцелярист из внутреннего свода. Молодой, но допущенный к реестрам. Риан Белтер. Он служил не прямо Эйрину. Скорее… той части дома, которая шла рядом с печатью и отчётами.

Я сразу почувствовала, как всё внутри щёлкнуло.

Не главные фигуры.

Связной.

Тот, кто носил письма, копировал записи, мог увести ларец, передать заметку, появляться там, где не замечают старших.

– Он жив? – спросила я.

Астен мрачно усмехнулся.

– Если да, то только потому, что умеет быть никем. Но если искать, искать надо в канцелярском крыле и у старых переписных комнат под южной лестницей. Такие не бегут к воротам. Они прячутся среди бумаг.

Тарвис коротко кивнул.

– Уже полезно.

Каэлин сложил обрывки обратно в пакет.

– Вы останетесь в замке под охраной.

Астен не спорил.

– Я это заслужил.

– Это не про заслуги. Это про то, что слишком многие захотят, чтобы вы замолчали до двора.

Я заметила, как Астен посмотрел на него после этих слов. Не как на соперника. Не как на лорда. Как на человека, который наконец начал видеть всю доску.

– Есть ещё одно, – тихо сказал он. – В ночь галереи Элинария не боялась вас. Это было самое странное. Она боялась дома, Мирэны, письма, того, что не успеет. Но не вас. Даже тогда.

Слова легли прямо между нами.

Тонко. Тяжело. Невыносимо честно.

Каэлин ничего не ответил. Но я почувствовала, как внутри него снова отозвалась та же боль, что раньше – только глубже.

Потому что его всю жизнь учили, что страх перед ним удобен, полезен и даже правилен. А теперь выяснялось: одна женщина шла к нему сквозь ловушку именно потому, что почему-то всё ещё не боялась его так, как должна была.

И это тоже было частью правды, за которую убивают.

Когда Астена увели под охрану, в комнате стало тихо.

Очень.

Я смотрела на стол. На обгоревшие клочки. На платок Элинарии. На пакет с вызовом, который по-прежнему лежал рядом. И вдруг поняла, что вся эта ночь почему-то всё меньше выглядит как хаотичная череда ударов. Скорее, как жёсткая последовательность шагов, в которой нас всё время подталкивают к одному: либо мы соберём правду полностью и выйдем с ней к двору, либо будем разорваны по частям раньше.

– Вы опять молчите слишком тяжело, – сказала я наконец.

Каэлин стоял у камина. Спиной ко мне.

– Я думаю, – ответил он.

– Об Элинарии?

Он медленно повернулся.

– Да. И о том, сколько женщин в этом доме успели понять обо мне больше, чем я сам.

Я молчала. Он тоже.

Потом он подошёл ближе, взял платок со стола и очень аккуратно разгладил его пальцами, будто это не ткань, а чужой след, который он не имеет права смять.

– Я не могу исправить то, что с ней случилось, – сказал он тихо. – И не могу сделать вид, что её слова ничего не меняют. Но я могу не повторить ту же слепоту с тобой.

Я подняла на него взгляд.

– Это обещание?

– Да.

– Тогда держите его крепче, чем ваш род держал клятвы.

Уголок его рта дрогнул. И вдруг я поняла, как мы оба устали от того, что всё важное между нами случается только на фоне крови, тайников, покушений и чужих мёртвых невест.

– Риан Белтер, – сказал Тарвис, входя без стука. – Если хотите его брать, то сейчас. До рассвета такие крысы либо бегут, либо их сжирают свои же.

Каэлин сразу стал другим. Собранным. Жёстким. Хозяином. Но теперь я уже умела различать: это не холод против меня. Это форма, которую он надевает на мир.

– Идём, – сказал он.

– Да, – ответила я.

И пока мы шли к южной лестнице за человеком, знавшим прежнюю Элинарию лучше, чем следовало бы живому мужчине в этом доме, я уже понимала: до двора мы ещё не добрались.

Но его холодная логика уже научила нас главному.

Слабых там не защищают.

И значит, слабой я туда не поеду.

Глава 31. Ложный любовник

Южная лестница ночью выглядела так, будто сама не хотела, чтобы по ней ходили с живыми намерениями. Узкая, служебная, с низкими сводами и запахом пыли, чернил и старой бумаги. Здесь не водили гостей. Здесь носили реестры, счета, копии писем, приказы, которые потом делали вид, что их никогда не существовало.

Именно поэтому Риан Белтер, если был ещё в замке, прятался где-то здесь.

Тарвис шёл первым. За ним – двое людей. Я, Каэлин и ещё один стражник держались чуть позади. После закрепления у сердца пламени усталость во мне стала другой – не слабой, а тяжёлой, вязкой, как после слишком долгой горячки. Но останавливаться было нельзя. Чем ближе рассвет, тем меньше у нас будет людей, документов и живых языков.

– Под переписными комнатами есть узкая кладовая, – тихо сказал Тарвис. – Если он умён, сидит там. Если глуп – уже дёрнулся к внешнему двору.

– Он не глуп, – сказала я.

Каэлин коротко посмотрел на меня.

– Почему?

– Потому что такие выживают в чужих системах не силой и не смелостью. Незаметностью. Глупые в таких домах долго не живут.

– Справедливо, – буркнул Тарвис.

Мы дошли до коридора, где с обеих сторон шли двери без украшений – канцелярские комнаты, архивные кладовые, переписные столы. Здесь не горело ни одной лампы. Только наш свет. И только наш шум шагов. Слишком тихо. Как всегда перед тем, как выясняется, что не один ты думал прийти первым.

– Здесь, – сказал стражник у крайней двери. – Замок сорван.

Каэлин кивнул. Двое людей заняли стороны. Тарвис сам толкнул дверь.

Внутри было пусто.

Стол, опрокинутый стул, рассыпанные листы, разбитая чернильница. На полу – свежий след от сапога в чернилах и смятая перчатка. В воздухе – запах пота, железа и паники, которая пришла недавно и ушла ещё недавно не успев остыть.

– Чёрт, – тихо сказал Тарвис.

Я вошла следом и сразу увидела, что не так. Бумаги на полу лежали слишком хаотично, но один угол комнаты был слишком чистым. У стены стоял высокий шкаф с открытой нижней створкой. И рядом – след на пыли, как будто что-то тяжёлое недавно вытащили наружу, а потом быстро убрали.

– Он был не один, – сказала я.

Каэлин подошёл ближе.

– Почему?

– Сам себе такой хаос не делают. Это не поиск. Это зачистка. Кто-то пришёл либо за ним, либо за тем, что он хранил.

Тарвис поднял с пола лист.

– Тут одни копии приходных книг. Ничего стоящего.

– Значит, стоящее уже забрали, – ответила я.

У стены вдруг послышался слабый звук. Не шаг. Не скрип. Что-то между хрипом и попыткой втянуть воздух.

Мы все развернулись одновременно.

За большим переписным столом, прижатый к нише, сидел человек. Молодой, худой, в сером камзоле канцеляриста. В полумраке его не было видно сразу, потому что он почти сполз вниз. На боку – кровь. Не смертельная пока, но плохая. Очень плохая.

– Живой, – бросил Тарвис.

Риан Белтер поднял голову. Лицо было серое, глаза мутные, но ум всё ещё цеплялся. И первое, что он сделал, – посмотрел не на лорда. На меня.

Вот так я и поняла: да. Это именно он.

– Поздно, – прохрипел он.

– Для вас, возможно, – холодно сказал Каэлин. – Для меня – ещё нет.

Он шагнул к нему, но я остановила его рукой.

– Подождите.

Каэлин резко повернул голову.

– Что?

– Он меня знает.

Риан слабо усмехнулся.

– Знал… прежнюю.

Я подошла ближе. Осторожно. Не от жалости – от того, что такие люди, даже умирая, умеют врать по привычке.

– Кто вас ранил?

– Те, кому не нравятся… разговорчивые свидетели.

– Имена.

– Не видел. Только плащ… и голос.

Говорил он тяжело, с перерывами, но не путался. Значит, ещё может быть полезен.

Тарвис уже присел рядом, оценивая рану.

– Если быстро перевязать, поживёт.

– Перевязать, – сразу сказал Каэлин.

– Нет, – выдохнул Риан. – Не надо. Тогда просто… дольше умирать.

Тарвис скривился.

– С таким настроем и правда тяжело лечить.

Я присела перед Рианом так, чтобы видеть его лицо.

– Вы были тем самым человеком, который передавал письма Элинарии?

Он моргнул, потом кивнул.

– Иногда.

– По чьему приказу?

– Сначала… ни по чьему. Она сама искала пути. Потом… за мной начали следить.

– Кто?

Он усмехнулся с кровью на губах.

– Все хотят одно имя. А у вас тут целый хор.

Каэлин сделал шаг ближе.

– Тогда начните петь.

Риан перевёл взгляд на него и вдруг сказал очень чётко, несмотря на рану:

– Вы были для неё не любовью. Надеждой на здравый смысл. Вот что смешнее всего.

Повисла тишина.

Мне показалось, я даже слышала, как у Каэлина встал на место ещё один кусок чужой жизни, которую он не успел спасти.

– Не тратьте дыхание на поэзию, – жёстко сказал он. – Говорите по делу.

Риан снова посмотрел на меня.

– Она не любила Астена.

– Я уже знаю, – сказала я.

– И не собиралась бежать с ним. Никогда.

– Тогда зачем были слухи?

Он прикрыл глаза на миг, будто собираясь с остатками сил.

– Потому что… нужен был мужчина… которого удобно ненавидеть. Красивый. Поверхностный. Достаточно близкий, чтобы в него поверили. И достаточно бесполезный, чтобы его потом можно было выставить пустой причиной. Ложный любовник.

Вот оно.

Наконец.

Не просто слух. Конструкция.

– Кто придумал Астена как ложный след? – спросила я быстро.

– Не один человек. Но впервые я увидел это в записке… из бокового круга. Для внутреннего пользования. Там было сказано: «Если прямой компромат не получится, вести через А.» Я тогда думал – через Аделис или архив. Потом понял – через Астена.

– Кто писал записку? – спросил Тарвис.

Риан покачал головой.

– Не подпись. Только метка хранительницы… половина ветви в кружке.

Я быстро посмотрела на Каэлина. Тот тоже понял. Метка внутреннего круга. Не Эйрин лично. Не главный приказ. То самое место, где могли сходиться Ровена, Мирэна, канцеляристы, слуги клятвы и прочие тихие исполнители.

– Значит, Астена использовали как прикрытие, – сказала я. – А настоящий мужчина в галерее был не он.

– Да, – выдохнул Риан. – И даже не один. Сначала её вели письмами. Потом настойкой. Потом ждали там. Один держал. Второй должен был… – он закашлялся, кровь выступила на губах. – Должен был увидеть, как выглядит падшая невеста. Чтобы утром уже все говорили одинаково.

У меня под кожей всё стало ледяным.

Не просто позор. Сцена. Репетиция репутации, которую потом вбрасывают в дом как общую версию.

– Кто должен был увидеть? – тихо спросил Каэлин.

Риан посмотрел прямо на него.

– Вы.

Тишина ударила по комнате так сильно, что я на секунду перестала слышать даже собственное дыхание.

Конечно.

Конечно.

Если бы Каэлин пришёл по нужному письму в нужный момент и увидел бы Элинарию под настойкой, в разорванном платье, в слезах, рядом с мужской тенью, – всё. Дом получил бы не просто слух. Дом получил бы его собственное свидетельство. И тогда вернуть что-то было бы уже почти невозможно.

– Но пришёл Астен, – сказала я.

– Да, – прошептал Риан. – Потому что одно письмо… подменили.

Я резко подалась вперёд.

– Кто?

Он улыбнулся странно, почти с горечью.

– Я.

Все замерли.

– Что? – резко спросил Каэлин.

– Я не собирался никого спасать. Сначала. Просто… увидел тексты. Сопоставил. Понял, что девушку ведут как воронку. И не смог отправить вам тот вариант, который должен был привести вас в галерею на позор. Вместо него переправил копию Астену. Думал, он придёт первым и всё сломает. А получилось… хуже и глупее.

Я смотрела на него и не знала, чего во мне больше – злости или неожиданного уважения к его поздней, жалкой, но всё-таки попытке вмешаться.

– Значит, вы частично сорвали их план, – тихо сказала я.

– Да. И за это… сегодня мне вскрыли бок.

– Кто узнал?

– Не знаю. Но после Зимнего зала стало ясно, что внутренний круг трещит. А когда круг трещит, первыми убирают мелких. Таких, как я.

Тарвис очень мрачно кивнул.

– Это похоже на правду.

Риан потянулся дрожащей рукой к внутреннему карману и вытащил маленькую, почти плоскую пластину из тёмного металла.

– Вот… ещё.

Я взяла осторожно.

На пластине был выгравирован список коротких меток и направлений. Не слова – условные знаки, стрелки, буквы. Но одна строка всё же была написана полностью:

«А – для слуха. К – для власти. Э – для узла. При срыве – вести через двор.»

Я медленно подняла голову.

– Через двор, – повторила я.

Каэлин смотрел на пластину так, будто хотел прожечь её взглядом.

– Значит, у них был запасной план и на случай, если узел выйдет из-под дома, – сказал он.

– Да, – ответил Риан. – Если не удастся удержать женщину внутри рода, её должны были либо выставить нестабильной перед короной, либо отдать двору как угрозу. Тогда дом потерял бы часть силы, но не всё. А вы… – он снова посмотрел на меня, – вы стали бы для столицы тем же, чем для дома. Полезной опасностью.

Вот оно.

Двор, который любит добивать слабых, уже был вписан в их схему заранее. Не как последняя надежда. Как запасной инструмент контроля.

У меня по спине пошёл холод.

– Кто придумал этот выход? – спросила я.

Риан выдохнул и почти беззвучно ответил:

– Не Эйрин. У него слишком местное мышление. Это шло через женщину. Старую. Очень старую. И через внешнего советника при короне. Имени не знаю. Только метку: коронная лилия с надломом.

Мирэна, которая до этого молча стояла у двери, резко побледнела.

– Надломанная лилия… – прошептала она.

Я посмотрела на неё.

– Вы знаете?

Она очень медленно кивнула.

– Да. Это знак частного секретаря королевской следственной палаты. Человека, который занимается делами, слишком грязными для официальных указов. Если вызов уже однажды попал в его поле, значит, при дворе нас действительно не ждёт спасение. Нас ждёт разборка.

Каэлин коротко выдохнул.

– Отлично. Значит, мы едем не за защитой, а на разделочный стол.

– Нет, – сказала я. – Мы едем туда с правдой раньше, чем они успеют собрать её по своей версии.

Он посмотрел на меня – и вот в этом взгляде уже не было ни тени сомнения, что я поеду рядом.

Риан вдруг дёрнулся от боли и сполз ниже по стене. Тарвис выругался.

– Всё. Хватит с него.

– Нет, – резко сказал я. – Ещё один вопрос.

Я снова присела перед ним.

– В ночь галереи. Кто держал Элинарию?

Он открыл глаза с усилием.

– Мужчина в маске. Но с перстнем… не родовым. С внутренней печатью служителей. А голос… молодой. Не Эйрин. Не Сорен. Кто-то из тех, кого вы ещё считаете слишком мелкими для центра.

Я почувствовала, как всё внутри стягивается.

– Кто-то вроде вас?

На этот раз он даже не обиделся.

– Да. Только смелее. И выше по кругу. Смотритель переходов. Тот, кто водил между башней, часовней и архивом. Его звали Марн. Если жив – ищите у западной стены под зимним садом.

Тарвис уже запоминал. Я видела по лицу.

– Всё, – сказал он. – Теперь либо лечим, либо хороним.

Риан криво усмехнулся.

– Хотелось бы в этот раз первый вариант.

– Не привыкайте к везению, – буркнул старик.

Когда его подняли и повели к лекарю, в комнате снова стало тихо.

Но теперь это была другая тишина.

Мы знали главное: Астен был ложным любовником. Галерею готовили как сцену именно для взгляда Каэлина. Письма подменяли. А запасной путь через двор существовал с самого начала.

То есть эта война шла не между ревнивой кузиной, старым лордом и одной невестой.

Она была шире.

Семейный круг уже давно торговал женщинами как инструментом не только внутри дома, но и наружу – если это давало власть.

Я смотрела на обгоревшие листы, на металлическую пластину, на платок Элинарии и понимала: с этого момента у нас больше нет права ехать ко двору просто как разоблачители.

Мы должны ехать как люди, которые знают, что против них уже приготовили версию.

Иначе нас сожрут раньше, чем мы успеем открыть рот.