Текст книги "Попаданка в тело опозоренной невесты (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Глава 7. Первая ночь без покорности

Мы спустились во двор так быстро, что я едва не сбилась с шага на последнем пролёте.

Холодный воздух ударил в лицо. Внизу уже стояла карета с гербом дома Вердэн на дверце, двое слуг затягивали ремни на сундуке, кучер держал поводья, а Мирэна в дорожном плаще как раз сходила с крыльца с тем видом, будто уезжает не бегством, а по прихоти.

Она заметила нас сразу.

И не вздрогнула.

Вот это мне не понравилось больше всего.

Если человек виноват и внезапно видит, как к нему почти бегут разгневанный хозяин дома и его новобрачная, он хотя бы на миг теряет лицо. Мирэна – нет. Значит, либо она невиновна, либо умеет держаться так, что это хуже любой вины.

– Каэлин, – произнесла она с лёгким удивлением, будто мы встретились за завтраком. – Я как раз собиралась оставить для тебя записку. Матушка плохо себя чувствует, и мне нужно вернуться в Вердэн-холл раньше, чем я думала.

– Никто никуда не едет, – сказал он.

Голос был тихим, но кучер тут же отпустил поводья.

Мирэна перевела взгляд на меня.

– Полагаю, это решение пришло тебе в голову не без участия твоей жены.

– Полагаю, ты слишком спешишь, – ответила я раньше Каэлина. – Обычно люди хотя бы дожидаются, когда закончится день свадьбы, прежде чем исчезать после найденного трупа.

Её глаза чуть сузились.

– Осторожнее, Элинария. Сегодня ты и без того сказала больше, чем тебе позволено.

– Вот здесь вы все часто ошибаетесь, – сказала я. – Вам кажется, что позволено только вам.

Тарвис, подошедший следом, остановился чуть в стороне, перекрывая путь к карете с другой стороны. Стражники тоже уже поняли, что дело скверно, и невзначай сдвинулись ближе.

Мирэна заметила это. Конечно, заметила.

– Каэлин, – теперь её голос стал жёстче, – ты действительно собираешься задержать меня в собственном доме своей жены на основании её истерических догадок?

– На основании слишком большого количества совпадений, – ответил он. – И на основании того, что ты была в покоях Элинарии до рассвета.

Это было ударом в лоб. Мирэна не ожидала, что он скажет это при свидетелях.

– Я приходила за настойкой для её матери.

– И заодно проверить, всё ли вывезли? – спросила я.

Вот теперь она посмотрела на меня по-настоящему зло. Без улыбки. Без светской тонкости.

– Ты не понимаешь, во что лезешь.

– Уже понимаю достаточно.

Каэлин вытянул руку.

– Ключи от кареты.

– Ты серьёзно?

– Ключи, Мирэна.

Несколько секунд она держалась. Потом достала связку и вложила ему в ладонь так спокойно, будто сама выбрала этот жест. Но я увидела, как сильно сжаты её пальцы.

– Благодарю, – произнёс он. – До вечера ты останешься в своих покоях.

– Под стражей? – спросила она, и в голосе наконец проступил холод.

– Под моей волей. Разницу ты знаешь.

– А твоя жена? Она тоже под твоей волей? Или уже шепчет тебе, в кого стрелять первым?

Это было сказано специально. Чтобы ударить его. Меня. Нас обоих разом.

Я открыла рот, но Каэлин заговорил раньше:

– Моя жена сегодня уже показала больше выдержки, чем половина этого двора. Не вынуждай меня сравнивать дальше.

У меня внутри что-то резко дёрнулось.

Не защита. Не нежность. Но публично сказанное слово, которое ставило меня не ниже. И Мирэна это услышала тоже.

Она побледнела едва заметно.

– Значит, вот как.

– Значит, ты останешься, – отрезал он. – Тарвис.

– Да, милорд.

– Двое у дверей её комнаты. Без моего приказа – никого. И проверь багаж.

Мирэна шагнула вперёд.

– Ты не имеешь права.

– В этом доме – имею.

Она резко повернулась ко мне.

– Ты очень пожалеешь, что встала между мной и тем, что тебя не касается.

– А вы очень нервничаете для женщины, которой нечего скрывать.

Это уже не было светской перепалкой. Это был почти открытый удар.

На мгновение мне показалось, что Мирэна сейчас сорвётся, скажет слишком много, выдаст себя. Но она взяла себя в руки почти мгновенно. Подняла подбородок, расправила плечи.

– Я буду ждать твоих извинений, Каэлин.

– Не советую ждать в удобном кресле. Этот день затянется.

Она ушла в дом, не оглядываясь. Тарвис двинулся за ней. Стража – тоже. Во дворе стало тише, но не легче.

Каэлин молча наблюдал, как проверяют сундуки. Я стояла рядом, чувствуя, как ветер холодит лицо и как под рукавом всё ещё словно шевелится найденная тайна.

Через минуту один из слуг вскрыл верхний сундук.

Внутри были платья, флаконы, шкатулка с украшениями, свёртки белья. Во втором – дорожные книги, перчатки, футляры. В третьем, под двойным дном, нашли коробку.

Тёмную. Лакированную. Небольшую.

Ту самую, по размеру очень похожую на исчезнувшую из комнаты Элинарии.

Я почувствовала, как Каэлин напрягся рядом со мной, ещё до того, как сундук поставили на камни двора.

– Открой, – приказал он.

Слуга замялся.

– Милорд… заперто.

Я сделала шаг вперёд.

– У нас есть ключ.

Он повернулся ко мне резко.

– Покажи.

Я достала латунный ключ из кармана. На секунду наши пальцы соприкоснулись, когда он взял его. Тепло. Жёсткость. И какое-то слишком острое осознание, что этот мужчина теперь связан со мной больше, чем нам обоим хотелось бы.

Замок открылся со второго поворота.

Во дворе стало так тихо, что я услышала, как стукнула металлическая пряжка на чьём-то плаще.

Внутри лежали письма.

Много. Аккуратно перевязанные лентой. Ещё – маленький флакон с прозрачной жидкостью, серебряная заколка, пару мужских записок без подписи и один миниатюрный портрет женщины в светлом платье. Очень красивой. Очень юной.

Но не Мирэны. И не Элинарии.

– Это она, – тихо сказал Тарвис, который вернулся как раз вовремя, чтобы увидеть содержимое. – Первая невеста.

Я перевела взгляд на него.

– Как её звали?

– Леди Севейна.

Имя легло в воздух слишком тяжело.

Каэлин уже просматривал письма. Не быстро. Слишком внимательно. С каждым новым лицом оно становилось всё мрачнее.

– Что там? – спросила я.

– То, что ты и так предполагала, – глухо ответил он. – Мирэна писала Элинарии. Много. Слишком много.

– Покажите.

Он молча протянул одно письмо.

Почерк был изящный, женский, но за плавностью строк чувствовалась сталь.

«…если ты ещё не поняла, что Каэлин берёт тебя не потому, что желает, а потому, что так требует клятва, то я почти завидую твоей наивности. Северный дом ломает тех, кто входит в него без пользы. Я просто даю тебе шанс уйти самой…»

Я стиснула лист крепче.

Второе письмо:

«…первая тоже верила, что её место у алтаря. Я бы не хотела, чтобы ты повторила её ошибку. Некоторые лестницы в этом доме опаснее, чем мужчины…»

У меня в груди стало холодно.

Лестница.

То видение от печати.

– Она знала, – сказала я. – Она знала о первой невесте больше, чем говорила.

– И о лестнице тоже, – тихо произнёс Тарвис.

Каэлин уже читал третье письмо. Потом резко смял его.

– Что? – спросила я.

Он помедлил.

– Здесь говорится о том, что если Элинария не решится отказаться сама, ей помогут увидеть правду ночью в восточной галерее.

– Помогут? Кто?

– Имя не названо. Только «тот, кто ещё не потерял совесть в этом доме».

Значит, письмо-приманка было частью большей игры. Либо Мирэна подтолкнула Элинарию в нужное место, либо знала, что туда её выманят.

– А флакон? – спросила я.

Тарвис взял его, откупорил, осторожно поднёс к носу и сразу нахмурился.

– Не яд. Усыпляющая настойка. Сильная. После неё человек путается, слабеет, не держит тело.

Я резко вспомнила чужую тяжесть в мышцах, гул в голове, когда очнулась.

– Её могли дать Элинарии до ночи.

– Или после, – сказал Каэлин.

– Чтобы она выглядела так, будто сама не понимает, что делает, – добавила я.

Теперь картина становилась почти осязаемой. Письма, давление, страх, намёки на первую невесту, а потом – галерея, слабость, позор, чужие глаза, которые уже ждали удобный вывод.

Каэлин захлопнул шкатулку.

– Всё забрать в мой кабинет. Никому ни слова.

Слуги кивнули слишком быстро.

Он повернулся ко мне.

– Ты идёшь со мной.

– А ваша кузина?

– С ней я поговорю позже.

– Нет. – Я сама удивилась жёсткости своего голоса. – Сейчас.

Он прищурился.

– Ты в моём доме не отдаёшь приказы.

– А вы в своём доме чуть не пропустили вторую невесту через ту же мясорубку. Так что сегодня можно без лишней гордости.

Тарвис очень тихо кашлянул в кулак, пряча реакцию. Каэлин посмотрел на меня так, что у обычной женщины, наверное, подогнулись бы колени. У меня тоже чуть не подогнулись. Но я не отвела глаз.

– Почему сейчас? – спросил он.

– Потому что если Мирэна поймёт, что вы нашли письма и шкатулку, она за час придумает три новые версии и четверых виноватых. А если мы придём немедленно, то, возможно, впервые увидим её без готовой маски.

Этого оказалось достаточно.

Он коротко кивнул.

– Тарвис, шкатулку ко мне. Стражу у двери Мирэны удвоить. Мы поднимемся сейчас.

– Да, милорд.

Пока мы шли обратно в дом, я чувствовала, как ускоряется кровь. Не от страха уже. От охоты. От ощущения, что мы действительно задели что-то живое. И ещё – от странного напряжения рядом с Каэлином. Он был зол. Очень зол. Но не на меня. И это меняло воздух между нами сильнее, чем мне хотелось признавать.

У дверей покоев Мирэны стояли двое стражников. Один отступил сразу, второй – после взгляда Каэлина.

– Открыть, – приказал он.

Дверь распахнули.

Мирэна сидела у окна так спокойно, будто ждала нас не меньше, чем мы её. Уже без дорожного плаща, в том самом чёрном бархате. На столике рядом стоял нетронутый чай.

– Надо же, – произнесла она. – А я как раз думала, сколько у меня ещё времени до великого суда.

– Его у тебя меньше, чем тебе кажется, – сказал Каэлин.

– Судя по тону, ты что-то нашёл.

– Не я. Моя жена.

Мирэна перевела взгляд на меня. И на этот раз в её глазах было не презрение. Осторожность.

– Тогда поздравляю вас обоих. Вы уже играете в семью.

– Нет, – сказала я. – Мы играем в то, что вы плохо спрятали.

Каэлин поставил на стол шкатулку.

Впервые за всё время Мирэна по-настоящему изменилась в лице.

Едва заметно. Но я увидела.

– Откуда это у тебя? – тихо спросила она.

– Из твоего сундука, – ответил он. – Под двойным дном.

Она медленно встала.

– Ты рылся в моих вещах?

– Я остановил женщину, пытавшуюся покинуть дом сразу после найденного трупа и нескольких интересных совпадений. Не изображай оскорблённую невинность.

– А что именно ты решил считать совпадением? То, что я пыталась спасти твою будущую жену от ошибки? Или то, что она оказалась глупее, чем я думала?

Я шагнула вперёд.

– Спасти? Письмами о первой невесте? Намёками на опасные лестницы? Настойкой, после которой женщина едва держится на ногах? Очень трогательная забота.

Мирэна посмотрела на меня почти с интересом.

– Так вот что ты нашла.

– Нет. Нашла я только часть. Остальное вы сейчас расскажете сами.

Она рассмеялась. Коротко. Без радости.

– Ты правда считаешь, что можешь встать здесь и допросить меня?

– Нет. Я считаю, что вы уже слишком много раз подталкивали женщин к краю, чтобы дальше молчать.

Каэлин положил ладонь на спинку кресла. Пальцы побелели от напряжения.

– Что ты знаешь о Севейне?

Вот тогда улыбка Мирэны исчезла окончательно.

– Наконец-то, – сказала она очень тихо. – Ты всё же задал правильный вопрос.

В комнате стало так тихо, что даже ветер за окном словно прижался к стеклу.

– Отвечай, – произнёс он.

Она посмотрела сначала на него, потом на меня.

– Севейна не упала сама.

У меня внутри всё оборвалось и тут же собралось заново, уже острее.

Каэлин не шелохнулся.

– Кто?

Мирэна медленно выдохнула.

– Если я скажу сейчас, вы оба не доживёте до следующей ночи.

Я почувствовала, как по спине пошёл холод.

Это уже не была просто игра в ревность, семью и старые письма. Это было что-то глубже. Грязнее. И явно опаснее, чем одна женщина в чёрном бархате.

Каэлин сделал шаг к ней.

– Хватит загадок.

– Нет, – отрезала она. – Хватит твоей гордости. Ты всё это время думал, что держишь дом в руках. А на деле просто жил в нём, как в красиво убранной ловушке. И теперь привёл в неё вторую невесту.

Я не успела ни вдохнуть, ни сказать что-то в ответ.

Потому что в этот момент из коридора раздался дикий женский крик.

Глава 8. Письмо, которое нельзя было читать

Крик ударил по нервам так резко, что я вздрогнула всем телом.

Каэлин рванул к двери первым. Я – за ним, не дожидаясь разрешения. В коридоре, у дальнего поворота, на коленях стояла одна из служанок Мирэны. Совсем юная, белая как мел, с трясущимися руками. У её ног валялся поднос, чашка раскололась, горячий чай растекался по камню.

– Что случилось? – резко бросил Каэлин.

Девушка подняла на него глаза, полные такого ужаса, что у меня внутри всё нехорошо сжалось.

– В комнате леди… в соседней… там… там кровь, милорд…

Мы двинулись туда мгновенно.

Соседняя комната была маленькой гостиной – что-то вроде личного кабинета Мирэны. Письменный стол, узкое окно, книжный шкаф, кресло у стены. И на полу – кровь.

Не лужа. Не тело. Но широкий тёмный мазок от стены к ковру, будто раненый человек пытался удержаться на ногах и всё же ушёл или его утащили. На столе лежала распечатанная бумага. Рядом – опрокинутый подсвечник.

Каэлин остановился на пороге.

– Никому не входить.

Но я уже увидела главное.

На бумаге было всего несколько строк. И они были написаны торопливо, почти размашисто.

«Я не должна была брать это письмо. Он всё понял. Если со мной что-то случится, ищите не среди женщин. Западная башня. Комната с закрытым портретом. Ключ у старого исповедальника.»

Я выдохнула слишком резко.

– Это не её почерк, – сказала Мирэна у меня за спиной.

Мы все обернулись.

Она стояла в дверях своей комнаты, уже без прежней светской маски. Не испуганная. Нет. Собранная до жёсткости. И бледная сильнее обычного.

– Откуда вы знаете? – спросила я.

– Потому что этот почерк я уже видела, – ответила она и перевела взгляд на Каэлина. – Так писала Севейна, когда нервничала.

Внутри у меня снова всё похолодело.

– Севейна мертва много лет, – отрезал Каэлин.

– А я и не сказала, что это её рука, – тихо произнесла Мирэна. – Я сказала, что почерк похож.

Тарвис вошёл в коридор почти бесшумно, но выражение его лица говорило: новости ещё не кончились.

– Милорд. Кучер Мирэны найден у конюшен. Без сознания. По голове. Жив, но сказать пока ничего не может.

Каэлин повернулся к кровавому следу на полу.

– Значит, кто-то был здесь прямо сейчас.

– И кто-то хотел, чтобы мы нашли именно это, – сказала я, глядя на записку.

– Или чтобы мы рванули туда, куда нас снова ведут, – резко возразил он.

Я подняла глаза.

– В западную башню?

– Именно.

Логично. Но меня уже колотило от другого. Комната с закрытым портретом. Севейна. Исповедальник. Всё слишком точно совпадало с тем, что уже всплывало раньше. Не просто случайная приманка. Узел.

Мирэна скрестила руки на груди.

– Если вы сейчас опять решите, что я всё это подстроила, можете не тратить время. Кто-то играет быстрее нас.

– А кто-то слишком долго молчал, – холодно бросил Каэлин.

– Потому что у меня не было доказательств, – резко ответила она. – Только страх и память о том, как первая невеста умерла, а все очень быстро решили, что так удобнее.

Я смотрела на неё и не знала, чего во мне больше – злости или недоверия. Она могла говорить правду. Могла снова вести нас. Могла делать и то и другое сразу.

Каэлин шагнул к столу и осторожно взял записку.

– Чернила свежие. Бумага из моих запасов. Стол вскрывали недавно.

– Письмо, которое нельзя было читать, – пробормотала я.

Он посмотрел на меня.

– Что?

– В записке сказано: «Я не должна была брать это письмо». Значит, было ещё одно. Настоящее. Это – уже реакция на него.

Тарвис медленно кивнул.

– Верно. И если его забрали, то самое важное мы ещё не видели.

Я подошла ближе к столу. На дереве, возле чернильницы, виднелась царапина. Не случайная. Короткий штрих, как если бы перо сорвалось на последнем слове. А под столом – крошечный клочок восковой печати.

Я подняла его.

Тёмно-зелёный воск. На нём отпечатался фрагмент знака – не герб, а только часть линии. Но я уже видела похожую форму раньше. На перстне с волчьей головой? Нет. Не то. Что-то другое. Более старое.

– Покажи, – сказал Каэлин.

Я протянула ему обломок. Он нахмурился. Тарвис тоже подошёл ближе.

– Это не из дома Вердэн, – сказал старик. – И не ваш герб, милорд.

– Знаю, – ответил тот. – Это оттиск старой канцелярии северного совета. Такие печати ставили на внутренние письма ещё при моём деде.

Я резко подняла голову.

– Значит, письмо пришло не снаружи. Оно было изнутри вашего дома.

– Или из архива, – сказал он.

– Или от человека, который имеет доступ туда, куда другим нельзя, – тихо добавила Мирэна.

Мы все замолчали.

Потому что это звучало уже совсем иначе. Не как женская интрига. Не как семейная ревность. А как что-то глубже, старше и гораздо опаснее.

– Кто знал о комнате с портретом? – спросила я.

Тарвис ответил не сразу:

– Старые слуги. Каэлин. Я. Возможно, Мирэна. И ещё несколько человек из рода, если им вообще было дело до прошлого.

– Удобный список, – сказала я. – Слишком узкий для случайности.

Каэлин аккуратно положил записку на стол.

– Я пойду в западную башню сам.

– Нет, – сказала я сразу.

Он повернул голову медленно, как человек, который и так устал от неповиновения.

– Нет?

– Если это ловушка, то вы идёте не один. А если это правда, то я иду тоже. Всё это началось с Элинарии. С её письма. С её ночи. С её позора. Я имею право видеть, что там скрыто.

– Право? – холодно переспросил он.

– Да. Или вы снова собираетесь оставить меня ждать за запертой дверью, пока другие решают, сколько ещё от моей жизни можно спрятать?

Он молчал несколько секунд. Потом устало провёл большим пальцем по записке.

– Это опасно.

– Наконец-то вы перестали говорить со мной как с мебелью.

– Не льсти себе. Я говорю так с человеком, вокруг которого уже слишком много крови.

– Тогда тем более не отстраняйте меня.

Мирэна неожиданно сказала:

– Она права.

Мы оба обернулись к ней.

– Если вы оставите её здесь, ударят именно сюда, – продолжила она. – Не потому, что она слабее. А потому, что теперь она центр всего этого. Кто бы ни начал игру, ему нужна не я и не ты, Каэлин. Ему нужна вторая невеста.

Эти слова легли в меня тяжело и очень точно.

Вторая невеста.

Уже не опозоренная. Уже не просто жена по клятве.

Фигура.

Нужная кому-то для чего-то старого.

– Ты идёшь с нами? – спросил Каэлин.

Мирэна усмехнулась без тепла.

– А вот это уже было бы глупо. Стоит мне войти в башню вместе с вами, и любая находка сразу станет подозрительнее вдвое. Нет. Я останусь здесь. Под твоей ненаглядной стражей.

– Не преувеличивай свою ценность, – отрезал он.

– Не преуменьшай свою слепоту, – ответила она так же тихо.

Каэлин отвернулся первым.

– Тарвис, четырёх человек со мной. Мирэну не выпускать. Комнату опечатать. Всё, что связано с этой запиской, – в мой кабинет. Никому ни слова.

– Да, милорд.

Он посмотрел на меня.

– Ты идёшь рядом со мной. Ни шага в сторону без приказа.

– Можете хотя бы раз сформулировать это как просьбу?

– Нет.

– Жаль.

Но внутри я уже собиралась. Жёстко. Быстро. Потому что чувствовала: западная башня – это не просто место. Это прошлое, которое слишком долго держали под замком.

Башня стояла в самой старой части замка.

Туда вёл узкий переход, который не украшали ни ковры, ни ленты, ни гербы. Только серый камень, холод и запах пыли. По дороге я почти не говорила. Каэлин тоже. Шли быстро. За нами – двое стражников и Тарвис. Ещё двое оставались снаружи перехода.

– Почему портрет закрыт? – спросила я всё же, когда мы начали подниматься по винтовой лестнице.

– Потому что после смерти Севейны его велели убрать, – ответил Тарвис.

– Но не убрали.

– Не успели, – сказал Каэлин. – Или не захотели. В доме, где слишком многое решается молчанием, иногда проще закрыть тканью, чем признать, что вещь всё ещё существует.

Я невольно коснулась своего запястья. Брачный знак был тихим. Пока.

Лестница сужалась. Камень под ногами был старый, местами истёртый. И от этого у меня вдруг по спине прошёл холод. Видение. Чёрный рукав. Женский голос. Толчок.

Я замедлилась.

Каэлин сразу заметил.

– Что?

– Эта лестница… – я сглотнула. – Похожа.

– На то, что ты видела?

Я кивнула.

Его лицо стало ещё жёстче.

– Тогда тем более держись ближе.

Ещё один пролёт. Ещё поворот. И наконец – площадка с одной дверью. Старой. Тяжёлой. На ней действительно висел потемневший от времени замок.

– Исповедальник, – напомнила я.

Тарвис оглядел стены. У противоположной стороны стояла деревянная кабинка – резная, потемневшая, почти забытая. Странная вещь для башни, где давно никто не жил.

– Почему она здесь? – спросила я.

– Раньше здесь была маленькая часовня, – ответил старик. – До перестройки.

Каэлин уже подошёл к исповедальнику. Осмотрел боковую панель, нажал пальцами на резной узор. Ничего. Потом провёл рукой ниже и нащупал узкую щель.

– Ключ.

Я достала найденный латунный ключ и вложила ему в ладонь.

На этот раз наши пальцы задержались на миг дольше, чем было нужно. Совсем чуть-чуть. Но я почувствовала, как он тоже это заметил и тут же отдёрнул руку.

Замок в тайнике щёлкнул.

Внутри лежал второй ключ. Уже не маленький – длинный, железный, старый.

– Для двери, – сказал Тарвис.

Каэлин вставил его в замок. Поворот дался тяжело. Металл скрипнул, будто башня сама не хотела впускать нас внутрь.

Дверь открылась.

Комната встретила нас пылью и полумраком. Узкое окно под потолком, серые простыни на мебели, запах давнего запустения. И в дальнем конце – высокий портрет под тёмной тканью.

У меня сердце забилось так, будто сейчас я увижу не просто лицо, а ответ на всё.

Каэлин сделал несколько шагов внутрь. Я – за ним.

И в этот момент брачный знак вспыхнул снова.

Боль резанула так резко, что я невольно схватилась за руку. Каэлин тоже дёрнулся. Свет вспыхнул серебром – и вместе с ним пришло видение.

Женщина в светлом платье. Стоит у окна спиной. За ней – мужская тень. Не Каэлин. Кто-то старше, шире в плечах. В руке – письмо. Женский голос шепчет:«Ты обещал, что это будет только клятва». Потом – движение. Хватка. Рывок. И удар о каменные ступени.

Я задохнулась и едва не упала, но Каэлин успел подхватить меня за талию.

Слишком близко. Слишком жёстко. Слишком живо.

– Что ты видела? – спросил он хрипло.

Я подняла на него глаза. Лицо совсем рядом. Его рука всё ещё держит меня так крепко, будто отпусти – и я провалюсь не на пол, а в саму память этого дома.

– Мужчина, – выдохнула я. – Не вы. Старше. С письмом. И Севейну… не толкнула женщина. Её сбросил мужчина.

Тишина в комнате стала мёртвой.

Тарвис медленно перекрестился старым жестом.

– Господи…

Каэлин отпустил меня не сразу. Только когда убедился, что я стою.

Потом подошёл к портрету и сорвал ткань.

С холста на нас смотрела девушка с ясными светлыми глазами и тенью тревоги в лице. Молодая. Нежная. Почти похожая на меня – не чертами, а чем-то неуловимым. Тем, как художник поймал в ней не красоту, а ожидание беды.

Севейна.

А в правом нижнем углу рамы, почти у самого пола, была вдавлена в дерево сложенная бумага.

– Там что-то есть, – сказала я.

Каэлин вынул её.

Письмо.

Плотная старая бумага, надломленная на сгибах. Печать сорвана давно. Он развернул лист и начал читать глазами. И с каждой строкой его лицо менялось.

– Читай вслух, – сказала я.

Он помедлил.

– Каэлин.

На этот раз он послушался.

– «Если ты читаешь это, значит, я уже мертва или меня заставили замолчать. Я не верю больше никому в северном доме, кроме старого священника, но и он боится. Брак нужен не из-за границы. Не из-за мира. Не из-за меня. Он нужен из-за линии крови, которую хотят вернуть в дом любой ценой. Мне сказали, что я стану хозяйкой, а на деле я только ключ. И если я не соглашусь молчать, меня уберут так же тихо, как убрали первую жену лорда Эйрина…»**

Он замолчал.

У меня в голове будто что-то сорвалось.

– Первую жену? – спросила я.

Тарвис побледнел так сильно, что стал почти цвета стены.

– Эйрин, – тихо повторила я. – Кто это?

Каэлин оторвал взгляд от письма. В его глазах было уже не просто напряжение. Там было нечто хуже – осознание.

– Мой отец, – произнёс он.

И в этот момент я поняла: мы только что открыли не старую семейную грязь.

Мы открыли могилу, из которой ещё не всё успели вынести.