355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Юдора Уэлти » Юдора Уэлти: Рассказы » Текст книги (страница 12)
Юдора Уэлти: Рассказы
  • Текст добавлен: 7 августа 2017, 22:00

Текст книги "Юдора Уэлти: Рассказы"


Автор книги: Юдора Уэлти



сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

Когда я вышла на крыльцо, я не сразу пошла за ней, выждала время – на улице никого не было, кроме С Полей: он приближался к нам, загодя сняв шляпу.

– С Полей, ты видел, как джентльмен заходил на мою веранду? – слышу, Сноуди кому-то говорит, гляжу – а это С Полей семенит себе мимо, шляпой машет, будто он только-только подошел, ну да и мы ведь тоже так думали. Ну а С Полей, понятное дело, говорит:

– Нет, хозяйка, я из самого города иду, а такого не помню, чтобы кто мимо меня прошел.

Ребятишки жались ко мне, дергали за юбку. Дочка моя спала себе в доме, а не успела проснуться – пуговицу проглотила.

На улице листья шуршали; когда я к Сноуди шла, они не так, совсем по-иному шуршали. Собирался дождь. День выдался ни то ни се: как одна пора другой сменяется, такие дни часто выдаются – небо темными тучами затянуто, а воздух золотится и деревья стоят светлые-пресветлые. Ветер дубовые листья метет, бросает их в С Полей, швыряет ими в старика.

– С Полей, ты не ошибся? – спрашивает Сноуди, а он ей говорит, вроде как утешает ее:

– Вы ведь сегодня никого не ждали, верно?

Уже много спустя миссис Старк приступилась к С Полей, выведала у него всю правду, а потом своим в церкви рассказала, ну а через них и до меня слухи дошли. Но он, понятное дело, не хотел мисс Сноуди Маклейн опять расстройство причинить: ведь сколько после того раза мы ее выхаживали.

С Полей пошел себе дальше, а Сноуди все стояла на холоду в одном платье и смотрела на поля за городом, а пальцы ее обирали нитки с юбки, пускали по ветру, как пух с одуванчика, пока я не подошла и не увела ее. Но плакать она не плакала.

– Могло быть и привидение, не спорю, – сказал С Полей миссис Старк, – только, сдается мне, привидение, приди оно с хозяйкой повидаться, не убежало бы, не перемолвившись с ней словечком.

И еще говорит, он чем хочешь поручится, что это мистер Кинг Маклейн собирался было еще раз домой вернуться, да передумал. Мисс Лиззи сказала своим в церкви: «Я верю негру. Я ему так же верю, как вы мне. У С Полей ясный ум. Я безоговорочно ему верю, – говорит, – потому что Кинг Маклейн и должен был удрать, я ничего другого от него не ждала». Вот тут-то я в первый раз в жизни согласилась с мисс Лиззи Старк, хоть она, похоже, о том и не догадывается.

А я все не оставлю надежды, что он только припустил, как тут же споткнулся о камень, шлепнулся и расквасил свой распрекрасный нос, поганец этакий.

Вот почему Сноуди Маклейн приходит нынче за своим маслом, не дает мне его заносить. Видать, простить не может, что я была у нее, когда он приходил, и к дочке моей у нее больше душа не лежит.

А знаете, что Фет говорит: не иначе Кинг нарочно на Всех Святых заявился. А по-вашему как: неужто он все это затеял, только чтобы шутку отмочить? Говорится ведь: не рой другому яму, сам попадешь. И с чего бы это Фет так говорил, вообще-то у него завиральных мыслей не бывает.

Да ведь про таких людей, как Кинг, сколько ни думай, а ни до чего не додумаешься. А бежал Кинг быстрее быстрого, это я вам точно скажу, С Полей мисс Лиззи Старк рассказывал, а вот куда он бежал, это С Полей сказать не может, вот почему С Полей перестал таиться и все рассказал.

И я прозакладываю мою джерсейскую телочку, что по дороге Кинг, как пить дать, замешкался, чтобы еще одного ребеночка заделать.

Почему я так говорю? Мужу своему я бы такого не сказала, да и вы, уж я вас попрошу, слов моих не повторяйте!

Перевод Л. Беспаловой

Всему свету известно

Отец, я не знаю, где ты, а мне надо поговорить с тобой. Мама сказала: Куда ты ходил, сынок? – Да никуда, мама. – Уж очень грустный у тебя голос, сынок. Почему бы тебе не вернуться в Маклейн, не жить у меня? – Не могу, мама. Ты же знаешь, я не могу уехать из Морганы.

Я закрыл за собой дверь банка, опустил засученные рукава, постоял, поглядел на хлопковое поле за бакалейной лавкой Вайли Боулза через улицу напротив – его вид сначала нагнал на меня сон, потом разбудил: так будит бьющий в глаза свет. Вудро Спайтс ушел минут десять назад. Я сел в машину, поехал по улице, развернулся у дорожки к дому Джинни (вон куда Вуди отправился) и поехал обратно. Развернулся у нашей бывшей дорожки – там теперь у мисс Франсин Мерфи поливалка стоит – и снова проделал тот же путь. Все у нас так катаются, вот только не в одиночку.

Со ступенек аптеки махала зеленым платочком Мейдин Самролл. Но когда я упустил из виду остановиться, она, я заметил, уронила платочек. Я снова развернулся, чтобы забрать ее, но она уже подсела к Реду Фергюсону.

Ну я и поехал домой. Белла, собачонка мисс Франсин Мерфи, беспрестанно сопела – прихварывала. Я всегда шел на зады, говорил с ней. Белла, бедняжечка, как ты, старушка? Тебе не жарко, блохи тебя не заели?

Позвонила мама. Куда ты ходил, сынок? – Просто проветриться. – Я по голосу твоему чувствую, ты совсем дошел. И зачем тебе таиться от меня, вот чего я не понимаю. Ты ничем не лучше Юджина Хадсона. Теперь оба моих сына таятся от меня. – Никуда я не ходил, да мне и идти некуда. – Вернулся бы ты ко мне в Маклейн, глядишь, все бы и наладилось. Я знаю, тебе кусок в горло не лезет у мисс Франсис, она и печь-то совсем не умеет. – Да она печет ничуть не хуже Джинни.

Но у нас ведь считается, что Юджину в Калифорнии очень хорошо.

Только банк открылся, как к моему окошечку подошла мисс Пердита Майо. – Рандалл, – проверещала она, – когда же ты вернешься к своей ненаглядной женушке? Ты должен ее простить, слышишь? Не дело держать обиду. Вот и мать твоя никогда не держала обиду на твоего отца, ни единого разочка, а он ведь ей жизнь загубил. Нет, я тебя спрашиваю: какую он ей жизнь устроил? А она хоть бы раз на него обиделась. Все мы люди, все человеки. И куда это Вудро запропастился – на работу опоздал, или ты его пришиб? Для меня он все еще тот самый стриженный в кружок мальчонка в брюках гольф, который раскатывал на пони, и на каком – он его родителям в его долларов стал. Вудро он хоть и неотесанный, но головастый. Феликс Спайтс в жизни лишнего с покупателя не взял, да и мисс Билли Тексас, покуда она не сдала, все уважали, и Мисси их на рояле не хуже других играет, а кое-кого, и получше, а младшенькая ихняя мала еще, о ней ничего не скажешь. Пусть я всю жизнь на качалке просидела, а повидала на своем веку побольше многих, и я тебе так скажу: всех нас жизнь время от времени огорошивает. И все равно ты, Ран Маклейн, не мешкай, а возвращайся поскорей к жене. Слышишь? Ее тянет к нему телом, не душой, а это ненадолго. Месяца через три-четыре Джинни и думать о нем позабудет. Слышишь? Так что возвращайся-ка ты домой, не глупи.

– А сегодня еще жарче, верно?

Я посадил Мейдин Самролл в машину, и мы стали ездить взад-вперед по улице. Она жила в той же деревне, что и Сиссэмы. Ей едва минуло восемнадцать.

– Гляньте! Не хуже городских! – И она протянула мне руки в новеньких белых перчатках.

Мейдин садилась рядом, неприятных тем никогда не касалась, болтала о своих «Крупах и кормах» – она там вела бухгалтерию, – о старом Муди, о том, как ей живется в Моргане, – она ведь, кроме своей деревни да школы, ничего не видела. О своей работе: мама ее до сих пор недовольна, что она пошла служить. О том, как к ней люди славно относятся: я нет-нет да подвезу ее домой, так-то она возвращается на грузовике Реда Фергюсона, он кока-колу развозит, ну и ее заодно подкидывает.

– Я уж надежду потеряла, что вы меня заметите, Ран. А я и перчатки старалась не запачкать: что, как придется в машине домой ехать?

Глаза у меня не те, я ей говорю. Тогда извините, говорит. Она конфузилась – только-только ведь из деревни, поэтому рада была лишнему случаю извиниться. Я не спеша проехался еще несколько раз взад-вперед. Мистер Стептоу волоком тащил мешок с письмами на почту – они с Мейдин помахали друг другу. В пресвитерианской церкви миссис Спайтс играла «Благословен еси, Господи, научи меня оправданиям Твоим». Мейдин слушала. А на улице все те же люди – кто с порогов домов, кто из машин – махали нам. Мейдин усердно махала им в ответ синим платочком. Махала им так же, как и мне махала.

– Целый день сидеть взаперти и считать деньги – такого, Ран, никакие глаза не выдержат, – поддержала она разговор.

Она знала все, в Моргане ее всякий мог просветить, и дня три-четыре, после того, первого раза, я подсаживал ее в машину, катал взад-вперед по улице, угощал коктейлем у Джонни Лумиса и через Олд-Форкс отвозил пригородами домой и там высаживал, и она так по-доброму говорила – вот как про то, отчего я хуже вижу. Добрая душа: с ней мне было разве что чуть хуже, чем одному.

Я отвозил ее домой и возвращался в Моргану, в комнату, которую снимал у мисс Франсин Мерфи.

В следующий раз я доехал до конца улицы и свернул к Старкам. Больше не владел собой.

Мейдин ни слова не проронила, пока мы не подъехали к самому их дому.

– Ран! – говорит.

Нет, она ни о чем не спрашивала. Просто напоминала, что я не один, но о чем, о чем, а об этом я не забыл. Я вылез из машины, обошел ее, открыл дверцу перед Мейдин.

– Вы хотите меня с собой взять? – говорит она. – Ну пожалуйста, не надо.

И опустила голову. Я увидел белый-пребелый пробор в ее волосах.

– Вот именно, – говорю. – Почему бы нам не зайти, не навестить Джинни?

Я больше не владел собой – вот почему.

– Зайду к ним и тебя возьму с собой.

И ведь мистер Друзи Кармайкл что ни день твердил: мол, почему бы тебе не переехать к нам, сынок, – и, пока нахлобучивал свою широкополую, вроде твоей, отец, шляпу, все увещевал: почему бы тебе не поспать в холодке – мы бы тебя уложили прямо под вентилятором, у нас их на всех хватит. Мейми простить тебе не может, что ты жаришься в этой конуре, когда тебе переехать всего пять минут – через дорогу же, Ран, послушай Мейми, она не я, она найдет, что тебе сказать. Задержится еще с минуту в дверях, потом только уйдет. Постоит, занеся трость над головой – ту самую, которую мы с Вуди Спайтсом купили ему в складчину, когда его избрали мэром, – стращает меня, стращает уютом, пока я не отвечу: «Спасибо, сэр, но никак не могу».

Мейдин шла рядом со мной. Мы пересекли прокаленный Старков двор, стараясь держаться в тени разросшейся индийской сирени – ее режуще яркие цветы клонились к земле, точно плоды, казалось, они вот-вот упадут. Первой, отец, кинулась к окну моя теща, мисс Лиззи Морган. Кому, как не ей, и узнать первой, что я вернулся. Раздвинула занавески железным вязальным крючком и смотрела, как Рандалл Маклейн идет к ее дому – и с собой это ж надо кого привел.

– Что тебе нужно, Ран Маклейн?

Но я не посмотрел на нее, и тогда она постучала по подоконнику крючком.

– Я у Старков в доме никогда не бывала, – сказала Мейдин, и я не сдержал улыбки.

У меня почему-то отлегло от души. Поблизости, похоже, распустились лилии, и я вдохнул полной грудью их эфирный дух: сознание ведь, бывает, отключается, а бывает, и нет. Я толкнул проволочную раму, переступил порог. Наверху в доме мисс Лиззи крикнула: «Джинни, милочка!» – можно подумать, к Джинни кавалер пришел.

Джинни – она не ушла играть в крокет – стояла перед зеркалом в холле, расставив ноги, и стригла волосы, прядь за прядью. Пряди падали к ее ногам. На ней были соломенные босоножки, какие делают на заказ, и мальчиковые шорты. Она поглядела на меня в упор и сказала:

– Подоспел вовремя – скажешь, когда остановиться.

Она уже выстригла себе челку. И вот о чем мне напомнила ее улыбка: так ребенок рот разинет, а плакать не плачет, пока не придет тот, ради кого он плакать собрался.

Повернулась к зеркалу и отрезала еще прядь.

– «Доверься порыву…»[7]7
  Под таким призывом шла компания подписки на журнал «Лайф».


[Закрыть]
… – Увидела Мейдин и давай отстригать прядь за прядью здоровенными ножницами. – И вы тоже входите и перчатки снимите. – Все ясно, она с этой ее сметливостью, предвиденью сродни, сразу поняла: во-первых, что я вернусь, когда лето меня дожмет, а во-вторых, что, скорее всего, я прихвачу с собой чужого человека, если найду такого, который сдуру согласится со мной пойти, чтобы, когда приду, прийти в дом не одному.

И как же мне захотелось повернуть назад, отец!

Я поглядел на голову Джинни всю в торчащих вихрах, и тут мисс Лиззи стала спускаться по лестнице: она бы нипочем не задержалась, да ей приспичило туфли сменить. На такие, которые грохочут точно полк солдат. Едва мы сошлись, как тут же двинулись прочь, но пошли по холлу не парами, а вразброд, наши приветствия и чем бы мы там ни обменивались перекрывал голос Джинни – она велела Телли принести нам коктейли. Тыча пальцем, Джинни пересчитала нас. И у нас снова стало легко на сердце. Казалось, ступи я на циновку – а она и без того вздувалась и по ней перьями разметались Джиннины волосы, – я бы полетел, поднялся в воздух и полетел.

Мы сидели на веранде с видом на двор в качалках, но никто не качался. Краску на белых плетеных креслах подновляли бог весть сколько раз и все-таки с тех пор, как я ушел от Джинни, ее успели подновить еще раз. Свет за верандой белой пеленой застилал глаза. Вдоль веранды тихо шуршали папоротники в горшках – их недавно полили. Я мог бы внимать болтовне женщин, слушать обрывки рассказа, рассказа о том, что случилось с нами, о чем же еще, но я внимал папоротникам.

И все равно рассказ шел своим чередом. Вел рассказ не голос мисс Лиззи, ей бы это и в голову не пришло, и тем более не Джинни, а звонкий голосок Мейдин, хотя она к рассказу никакого отношения не имела, и оттого было еще хуже, потому что она брала все на веру и повторяла, перечисляла старые сплетни, городские сплетни.

Рассказывала, что видела чужими глазами, повторяла, что слышала чужими ушами: девчонки – они чудные, ну чем не птички, только что говорящие. Девчонок можно натаскать петь песни с чужого голоса, и иные из них готовы что ни день их повторять… Даже мисс Лиззи и та склонила голову набок: пусть, мол, ее говорит.

Он ушел от нее, перенес свою одежу на другой конец улицы. А теперь всем интересно посмотреть, когда он прибежит назад. Говорят, Джинни Маклейн приглашает Вуди домой обедать, а он на год ее моложе – кто не помнит, все помнят, когда они родились. Приглашает прямо у мамаши своей под носом. Вудро Спайтса приглашает, ну! После Рана кто ж еще под стать Джинни Старк, если Юджин Хадсон и тот уехал. Она ведь в родстве с самими Несбиттами. И никто не говорит, когда у них началось, да и кто такое может сказать. Говорят, что и в женском кружке, и у мисс Франсин, и в воскресной школе говорят, что она выйдет за Вудро: Вудро спит и видит на ней жениться, только Ран этого не допустит – убьет, а его или ее – кто знает. Папаша-то у Рана какой, помните, чего он раньше вытворял, да и сейчас не утихомирился. И еще Юджин уехал, он хоть Рана иной раз мог удержать. Горемыка эта Сноуди, вот уж кому тяжелый крест достался! Славный мальчоночка, но с младых ногтей отчаянный – страсть. Он может ужас что натворить. Разводиться не станет, а ужас что натворит. Не иначе как поубивает их. Джинни, говорят, ничуть его не боится. Не иначе как пьет втихаря – по папаше пошла. А и теперь, встретишь ее на улице, такая чинная – не подступись. Вы что, не знаете, они каждый, ей-ей каждый, день друг на друга натыкаются на улице, все трое. Хотят не хотят, а что поделаешь: куда им у нас в Моргане деться? В Моргане никуда не денешься. Ни от кого и ни от чего, вам ли не знать?

Отец! Ты и не слушал меня.

А Телли гневалась на нас. Она все не опускала поднос, нарочно не опускала его пониже. Мейдин взяла коктейль, не сняв белой перчатки, и сказала мисс Лиззи:

– В лавке за день так извозишься, изомнешься, что прямо совестно в дом к чужим людям идти.

– Вы, детка, чище всех нас.

У Мейдин и знакомых-то никаких нет, поэтому ей говорить не о ком, кроме как о себе.

Зато она походила на Джинни. Вылитая Джинни в детстве. Джинни впервые поглядела на меня пристально, и тут-то мне и стало ясно, до чего они похожи. (Так и всегда: стоит ей взглянуть, и сразу ясно, что дело нечисто. А то и яснее ясного.) Это сходство мне открылось, так сказать, post mortem[8]8
  Посмертно (лат.).


[Закрыть]
, поэтому я очень гордился собой. Не то чтобы в Мейдининой мордашке проглядывала насмешка, вовсе нет, но что-то от Мейдин было в Джинни, что-то уходившее в глубь времен, к той моей Джинни, какой ей больше никогда не бывать.

Легкий ветерок от старого вентилятора на потолке – на его лопастях, белых, точно облитый глазурью пирог, сидели верхом мухи – трепал волосы девушек, казалось, их кто-то ерошит. Мейдинины темные волосы до плеч и Джиннины темные короткие, загубленные, и загубила их, по своему обыкновению, она сама. Мейдин была учтивая донельзя, даже со мной она так не старалась: нарушая через равные промежутки времени тишину, подобно папоротникам, роняющим капли, она повествовала о себе и «Крупах и кормах»; и все равно светилась, а отчего – она, хотя Джинни и была тут же, – еще не подозревала. А Джинни качаться не качалась, но на губах у нее уже играла эта ее умудренная, отрешенная улыбочка.

Я перевел глаза с Джинни на Мейдин и снова на Джинни: все прислушивался, не похвалят ли меня – но до этого предстояло еще дожить, отец! – за мою зоркость, мое прозрение. В конце концов, это я выявил их сходство. Их разделяло лишь время – больше ничего.

По двору по-прежнему разносились назойливые звуки – разговоры, стук крокетных шаров. Мы допили свои коктейли. Мисс Лиззи сидела безучастно, ее разморило. И хотя у нее в руках все еще торчал вязальный крючок, она никого по пальцам не хлопнула и до смерти не забила. Джинни вскочила, позвала нас пойти поиграть в крокет.

Поздно спохватилась.

В самом конце двора в теньке вяло передвигались Вуди, Джонни и Этта Лумисы, Нина Кармайкл, родственник Джинни, Несбитт-младший, и девчонка лет пятнадцати, которую они допустили в свою компанию. Вуди Спайтс проводил мяч через воротца. Я его считал мальчишкой и до этого года на него, можно сказать, и внимания не обращал, но сейчас он пошел вверх. Я оглядел двор, мне почудилось, что компания поредела, но я никак не мог сообразить, кого не хватает. Тут к ним присоединилась Джинни. Не хватало меня – вот кого.

Мама сказала: Сынок, ты живешь как во сне.

В банк явилась мисс Пердита.

– Я слыхала, – говорит, – ты вчера ходил туда и ушел, рта не раскрыв. Чем так, лучше вообще не ходить. Но и скандалить не надо, и делать ничего такого, что нас бы огорчило, тоже не надо. Я знаю, ты нас не огорчишь. Я и отца твоего знала, души в нем не чаяла, радовалась всякий раз, когда он домой возвращался, горевала, когда уходил, и мать твою люблю. Лучше их людей не сыскать, да и лучше пары тоже не подобрать – понятное дело, пока он дома бывал. Так и передай своей маме, как увидишь ее. А ты возвращайся-ка поскорей к своей ненаглядной женушке. Возвращайся поскорей и детишек заведи. В моем кружке все считают, что Джинни хочет развестись с тобой и выйти за Вудро. А я им: с чего вы взяли, говорю. Ее тянет к нему телом, говорю, а такое быстро проходит. Сестра моя говорит: ты его убьешь, а я ей: сестра, это ты о ком? Если о Ране Маклейне, так я его знаю с титешных лет и ни в жизнь не поверю, что он на такое способен. А наша малявка Джинни! Кто бы надоумил Лиззи ее отшлепать? Она всем говорит: не лезьте в мои дела, – смех, да и только. Встретились мы с ней тут в «Скобяных товарах», старый Холифилд смотрел сычом, но помалкивал. А я ей и говорю: Джинни, скажи, греховодница, старой мисс Пердите, с чего это у вас пошло? А она мне: ой, мисс Пердита, не надо относиться ко мне плохо. Относитесь ко мне по-прежнему, пусть все идет, как шло, будто ничего и не изменилось. Вот тебе и на, а Джинни мне: я держу деньги в Моргановском банке, Вуди Спайтс там работает, он да Ран, кроме них, там больше никого нет. И получить деньги по чеку я могу только у Вуди. Детка, говорю я ей, старайся не старайся, а вам друг от друга никуда не деться. Никуда. Одного мне жаль: что тебя на Спайтса нанесло. Эх, будь у Кармайклов сыновья – вот о чем я что ни день твержу. Хотя тот ли, другой ли – этой круговерти нет конца. Когда тебя к человеку тянет не душой, а телом, круговерти нет конца. И от этого в Моргане не уйти. Пусть наш городишко и совсем маленький.

Хорошо, говорю я намедни старому Муди, давайте разберемся. Не будем ходить вокруг и около – Джинни изменила Рану. Вот в чем суть. Вот где собака зарыта. Смотрите правде в глаза, говорю я Дейву Муди. Вот Лиззи Старк – она глаза не закрывает. И Сноуди тоже глаза не закрывает, хоть и живет за десять с гаком километров отсюда. Бедняжке Билли Тексас Спайтс – той, слава те Господи, уже ничего не понять. А вы торгуйте себе своей крупой да описывайте чужое имущество, раз вы судебный исполнитель, а мне вы не указ.

Джинни и девчонкой была бедовая, а теперь ей уж двадцать пять минуло, она и подавно никого не боится. Вся в Лиззи. И Вудро Спайтс нипочем из банка не уйдет, верно? Работа там почище, чем в лавке, да и лавка тоже ему достанется. Вот и выходит, Ран, все от тебя зависит.

И я на твоем месте вернулась бы к своей законной супруге! – Мисс Пердита ухватилась обеими руками за перекладины решетки, и ее голос набрал силу: – Ни тебе, ни мне, да и вообще никому на свете не след спать в душной конуре мисс Франсин окнами на запад, будь ты хоть трижды гордый, в августе уж во всяком случае! И пусть ты и вырос в этом доме, так не в этой же комнате. И еще послушай меня. Не вздумай в придачу и деревенскую девчонку погубить. И понимай меня как знаешь.

Она попятилась, но руки не опустила – казалось, она тащит меня за ухо, а я безвольно, завороженно плыву за ней по воздуху, и тут бы ей и уйти. Так нет, она к следующему, Вуди Спайтса, окошечку перешла.

А я вернулся в комнату, которую снимал у мисс Франсин Мерфи. Там, отец, раньше была кладовка. В ней хранились материнские лоскутные одеяла, ее подвенечное платье – страх берет, как подумаешь, чего там только не накопилось за эти долгие годы, ну да откуда тебе об этом знать.

После работы я шел косить траву или делал что-нибудь еще во дворе, чтобы Белле было попрохладнее. Так ее меньше донимали блохи. Но особого проку от этого не было. Жара никак не спадала. Поближе к вечеру я попытался еще раз сходить к Джинни. Мужчины все еще играли в крокет с девчонкой, женщины ушли на веранду. На этот раз я попытался обойтись без Мейдин.

Был один из тех длинных вечеров, когда ждут не дождутся, чтобы спала жара и можно было идти ужинать. Все голоса перекрывал голос мисс Лиззи Старк. Он, как и хлопкоочистительная машина, не давал о себе забыть. И все равно вечер был тихий, знойный и тихий.

Кто-то окликнул меня:

– Дня не можешь прожить без Вуди?

Девчонка Вильямсов с косичками – всего-навсего.

Можно было бы просто отшутиться. И в порыве легкомыслия, а вовсе не всерьез, я занес молоток с красным ободком, который всегда числился за мной, – хотел порисоваться перед девчонкой. И тем не менее Вуди Спайтса я уложил. Он опрокинулся, земля дрогнула. Меня обдал ток воздуха. И тут я кинулся на него. Колотил молотком – все не мог остановиться, разнес поросший пушистыми девчоночьими волосами череп со всеми его затеями, бил без остановки, пока не размозжил все кости, вплоть до самых мелких на пальцах ног, а там их уйма. Это я впервые рассчитался с Вуди Спайтсом. А заодно и доказал, что с мужчиной – вы же знаете, мужчины, они такие крепкие, литые, не чета женщинам, их ничего не стоит искалечить, – можно расправиться в два счета. Ударить только посильней раз, другой, третий – надо бы научить этому Джинни.

Я посмотрел на Вудро. Его голубые глаза остались невредимы, ничего с ними не сделалось. Так с мыльными пузырями ничего не сделаешь – проткнешь их травинкой, а они все равно отражают мир и возвращают его тебе в целости и сохранности. Вудро Спайтс, я вам точно говорю, был мертв.

– А теперь берегись, – сказал он мне.

В его голосе не слышалось боли. В нем сквозило разве что соперничество. Честолюбивее дурака днем с огнем не найти. Я никогда не понимал честолюбцев, но тут он просто пытался сбить нас со следа, себя и меня разом. Я думал, Вуди Спайтсу больше не открыть рта: челюсть-то у него сломана, но нет, открыл. Слышу, говорит: «А теперь берегись!»

Он упал замертво на примятую траву. Но поднялся. И чтобы на него обратили внимание, ни для чего больше, шлепнул толстуху девчонку Вильямсов по попке. Как он ее шлепнул, я видел, а шлепка не слышал, а такой ведь привычный звук.

Что бы мне тогда и закричать: «Стыд и позор!» Если уж крик саранчи может взлететь, значит, и людской крик может – особенно когда вечер идет к концу – взлететь и перенестись через лужайку на задах, если, конечно, твой крик поддержат. У наших ног тени теснили свет, пока не вытеснили его совсем, и саранча протяжно выводила: ой, ой, и тарахтенье машины тоже не прекращалось. Трава у нас в августе словно водоросли на морском дне, и, путаясь в ней, мы вяло играли в крокет; небо, прежде чем потемнеть, позеленело, впрочем, это, отец, ты и сам знаешь. Пот сбегал у меня по спине, по рукам, по ногам ручейками, они разветвлялись, точно опрокинутое кроной вниз дерево.

И тут: «Просим всех в дом!» – позвали с веранды, и хорошо знакомые лампы разом зажглись. Женщины звали нас, у них были притворные, не свои голоса, у всех, кроме Джинни.

– Вот глупые, что толку играть в темноте, – сказала она. – Ужин готов, если кто интересуется.

Ярко освещенная веранда по ту сторону темного двора казалась речным пароходом; пароходом, в экскурсию на котором мне не суждено поплыть. Мне суждено было – и все это знали – идти к мисс Франсин.

Каждый вечер я, чтобы не встречаться с мисс Франсин и тремя учительшами, пролетал верандой и коридором, будто у нас пожар. На заднем дворе, белесом от луны, где чернели лишь фиговые деревья, Белла открывала глаза и глядела на меня. В обоих ее глазах отражалась луна. Стоило ей попить воды, ее тут же выворачивало, и все равно она натужно поднималась, плелась к своей мисочке и снова пила – ради меня. Я поддерживал ее. Бедняжка Белла. Я считал, что у нее рак, и почти всю ночь не отходил от нее.

Мама сказала: Сынок, мне было приятно повидать тебя, но я заметила, что ты носишь в кармане своего красивого пальто старый отцов пистолет, зачем он тебе? У твоего отца душа к нему не лежала, он, когда ушел, не взял его с собой. И насколько мне известно, на ваш банк налетов пока не было. Откладывай ты деньги, сынок, ты, хоть ненадолго, мог бы поехать на побережье. И меня взять. В Галфпорте не бывает душно, можно сказать, почти не бывает.

Подъездная дорожка у Джинни кончается голой лужайкой, по краям обсаженной юккой, кроме юкки там растет только раздвоенное дерево, обведенное скамейкой, – ни дать ни взять спортивная площадка в школе, вот только школы не видать. Одни колючие переросшие юкки, и на них клочьями паутина. К дому можно подойти и под деревьями, надо только обогнуть двор и открыть старую калитку около летнего флигеля. Там в тени стоит статуя еще от моргановских времен – плясунья уперла пальчик в подбородок, вся в оспинах, а ноги разными инициалами исписаны.

Мейдин статуя понравилась, и все же она сказала:

– Вы меня снова поведете к ним? Я думала, может, на этот раз вы сходите без меня.

Я увидел свою руку на калитке и сказал:

– Погоди-ка. Я потерял пуговицу, – и протянул рукав Мейдин. Понял, до чего я докатился, и чуть не заплакал.

– Пуговицу? Да я вам ее враз пришью, отвезите только меня поскорее домой, – сказала Мейдин. Именно это я и хотел от нее услышать, но она еще тронула меня за рукав. Хамелеон взбежал вверх по листу и замер, сопя. – Вот и мама с вами познакомится. Она будет рада угостить вас ужином.

Я отодвинул засов старой калитки. И учуял запах лежалых грушевых паданцев, августовский дух. Я никогда, ни разу не обещал Мейдин ни что буду у них ужинать, ни что познакомлюсь с ее мамой – не было такого, но при этом я не принимал во внимание силу обычаев, неизменную учтивость этих людей, с которыми и не собирался знакомиться.

– Джинни ее пришьет, – сказал я.

– Вот как? – сказала Джинни.

Ну конечно же, она подслушивала наш разговор из летнего флигеля. Она вышла оттуда одна, в руке у нее была дырявая корзина, полная крапчатых груш. Но не отправила нас восвояси, не велела закрыть калитку с той стороны.

Я взял у нее корзинку, понес, помахивая, мы шли впереди Мейдин, но я знал, что она идет следом – ничего другого ей не оставалось. По клумбам расхаживали знакомые дрозды. Поливалка стала течь. И на этот раз мы вошли в дом с черного хода. Руки наши соприкоснулись. Мы наступили на Теллину мятную грядку. Рыжая кошка сторожила у двери, чтобы пробраться в дом вместе с нами; дверная ручка на ощупь была горячая, как рука; старательно обогнув стоящие на крыльце банки с водой, где хранились цветочные отростки: «Осторожно, здесь мамины…», мы переступили порог вдвоем. Не счесть, сколько раз мы входили так в дом, под жужжанье не счесть скольких пчел, обсевших попадавшие на землю груши.

Мисс Лиззи с криком отпрянула и, выпятив грудь, припустила по черной лестнице, тень ее носатым медведем трусила обок по ступенькам. Но доверху она не добежала – обернулась. Осторожно спустилась и уставила на меня палец. Да и как ей не беречься? Именно с этой лестницы спьяну свалился и сломал себе шею мистер Комус Старк, когда, припозднясь, пробирался домой черным ходом. Да, упомянул я или не упомянул? – Джинни скрылась.

– Рандалл. Хочу тебе рассказать, что у меня было на руках. Я играла на пару с Мейми Кармайкл, а ты знаешь, ей до партнера нет дела, все равно как тебе. Так вот, она открыла торговлю в пиках, а Этта Лумис сказала – контра. У меня на руках были: одна пика, пять треф с марьяжем, пять червей с королем и две мелких бубны. Я сказала: две трефы. Парнелл Муди сказал: две бубны. Мейми: две пики, и все запасовали. А когда я открылась, Мейми и говорит: «Партнерша! Почему бы вам не показать своих червей?» Я говорю: «Ну да! На уровне трех и при том, что тебя с самого начала контрируют». Оказалось, что она сидела с двумя мастями – у нее было шесть пик с тузом и валетом и четверо червей с тузом, валетом и десяткой и еще туз к моим трефам. Так вот, Рандалл, Мейми сама могла объявить торговлю на втором круге у меня ведь были три червы. Но куда там! Она видит только свои карты, и мы остались на двух, а могли сыграть пять червей. Ну так как, по-твоему, надо или не надо было мне объявлять три червы?

Я сказал:

– Вы были правы, мисс Лиззи.

Она заплакала тут же на лестнице. Слезы стояли на ее запудренном лице.

– Ох уж эти мне мужчины. В конце концов вы всегда нас одолеваете. А может быть, я старею, впрочем, нет, не в этом дело. Я ведь могу объяснить, чем вы нас одолеваете. Мы бы понимали вас до тонкости, понимай мы, что вас точит, а это нам не дано. И не смотри на меня так. Я вижу – как не видеть, – что Джинни, дура эта, вытворяет, но точить стало тебя первого. Все, что случилось, – это ее ответ тебе, Ран, – ожгла меня глазами, повернулась и пошла вверх по лестнице.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю