Текст книги "Люди без внутреннего сияния (СИ)"

Автор книги: Йенте Постюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Я выругалась, когда не получилось пристегнуть в машине детскую переноску. Мы с Бобом ехали с ночевкой в гости к моему отцу. В последний раз мы с ним виделись на следующий день после рождения Боба. В больнице он плакал, стоя у инкубатора, и все время гладил Боба по щеке пальцем, пока часы посещения не закончились. Когда я спросила, почему Маргарет не приехала с ним, он сказал, что они в последнее время стали реже видеться.

– У Боба губы как у твоей матери. Точно такие же, – бормотал он снова и снова.

– Не умирайте, ладно? – сказал Артур, провожая нас.

По дороге Боб расплакался, и я остановилась на заправке его покормить. К счастью, ел он отлично. Время от времени он отрывался от груди и смотрел на меня очень серьезно. Пока мы смотрели друг на друга, кто-то на улице хлопнул дверцей автомобиля, и я увидела, как страх возник в глазах Боба и медленно исчез. Он пока ничего не скрывает, подумала я и разгладила морщинку у него на лбу.

Когда я въехала на улицу, мой отец вышел из дома. Яростно размахивая руками, он стал показывать мне, как припарковаться на дорожке у дома. Дома он с гордостью продемонстрировал, какой чудесный детский утолок оборудовал в моей старой комнате, с манежем, целым ящиком лего и горой плюшевых игрушек. В гостиной на подставке стоял проектор, а над камином висел экран. Мой отец запланировал вечер просмотра семейных видео: «Ведь ты теперь стала мамой».

– Так-так, наденем очки, – сказал он, усаживая Боба к себе на коленки.

Он говорил с ним на сюсюкающем языке, который придумал когда-то для нашего пса. Тот всегда вытягивался у него на груди, когда папа по вечерам сидел в кресле у телевизора. А пес был довольно крупным. По словам моей матери, отец сидел так и со мной, пока я не выросла. «Пока ты не начала огрызаться», – часто повторяла она, хотя прекрасно знала, что огрызаться я начала гораздо позже.

– Давай-ка ложись спатуси-пуси-куси, – сказал мой отец Бобу, когда укладывал его в кроватку.

За ужином я пыталась сконцентрироваться на звуках с улицы, на тикающих часах, на собственном дыхании – всем этим техникам нас научили в дурдоме.

Папа рассказал мне про Маргарет.

– Она предоставляла мне слишком много свободы, – сказал он. – Из-за этого я только сильнее скучал по твоей матери.

По всему дому по-прежнему были вещи моей матери. Коробки с ее коллекцией старинных рюмок загораживали вход в кладовку. Мне показалось, что папа уже не помнил, что именно там находится, потому что каждый раз шарахал по коробкам дверью. От Маргарет не осталось ни следа.

После ужина мы смотрели на мою мать на пляже. Она махала рукой и показывала книжку, которую читала: «Путешествие на край ночи» Селина. Я вспомнила недели незадолго до ее смерти, когда она сама уже не могла дойти до туалета и мой отец мыл ей попу. Я не знала, была ли я способна на такое, если бы Артур стал настолько беспомощным, но когда у него в прошлом году обнаружилась язва желудка, я носилась по всему городу в поисках единственных пастилок, которые снимали ему боль. Артур запросто мог бы подтереть мне задницу, даже не поморщившись. Все неприятные ощущения он проглатывал. Иногда я даже слышала, как он это делает. Если я начинала говорить на какую-то неприятную тему, он замолкал, делал глубокий вдох, сглатывал и заводил разговор о чем-то другом.

Потом мы увидели мою маму со мной и собакой в лесу. Мама принимала красивые позы, я пряталась за деревом. «Иди сюда», – звала она меня жестами. В другом видео я сурово смотрела в камеру, а мама сидела рядом со мной на корточках. Мы были у нас в гараже. Она говорила мне что-то, а я упрямо мотала головой. Она открыла дверь гаража, и я опять покачала головой. Наверное, она сказала: «Сделай это для меня».

Когда моя мать отправляла меня на улицу поиграть с соседскими девочками, я тайком пряталась в гараже и собирала пазл, который вообще-то был для меня слишком сложным, но если набраться терпения и начать с уголков, то постепенно он начинал складываться. Что делать с соседскими девочками, я не знала. Иногда они были милыми, а иногда только шептались друг с другом или исчезали на целый день, когда мы играли в прятки. «У тебя нет панциря, – говорила моя мама. – Ты должна нарастить панцирь».

Пока она была жива, верила в то, что из меня может что-то получиться. Поэтому в последние годы я особенно сильно старалась. Когда я перешла в среднюю школу, она отправила меня в театральную студию, но там я не знала, куда девать руки. «Да и пусть себе болтаются, – сказала моя мать. – Расслабься хоть раз».

В попытке ее успокоить я рассказала ей об одном моменте, который до сих пор четко стоял у меня перед глазами. Мне тогда было лет шесть, я остановилась у нашего порога перед кустом лаванды. На мне было мое любимое платье. «То, голубое в цветочек», – сказала я. Светило солнце, я вдыхала лавандовый запах. «Сейчас я счастлива, – подумала я. – Этот момент мне нужно запомнить». «Вот именно, – сказала моя мать. – Именно это и происходит, когда расслабишься».

В последнем видео, который показал мне мой отец, я только что родилась, и мы с ним смотрели, как моя мама лежит со мной в постели. Я подумала, что без косметики она была еще красивее.

– Ей тут всего лишь двадцать пять, – сказал мой отец. – На тринадцать лет меньше, чем тебе сейчас.

Я вдруг поняла, что моей маме было почти столько же, сколько мне, когда она умерла.

Несколько минут мы смотрели на дрожащие кадры с разных планов, на которых мы с мамой не отрывали друг от друга глаз. Потом мой папа выключил проектор.

На следующее утро я рассказала моему отцу про дурдом. Он спросил, досаждало ли мне чавканье только Артура.

– И других людей тоже, – сказала я.

Он рассказал мне о своей бывшей пациентке, которая боялась курлыканья голубей. Это произошло из-за того, что ее отец всегда сыпал птичий корм в коляску, когда гулял с ней маленькой.

– Ему это казалось забавным, – сказал он.

Я сказала, что нанести ребенку травму настолько просто, что порой приходится бороться с искушением. Мы вместе посмотрели на малыша Бобби.

После обеда я позвонила Артуру сказать, что мы выезжаем.

– Я тебя люблю, – сказал он.

Когда я спросила, почему он это сказал, он ответил, что для этого не нужно никакой причины. А потом рассказал, что съел четыре бублика с творожным сыром, а потом сунул себе в горло два пальца.

– Тебе совершенно незачем переживать по этому поводу, – сказал он. – Когда я жил один, часто так делал.

Когда жила одна, я каждый день таскалась в супермаркет, чтобы там растерянно разглядывать витрину с нарезанными овощами. По ночам я мучилась вопросом, что со мной не так, почему люди не хотят быть со мной – может, мне нужно громче разговаривать или активнее использовать мимику. Но как только я пыталась это делать, на глазах выступали слезы, даже если я при этом чему-то радовалась. Тогда мне приходилось опускать взгляд и ждать, когда слезы высохнут.

Сейчас я почти никогда не оставалась одна, но, когда такое случалось, хватала тряпку и протирала столешницу и крышку мусорного ведра, а потом ложилась на диван ждать. Чаще всего печаль накатывала сама по себе. Но теперь она была у меня не в горле, теперь она улеглась где-то в груди.

«Если бы ты дала себе волю, ты бы, наверное, жутко разозлилась», – как-то раз сказал мне Артур. Но сама я думала, что стала бы плакать. Из-за всего. Из-за Артуровой коллекции миниатюрных скелетов, из-за того, как он сказал однажды «мы с тобой единое целое» и глупо улыбнулся, из-за пяти бутылок виски, которые он купил, потому что их уценили, после чего сел на велосипед и сразу разбил две из них. Из-за того, как он подпевал Дэвиду Боуи, если думал, что его никто не видит. Из-за того, что он, в отличие от большинства людей, не был похож на грызуна, и из-за того, что он всегда высовывал голову в окно, если слышал сигнализацию чьего-то мопеда. И из-за его гордого взгляда, когда он увидел, как Боб в первый раз зевнул. Из-за моего отца, который готовил сладкий омлет каждый раз, когда я приезжала к нему в гости, вытирал все, что можно, одним и тем же носовым платком, а еще каждый вечер в восемь часов смотрел дурацкий голландский сериал и поставил на своем письменном столе рядом с маминой фотографией фотографию Боба. Из-за того, как старательно Боб спал у меня на руках, из-за его серьезных глаз, из-за того, как он хихикал, если я считала для него вслух, и если я считала до ста, то он хихикал раз двести. А еще я бы плакала по моей маме.

– Но ты и так довольно часто плачешь, – сказал Артур. – Тут Боб пошел в тебя.

Пока я укладывала Боба в младенческую переноску, мой отец спросил, получается ли у меня справляться.

– Что за странный вопрос, – сказала я.

– Да, – сказал он устало. – Я странный старик.

Я стала дергать ремень безопасности.

– Пока, моя картошечка, – сказал он Бобу. – Мой сладкий крошечка-картошечка. Береги свою мамочку.

Не врать

С моего балкона открывался вид на сад во внутреннем дворе. Там кричали дети, кто-то устроил барбекю, в доме напротив кто-то нервно смеялся, а этажом ниже какая-то женщина громко говорила о чем-то, что было не ее проблемой.

Когда мне было девять, я мечтала выиграть приз, который заключался в том, чтобы иметь возможность зайти в любой дом. Я могла бы просто позвонить в дверь, и люди, которые открыли бы мне, должны были бы немедленно отступить назад и сказать: «А, это же победительница, заходите скорее». Я бы сразу отправилась искать их семейные фотографии. Чаще всего они висят на стене в коридоре или стоят в гостиной на комоде или подоконнике. Я бы закрыла рукой улыбки всех людей на снимке и внимательно посмотрела бы им в глаза.

После этого я некоторое время хотела стать следователем. Клиенты приходили бы ко мне в контору в надежде получить объяснение странному поведению их возлюбленных. Сначала я проверяла бы, насколько обоснованны их подозрения. Действительно ли имело место подозрительное поведение? Я стала бы изучать свежие фотографии подозреваемых на предмет улик. Другие улики я искала бы в ответах на мои вопросы. Как часто улыбался подозреваемый? Какие подарки он дарил вам на день рождения? Как он реагировал, если что-то ронял? Часто ли он кричал, что его коронное блюдо не удалось? Я бы носила длинный плащ и красные резиновые сапоги. «То, о чем ты говоришь, называется „частный детектив“», – сказал мой отец. Он считал, что никогда нельзя подавать вида, если ты кого-то раскусил. «Иногда люди сами не знают, что носят маску», – объяснял он.

Свои вопросы он чаще всего начинал со слов «возможно ли такое». «И если это не так, ты всегда сможешь пойти на попятную». С его пациентами это всегда срабатывало. Моей матери он иногда говорил: «Я заметил, что ты раздраженно реагируешь. Возможно ли такое, что ты из-за чего-то злишься?» – «Нет! – орала в ответ моя мать. – Такое невозможно!»

Завтра ей исполнилось бы шестьдесят пять. Мой отец позвонил мне и спросил, приеду ли я погостить к нему с Артуром и Бобом.

– Артур работает, – сказала я, – но я приеду с Бобби и привезу торт.

С тех пор как моя мать умерла, мой отец каждый год покупал на ее день рождения творожный торт с лесными ягодами, но вкус всегда отличался от того торта, который она готовила сама. Он перепробовал все кондитерские в округе. В этом году я испекла торт сама.

Торт стоял в коробке на заднем сиденье машины, зажатый между чемоданом и сложенной детской коляской, чтобы никуда не съехал по дороге. Я осторожно припарковалась у папиной двери и занесла торт в дом. Тем временем папа высвобождал Боба из автокресла. Антикварная подставка для торта в стиле ар-деко уже стояла на столе. Мне удалось переложить на нее торт, ничего не испачкав. Тогда я сняла пальто и села за стол. Мой отец занял место с другой стороны, терпеливо дождался, пока Боб устроится на стуле рядом с ним, и разрезал торт на куски. Он откусил большой кусок, а потом еще один.

– Многовато сахара, – сказал он с набитым ртом.

Я тоже попробовала.

– Ты прав, – сказала я. – Он не удался.

Боб сунул пальчик в ягодное желе и облизал его. А потом наклонился над тарелкой и запустил в торт зубы.

– Только посмотри на него, – сказал мой отец.

После торта я спросила моего отца, могу ли я взять запонки, которые он надевал на свою свадьбу. Я хотела подарить их Артуру. Папа сказал, что не помнит никаких запонок, но если они существуют, я могу их забрать. А еще он рассказал, что ему пришлось перерыть почти все коробки в гараже, но он все-таки нашел свою старую кинокамеру. Ради моей свадьбы, сказал он. Теперь он сможет все заснять.

– Я не хочу, чтобы ты снимал, – сказала я. – Я же пятьдесят раз тебе об этом говорила.

Запонки нашлись в его ящике с галстуками, куда он никогда не заглядывал. Там же я нашла миниатюрную бронзовую статуэтку «Поцелуя» Родена, которую мои родители купили в Париже во время свадебного путешествия. Она была некрасиво склеена.

Годами эта статуэтка стояла на шкафчике в прихожей. Когда я смотрела на нее, меня охватывало чувство, будто есть что-то, что меня не касается, чего я не понимаю. Как той ночью, когда мне исполнилось четыре года и от радости и возбуждения я никак не могла заснуть. По дороге в туалет я услышала, что в гостиной включен телевизор, и свернула туда. Там на ковре перед диваном лежал шевелящийся кусок мяса. Из него вдруг высунулась голова моего отца. Никогда он не смотрел на меня с таким осуждением. Потом кусок распался, и я увидела мою маму. Она лежала под моим отцом, задрав ноги кверху. Из телевизора раздались аплодисменты.

Но статуэтка мне нравилась, в ней была какая-то тайна. Когда проходила мимо, я всегда незаметно гладила ее, пока однажды не зазевалась и не смахнула рюкзаком со шкафчика. Раздался громкий стук, а потом наступила полная тишина. «Поцелуй» развалился у меня под ногами на две части. Мой отец тоже был в прихожей, и мы с ним удивленно уставились друг на друга.

Прежде чем поняла, что надо внимательно смотреть людям в глаза, я думала, что правду можно прочесть на чужом лбу и что именно поэтому моя мама всегда носила густую челку.

«Когда ты врешь, у тебя на лбу появляется точка», – говорила она мне всегда. По вечерам она садилась на край моей кровати, и я задавала ей вопросы.

– Почему у папы так пахнет изо рта?

– Потому что он слишком много пьет.

– Что ты выберешь: чтобы тебя задавили машиной или порубили на кусочки?

– Чтобы задавили.

– Что произойдет, если в носу совсем не будет соплей?

– Тогда ты никогда не будешь простужаться.

Довольно долго после этого я постоянно ковырялась в носу. Но когда поняла, что все равно простужаюсь, сдалась. Это было примерно в то время, когда мама изменила отцу.

Кларк, вот так его звали, как Супермена, когда он не был в волшебном статусе. Кларк приехал из Суринама и был на восемь лет младше моей матери. Она улыбалась, когда рассказывала мне про него за пару недель до смерти. «Я до сих пор точно помню, как мы с ним встретились», – сказала она. Он сидел напротив нее в поезде. «Твои глаза», – повторял он все время. Ему непременно хотелось увидеться с ней снова. За пять месяцев они виделись пятнадцать раз, когда я была в школе, а мой отец у себя в закрытом учреждении. Их последняя встреча выпала на воскресенье, когда мы с папой и собакой отправились на прогулку в лес. В пять часов она отвезла его на вокзал. Там у входа они некоторое время просидели в машине. Мы с моим отцом в это время, вероятно, сидели у киоска, заказав картошку фри и две фрикандели. Кларк ударил кулаком по приборной панели. «Не поступай так, – сказал он моей матери. – Поехали со мной». Моя мама теребила пуговицу на куртке, пока та не оторвалась и не укатилась под сиденье. Когда Кларк ушел, она еще долго ее искала.

Мы с Артуром поженились в четверг. Мой отец споткнулся на ступеньках ратуши и уронил видеокамеру.

– Я могу снимать, – сказал отец Артура. – У меня айфон.

После торжественной церемонии мы всей семьей ужинали в отеле, где отец Артура работал до самой пенсии. В качестве свадебного сюрприза он забронировал для нас с Артуром номер.

– Суперлюкс улучшенной планировки с прекрасным видом! – сказал он, как будто все еще работал тут менеджером, и протянул нам ключ.

Мой папа сказал, что переночует у нас дома с Бобом.

– Вам не о чем беспокоиться, – сказал он. – Я взял с собой одеяло.

Когда подали закуски, отец Артура встал, достал бумажку и поднес ее почти к самому носу.

– Уважаемые присутствующие, – прочел он.

Сестра Артура вздохнула.

Сначала мы прослушали краткий обзор карьеры Артура, начиная с того, как он никак не мог окончить школу, потому что вел лежачий образ жизни, валяясь дома на диване или даже, если за ним никто не следил, на полу, а потом не захотел идти по стопам своего отца и все-таки худо-бедно встал на ноги.

– Но сегодня речь не о твоей работе, – закончил отец Артура. – Сегодня мы празднуем любовь. – Он поднял свои лохматые брови и посмотрел на нас. – Можешь себя поздравить, Артур, с такой прекрасной женой. За твою прекрасную жену! – сказал он и поднял свой бокал.

Потом встал мой отец. Он покашлял.

– Жаль, что твоя мать сейчас не может быть здесь, – сказал он. Некоторое время он молча смотрел на фирменный крокет местного шеф-повара у себя на тарелке, а потом снова сел. – Я продолжу попозже, – сказал он. – Еда остынет.

Боб уже успел умять почти весь крокет.

После того как закуски были съедены, мой отец снова поднялся и начал подробный рассказ о том дне, когда узнал, что я беременна. Я позвонила ему сообщить новость, он налил себе виски.

– Это был самый прекрасный подарок, который ты могла нам сделать, – сказал он тогда и тут же поправил себя: – То есть мне, конечно, я хотел сказать, мне. – Он залпом выпил виски и тут же наполнил стакан снова. – К концу того телефонного разговора я был мертвецки пьян, – сказал он. – И очень счастлив. И мне было ужасно грустно. – Он поднял глаза.

– Еще! – завопил Боб. – Еще крокет!

– Твоя мать была бы так рада стать бабушкой, – добавил мой отец. – Хотя она и не любила это слово. Когда я в первый раз увидел ее, я еще работал за барной стойкой в том студенческом кафе.

Как только у моего отца появлялся шанс, он непременно рассказывал эту историю. О том, как протирал стойку и на минуту поднял взгляд, а она стояла прямо перед ним. И эти ее глаза, даже не синие, а бирюзовые. И как он тер и тер стойку, так что ей пришлось окликнуть его несколько раз, чтобы сделать заказ. И что она произнесла «вино» так изысканно, как уже почти никто не говорит, и потом немного растерянно посмотрела по сторонам. И ему в тот момент больше всего захотелось погладить ее по модной прическе и сказать, что все будет хорошо.

– Мне пришлось ждать, пока она даст мне шанс, – сказал мой отец. – И прошло уже почти тридцать лет с тех пор, как ее нет с нами, но на самом деле с того самого вечера я всегда был только с ней. – Этого же он пожелал и нам, но только без того, что кто-то из нас умрет молодым. – Но с другой стороны, вы уже не так и молоды, – добавил он. – Так что все нормально.

За это мы подняли тост. Когда принесли основное блюдо, мама Артура сказала, что отель никогда раньше не казался ей таким уютным. И за это мы тоже выпили, а еще за дождь на улице, и за свечи на столе, и за красное платье мамы Артура в японском стиле, которое чудом не загорелось. После десерта и коньяка мой отец и мама Артура запели песню активистов шестидесятых годов, которую надо было исполнять быстро и отрывисто, а заканчивалась она длинной протяжной нотой, которая закончилась только после того, как отец Артура опрокинул бокал моего отца.

– Вот зараза, – сказала мама Артура.

– Ему пора в постель, – сказала я.

– Еще одну песенку! – потребовал мой отец.

На тумбочке в номере стояла бутылка шампанского в ведерке.

– Я больше не могу, – сказал Артур и плюхнулся на кровать увеличенного размера.

Я пошла в ванную снять линзы, а когда вернулась, он так и лежал, упав лицом прямо в сердце из розовых лепестков. Лепестки были разбросаны по всей кровати и по полу.

– Просыпайся, – сказала я. – Мы поженились.

Тут тихонько зазвонил телефон. Администратор хотел узнать, не мой ли муж забыл в ресторане часы.

– Нет, – сказала я. – Мой муж не носит часов. Мой муж никогда не желает знать, который час.

Была половина двенадцатого. «Это мой муж, – подумала я. – Он спит». Я открыла бутылку шампанского. Артур проснулся.

– Будешь? – спросила я.

– Нет. – Он повернулся на спину. – Хотя давай.

– Ты злишься?

Он покачал головой.

– Не врать, – сказала я.

Он засмеялся.

– Почему ты всегда так говоришь?

Я поставила бокалы на тумбочку и плюхнулась рядом с Артуром. Вместе мы закачались туда-сюда.

– Водяной матрас, – сказала я.

– Мой отец закупил эти кровати, – сказал Артур, – когда еще тут работал. Он помешан на этих водяных матрасах.

– А, точно. У твоих родителей такой же.

– Отец говорит, они расслабляют.

В пять утра я проснулась, потому что кровать заколыхалась оттого, что кто-то лег рядом со мной.

– Артур? – прошептала я. Недавно я смотрела фильм ужасов про жуткого младенца, который жил в подвале и по ночам забирался к людям в постель.

– Да. – Это был Артур.

– Как там, интересно, наш Боб? – спросила я. – Мой отец так напился.

– Я думаю, все нормально, – сказал Артур, подполз и крепко в меня вцепился.

Когда чуть позже я попыталась снова заснуть, в голове все время вертелась одна и та же песенка. Она была там уже лет десять. Вначале я слышала ее каждый день, а в последние годы только время от времени, когда мой отец рассказывал о своей армейской службе на юге Франции, а еще один раз, когда я мыла посуду и плакала, потому что мы с Артуром поссорились. Это был припев из песни Саймона и Гарфункеля. «Лай-лай-лай, – пелось там. – Лай-лай-лай-лай-лай-лай-лай. Лай-лай-лай. Лай-лай-лай-лай-лай-лай-лай-лай-ла-ла-ла-ла». Когда я домыла посуду, мы с Артуром помирились. Сейчас он тихонько похрапывал, а я сыпала на него розовые лепестки.

Дома Боб сидел на полу перед шкафом и складывал книжки в стопку. Мой отец с закрытыми глазами лежал на диване.

– Ты спишь? – спросила я.

– Нет, – ответил он и с трудом поднялся. – Я всю ночь не сомкнул глаз. – Он сказал это в точности как моя мать, она никогда не спала. Она все время жаловалась на бессонницу, но не хотела идти к врачу. «Тогда я не хочу ничего об этом слышать», – часто говорила я ей.

Боб ему не мешал, сказал мой отец. Просто в голове было слишком много мыслей.

– Так бывает, – сказал он. – В последнее время все чаще.

– Значит, тебе нужно заняться медитацией, – сказала я. – Ты же сам знаешь.

С тех пор как прошла десятидневный курс медитации в тишине, я постоянно говорила это моему отцу. В центре медитации мне пришлось делить комнату с другой женщиной. Каждую ночь мне снился кто-то, на кого я была жутко зла. В последний вечер я никак не могла заснуть, потому что кровать моей соседки тихонько скрипела. Я подозреваю, что соседка мастурбировала.

Это было задолго до того, как я познакомилась с Артуром, и до появления Боба.

– Он ударил меня по лицу, когда я доставал его из кроватки сегодня утром, – сказал мой отец. – А в остальном был чрезвычайно милым ребенком.

Боб оторвался от своих книг и кивнул.

– Вот и прошел самый лучший день твоей жизни, – сказал мой отец на прощание.

Одним из лучших дней моей жизни был день, когда я стояла на школьном дворе в огромном голубом пуховике, который выбрала для меня моя мама. Старший брат парня, в которого я тайно была влюблена, проехал мимо на велосипеде.

– Вон та дылда в голубом одеяле! – крикнул он своему другу. – Мой братишка хочет с ней встречаться.

Несколько месяцев спустя мы с классом отправились в поход с ночевкой в деревянном доме в лесу. Рядом с тем домом был сарайчик, где парень, который хотел со мной встречаться, проводил время с моей лучшей подружкой. Когда я заходила туда, они прятались на корточках за коробками. «Просто я недостаточно классная», – сказала я маме, когда вернулась из похода домой. Мама пыталась расчесать мои колтуны и стукнула меня щеткой по макушке. «Ты классная! – сказала она. – И не смей так больше говорить».

Когда моя мать рассказывала о дне своей свадьбы, у нее на глазах были слезы. Она не должна была бросать театральную школу. И то, что она забеременела и вышла замуж за неверующего, стало огромным разочарованием для ее родителей. Но на свадьбу они все-таки пришли. «Хороший родитель всегда выберет своего ребенка», – сказал мой отец, когда через пару лет ее родители все-таки выбрали Иегову и исчезли из нашей жизни. «Хорошая жена всегда выберет своего мужа», – подумала я, когда моя мама рассказала про Кларка. Мой отец считал, что она выдумала эту историю. Он специально поднялся ко мне в комнату сказать об этом. Я учила французские слова, и когда он зашел, мой палец застыл на tremblement de terre. Отец остановился посреди комнаты, чуть отставив ногу, и сунул руку в карман. «Когда человек находится при смерти, галлюцинации совершенно нормальны, – сказал он. – А фантазии – это примерно то же самое. Твоя мать всегда была большой выдумщицей, ты же знаешь, правда?»

В театральной школе ей говорили, что она похожа на Роми Шнайдер. Дома она курила «Голуаз» и с таинственным видом вглядывалась в даль, как будто ее снимали крупным планом. Камера следила за ней повсюду, так же как взгляд Иеговы следил за ее родителями, а за мной следил Синтерклаас. Мы как раз ели шницели в ресторане, когда родители рассказали мне, что Синтерклааса не существует. «Я и так это знала», – промямлила я. Сердце у меня колотилось. Это была не настоящая белая борода, это был костюм. Как я могла этого не видеть? Даже мой папа однажды нарядился в него, когда отмечали праздник у них в учреждении. Тогда я тихонько сидела у него на коленках и старательно отвечала на вопросы. «Ты его испугалась, – сказала моя мать. – Это было так мило!»

– А я когда-то выиграл национальный юношеский конкурс по чечетке, – сказал Артур. – В категории от семи до четырнадцати.

Мы смотрели на Боба, который пританцовывал на ковре перед телевизором.

– Ты серьезно? – спросила я.

– Ну конечно, нет. Ты всегда всему веришь.

– Я прекрасная жена, – объявила я. – Так сказал твой отец.

– Когда это? – спросил Артур.

– Когда произносил тост, вчера.

– А, – сказал Артур. – Ты про это.

– За твою прекрасную жену, – сказала я и подняла воображаемый бокал.

– За мою жену, – сказал он. – Самую прекрасную.

Он встал рядом с Бобом и начал ритмично выстукивать что-то кроссовками по полу.