Текст книги "Люди без внутреннего сияния (СИ)"

Автор книги: Йенте Постюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Йенте Постюма
ЛЮДИ БЕЗ ВНУТРЕННЕГО СИЯНИЯ

Пироман и его лабрадор

Мой отец зачерпнул большую ложку йогурта с мюсли и отправил ее в широко разинутый рот. Мюсли захрустели у него на зубах. Рот открывался и закрывался, производя чавкающие звуки. Проглатывание сопровождалось четко слышимыми сокращениями мышц гортани, затем следовал глухой щелчок и вздох.

Светило солнце. Жара еще не началась, было слишком рано. Днем обещали значительное потепление. Я заранее надела под платье купальник. Притворяясь, что поправляю волосы, я закрывала руками уши. Через некоторое время я уже не притворялась, а просто их терла. И смотрела на отца. Тот в ответ поглядывал на меня и продолжал есть. Он зачерпывал так много, что содержимое ложки частично падало обратно в тарелку, не успев добраться до его рта. Иногда он замечал это и пытался поймать йогурт языком.

Я отправилась к бассейну за нашим садом и уселась на бортик, свесив ноги в холодную воду. С пластикового возвышения в бассейн падала струя воды. Я закрывала глаза и представляла, что сижу в лесу, а рядом журчит ручей. В этот момент из-за живой изгороди высунулась голова соседки.

– Чудесненько, да? – крикнула соседка. Она работала педагогом.

Я поднялась и вернулась в дом. Отец все еще сидел за столом, на этот раз во рту у него была зубочистка.

– Ты можешь выгулять собаку, – прошепелявил он так, что было не разобрать, и изобразил улыбку.

– Должна, а не можешь, – сказала я.

На улице соседский мальчишка колотил железной лопатой по старому телевизору. Он разбирал старые телевизоры на детали, пытался собрать из них что-то новое, а если у него ничего не получалось, он их разбивал. Он был очень сильным. «У него много энергии», – говорила его мама. Иногда мы с ним дрались у нас на пороге. Я пинала его по лодыжкам, пока он не заваливал меня на землю. Делал он это запросто, хотя ему было всего одиннадцать, он был на два года старше меня.

Пес помчался и сунул нос ему сзади между ног.

– Нельзя! – крикнула я собаке и помахала соседу, который мгновенно подскочил и закрыл руками задницу.

Наша улица ответвлялась от длинной аллеи. Она заканчивалась тупиком, на ней стояло четыре одинаковых дома, а за ними полянка, на которой собаке нравилось какать. Пока пес делал свои дела, я подтягивалась на турнике. Чуть дальше по аллее в дорогой вилле жил пироман. Как-то вечером, когда его родители куда-то ушли, он поджег дом. Все соседи повыскакивали на улицу; сюжет показывали в новостях.

– Тобиас заметил пожар первым, – рассказывал пироман корреспонденту. Тобиас был его черным лабрадором. Он поднял лай, когда из-под кухонной двери полез дым. – Мне повезло, а то бы я, может, и не выжил.

– Я бы нисколько не удивился, если бы узнал, что он сам все это устроил, – сразу сказал мой отец и оказался прав.

Фантастика. Именно тогда я поняла, почему мой отец был директором психиатрической клиники. Он видел людей насквозь. Он не читал чужие мысли, как считали некоторые из его пациентов, но был чрезвычайно наблюдательным. Он мог бы, к примеру, запросто разоблачить любого фокусника, потому что не стал бы смотреть на руку, которую ему показывали, а внимательно следил бы за другой рукой. На то, что происходило прямо перед носом, мой отец никогда не обращал особого внимания.

Пес сделал свои дела, но что-то вынюхивал на полянке. Я представила, что было бы, если бы сейчас мимо прошел пироман со своим лабрадором. Раньше он запросто звонил ко мне в дверь и звал покурить. Мы привязывали собак к турнику, а сами в кустах выкуривали одну сигарету на двоих, всегда одной и той же марки, которую курила его мать, «Рокси Дуал» экстралегкие.

«Эта сука» – так он часто ее называл, и меня это смешило. Меня он называл глупым гусенком. Я никогда не видела, чтобы он поджигал что-то еще, кроме сигарет, за исключением того раза, когда он поднес свою «зиппо» к заднице и пукнул. Из-за вспыхнувшего пламени загорелись сухие листья, но тот пожар мы быстро потушили. В другой раз он вдруг наклонил ко мне голову и попытался поцеловать. От испуга я резко отвернулась и подставила ему ухо.

– Что ты сказал? – спросила я. Щетина у него на щеке царапнула щеку. Он сглотнул прямо у моего уха. Мне было отлично слышно, как слюна вдавилась в пищевод. Только намного позже после того пожара оказалось, что он макал в бензин мышей и поджигал их живьем. Теперь он жил в закрытом учреждении. Не в клинике моего отца, а в другой, для молодых пациентов с проблемным поведением.

Я решила сделать большой круг, пройти через парк, мимо торгового центра и вернуться домой. В торговом центре была только одна закусочная. По воскресеньям мы заказывали там картошку фри для меня и фрикандели с соусом карри для папы. Он их очень любил. А маме они не нравились, но мама все равно уже умерла.

Она была невероятно стройной, моя мама. В некоторые дни она ела только сухой хлеб, а иногда лишь крошечные пудинги. И у нее всегда были загорелые ноги, даже зимой. Она не пропускала ни единого солнечного лучика и сразу укладывалась загорать в саду, выставив ноги. Если стояла жуткая жара, у нее по щиколоткам стекали струйки пота. В такие дни я обычно лежала в тени и пряталась от насекомых, укрывшись с головой полотенцем. «Вылезай уже оттуда, – часто говорила мама. – Ложись рядом со мной на солнышке. Ты такая бледная». Тогда я ложилась рядом с ней, и у меня по щиколоткам тоже бежал пот, но я все равно лежала, даже когда становилось нечем дышать от жары. Спустя некоторое время я все-таки не выдерживала и шла на кухню за мороженым, а перед глазами плавали красные круги. Я съедала его, спрятавшись в гараже, чтобы мама меня не видела. Она умела смотреть с жутким презрением на людей с мороженым, картошкой фри или чипсами. Когда она заболела, ее всю раздуло и она пожелтела от лекарств. «Ты все равно очень красивая!» – крикнула я, когда обнаружила ее однажды одну совсем без сил в холле на скамейке перед большим зеркалом.

От слез она распухла еще больше. Она разрешила мне выбрать одежду, в которой ее похоронят. Она доверяла моему вкусу, потому что он был безупречен, как и у нее. Я выбрала итальянское синее платье с нежным цветочным рисунком. Когда моя мама умерла, я попыталась натянуть это платье на нее, и мне пришлось разрезать его по спинке и рукавам, иначе оно не налезало.

Я подумала, не купить ли картошку и фрикандели прямо сейчас, но до обеда было еще очень далеко. А картошку фри не разогреешь. Мой папа о таком не думал, он совал в микроволновку все подряд. После маминой смерти он чаще всего покупал в супермаркете готовые блины, разогревал их в микроволновке один за другим, и пока следующий блин грелся, съедал предыдущий, стоя у столешницы.

Когда я вернулась, отец смотрел телевизор; передавали прямую трансляцию «Формулы-1» из Монако. Визг гоночных машин было слышно с улицы. Я запустила собаку в комнату, а сама отправилась прямиком в сад. Там я сняла платье и соскользнула с бортика в бассейн. Вода уже немного согрелась. Я нырнула, вынырнула, снова нырнула и попыталась пробыть под водой как можно дольше. Там было слышно только насос. Он тихонько булькал, но это бульканье не было похоже на тот звук, который вырвался из моей мамы перед тем, как она умерла. Тот звук больше напоминал клекот.

Люди без внутреннего сияния

Мне как раз исполнилось восемь, и мне разрешили пойти в городской театр на «Фауста» Гёте. Моя мама там играла. Она была одной из шлюх, которых Мефистофель, дьявол, подарил профессору Фаусту в обмен на его душу.

– Ты только не пугайся, ладно? – сказала моя мать, потому что мне предстояло увидеть ее голые груди, которые будет трогать другой мужчина, не папа. Мой папа остался дома присмотреть за собакой. Мы только что взяли щенка, и он пока совсем не мог находиться один, от стресса он какал на ковер.

Но я и не собиралась пугаться, потому что часто видела маму голой. Дома и в кемпинге на юге Франции. Там вообще все ходили голыми, а мне с некоторого времени больше нравилось носить диско-костюм: блестящие розовые шорты и розовую футболку, на которой розовыми буквами было написано «диско».

На спектакль я надела свое лучшее платье: красное, длиной почти до самого пола.

– Ты как с карти-и-и-инки! – сказала моя мама так, как могла сказать только актриса, но ее мысли при этом явно были где-то не здесь.

Мы стояли с ней рядом перед зеркалом. В точности как моя мать, я повернулась вполоборота и посмотрела через плечо, как выглядит моя задница. Я осталась довольна. Моя мама расправила свое платье и спросила меня, идет ли оно ей. Я одобрила и ее задницу.

– Честно? – спросила она. Теперь она действительно обратила на меня внимание. Я кивнула и широко улыбнулась ей в зеркале.

– Ты роскошная шлюха, – сказал мой отец. Он ухватил маму за бедра, но она его оттолкнула.

– Такси! – закричала она. Специально ради меня моя мама заказала такси.

По дороге она рассказывала, кого я увижу в театре, и велела мне не забыть пожать руки двум знаменитым исполнителям главных ролей. Я должна была посмотреть на них и сказать: «Приятно с вами познакомиться». И больше ничего, чтобы не помешать им концентрироваться. С другими актерами можно было разговаривать как обычно, объяснила мама, только не рассказывать про школьные задания, потому что артистам это не интересно. «Твои оценки ни о чем мне не говорят, – всегда повторяла моя мама. – Главное – как ты проявишь себя в этом мире». «Покажи себя!» – восклицала она и распахивала объятия. Еще она часто говорила об обаянии, о внутреннем сиянии и особенно о людях, у которых его нет. Это ужасные люди. Они еще ужаснее, чем некрасивые люди. Каждый день, когда моя мама забирала меня из школы, я видела из окна нашего класса, как она стоит у ворот в своих высоких сапогах и шубе из секонд-хенда, и тут же начинала прилагать все усилия, чтобы засиять как можно ярче. Я напрягала все мышцы и так сжимала челюсти, что в голове начинало звенеть. А потом старалась максимально экспрессивно выйти на улицу.

В прошлом году, после первой в моей жизни экскурсии, когда автобус подъезжал к школе, все дети, хихикая, спрятались под сиденья.

– Давай же, прячься! Скорее! – кричали они мне, но я единственная осталась сидеть. Я хотела, чтобы моя мама увидела меня издалека, чтобы мое сияние появилось из-за поворота раньше меня самой.

В гримерке театра стояла ваза с мини-шоколадками «Марс». Мне разрешили взять, сколько захочу.

«Не стесняйся, милая», – повторяли все то и дело.

Еще там была кола, и ее мне тоже разрешили пить сколько влезет, хотя места во мне после ужина было не так уж много. Но я все-таки выпила целый стакан, а потом меня позвала мама, потому что настало время пожать руку исполнителям главных ролей. Они громко засмеялись, когда я сказала: «Приятно с вами познакомиться». Даже загоготали.

– На самом деле это мама велела мне так сказать, – пояснила я.

И моя мама тоже загоготала.

– Да мы же тобой восхищаемся! – крикнула она мне вслед, когда я уходила сложив на груди руки и опустив голову.

Я вышла из гримерки и, не оглядываясь, пошла куда-то, пока не оказалась в узком коридорчике между темными шторами. В конце коридора на складном стульчике за складным столом сидел пожарный. Он пил кофе из пластикового стаканчика.

– Юная леди, что это вы тут делаете? – строго спросил он. Я испугалась.

– Я пришла посмотреть на маму, – сказала я, развернулась и побежала назад по коридору.

– Эй-эй! – крикнул он. – И где же твоя мама?

Этого я не знала. Я свернула за угол и оказалась в каком-то захламленном помещении. Рядом с горой составленных друг на друга деревянных стульев стояли черные коробки, а на коробках стояли три тролля. Это были ненастоящие тролли, но я все равно не решилась пройти мимо них, а возвращаться назад к пожарному мне тоже не хотелось. Так что я осталась на месте. Из темноты на меня таращились тролли со зловещими ухмылками, и я тихонько заплакала. Так я простояла до тех пор, пока меня из-за единственной двери в помещении вдруг не позвала мама. Она ворвалась ко мне в ярко-синем халате, с ярко накрашенными красными губами и глазами, густо подведенными черным.

– Вот ты где! – сказала она. – С чего ты вздумала прятаться? Пойдем скорее, мы уже начинаем!

Мне выделили место в первом ряду. Мягкое красное бархатное кресло было таким роскошным, что я решила не садиться на подушку, которую дала мне мама, а положила ее на колени и обняла обеими руками, как плюшевую игрушку.

Огни в зале погасли, занавес открылся, спектакль начался. У одного из актеров, которому я пожимала руку, лицо было в черном гриме, а уши – с длинными острыми кончиками. Это был Мефистофель. Другой, менее известный актер играл Бога. Он был в блестящем костюме, чем-то похожем на мой диско-наряд, только он был не в шортах, а в брюках, и не розовых, а белых. Мефистофель рычал и кудахтал. Тут появился профессор Фауст, другой известный актер, который так гоготал надо мной. На сцене он в основном орал. Время от времени к ним выходила какая-то женщина, которая визжала так громко и пронзительно, что приходилось закрывать уши руками и от стыда прятать лицо в подушку. Фауст с восторгом смотрел на визжащую женщину. Дьяволу она тоже нравилась. Я этого не понимала, потому что моя мама была намного красивее. Но она должна была выйти позже. Я не знала точно, когда именно. В программке ее имя стояло в списке имен после слова «шлюхи». Моя мама ужасно радовалась этой роли, это была ее первая роль после моего рождения. До того, как я появилась на свет, она сыграла в нескольких пьесах и телесериалах, и тогда ее даже узнавали на улице. Но теперь уже нет.

«Я должна постараться, – повторяла она все время. – Если я сейчас не смогу обратить на себя внимание, этого уже никогда не случится. Тогда мне лучше умереть». Вообще-то она довольно часто это говорила – что хочет умереть. Накануне премьеры она бродила по дому как привидение. Я никогда еще не видела ее настолько не сияющей.

Чтобы ее порадовать, я все время повторяла, что она красивей всех на свете. Мой отец пытался ее успокоить, уверяя, что все будет хорошо, что она будет на сцене совсем недолго и что текста у нее всего пара строчек, но это ее только злило. Один раз я спросила, чего она так боится. И тогда она улыбнулась. «Я никогда не боюсь», – сказала она.

А я тем временем стала волноваться. Когда же наконец появятся шлюхи? Того, что мне ужасно хочется писать, я старалась не замечать. Может быть, мне удастся незаметно пробраться через весь зал в туалет в фойе. Где-то с краю позади меня тускло горела надпись «выход». Но выйти сейчас я не могла. Если бы я пропустила выступление моей мамы, она была бы страшно разочарована. Она же не просто так взяла меня с собой, да и такси было дорогое. Я покачивала крепко сжатыми ногами.

«Подумай про каникулы», – говорил мой отец, когда я плохо себя чувствовала. Сейчас я тоже попыталась это сделать. Я стала думать о божьих коровках, о том, как блестит на солнце мой диско-костюм, о большой стеклянной банке с карамельками в магазинчике во французском кемпинге, о длинной очереди голых людей в кассу. Одетыми там были только кассирша и я.

Но все эти мысли не помогли, писать хотелось ужасно. Я напрягла все мышцы так сильно, что меня затрясло. На сцене запел ангельский хор. Голоса звучали так высоко, легко и чарующе, что я расслабилась. Ощущение было странное, как будто я сплю. Сиденье сначала потеплело, но очень быстро стало холодным и мокрым. Я подумала, что никто, возможно, ничего не заметит, если не шевелиться, так что я просто уставилась на сцену, вцепившись в подушку.

А что, если моя мама выйдет именно сейчас, вдруг подумала я, и увидит, что я описалась прямо в первом ряду. Что, если она испугается и собьется? Тогда все будет испорчено. Тогда она захочет умереть.

– Пожалуйста, Боженька, – прошептала я. – Сделай меня невидимой.

Может, он спрячет меня в одной из черных коробок и посадит сверху тролля? Визги на сцене становились все громче, а я все сильнее прижимала лицо к подушке. Даже резкий запах мочи как будто стал не таким резким.

Меня напугало странное ржание, и я только успела увидеть, как моя мама умчалась в кулисы. Мефистофель прогремел что-то непонятное и сделал в ее сторону пару хватательных движений. Бог в белом диско-костюме наблюдал за происходящим на расстоянии. «Почему он ничего не делает?» – подумала я, прежде чем встала и начала в темноте пробираться к выходу.

– Тебе понравилось? – спросила меня мама в фойе, когда все закончилось. Она отпила большой глоток вина и беспокойно посмотрела по сторонам.

Мое красное платье успело высохнуть, но пахло до сих пор странно, а ноги были липкими. Я судорожно отодвинулась от мамы, раздумывая над ответом.

– Да, – сказала я наконец.

Моя мама тем временем уже повернулась ко мне спиной и не сводила глаз с двери, из которой только что появились исполнители главных ролей. Она замахала им и крикнула:

– Ребята, сюда!

Они помахали ей в ответ и направились к бару, к актрисе, которая так визжала на сцене. Она была ужасно веселой. А когда говорила, все время клала свою руку на руку Мефистофеля, который уселся рядом с ней.

– Эта женщина слишком много пьет, – сказала моя мама. – А потом творит не пойми что.

Я представила себе, как эта актриса скоро описается на барном стуле прямо в нарядном брючном костюме, и почувствовала огромное облегчение, как только моя мама предложила поехать домой.

Рождественская история

Вечером накануне Рождества моя мама всегда убегала в гараж махать руками перед лицом. Так она сдерживала слезы. Каждый год она покупала цесарку и набивала ее смесью из телячьего фарша, густого трюфельного соуса собственного приготовления и лисичек, за которыми она ездила на фермерский рынок в соседнюю деревню на велосипеде, потому что машину днем забирал папа. И каждый год, доставая птицу из духовки, она кричала, что та не удалась. Это меня злило. Потому что она готовила божественную цесарку. Иногда я поддакивала ей, да, она и в самом деле не удалась, но ничего страшного. Я делала это, просто чтобы посмотреть на мамину реакцию.

В первый раз, когда я действительно сильно рассердилась, я схватила полбуханки хлеба, упаковку вареной колбасы и кусок сыра, засунула все это в котомку и отправилась на все четыре стороны. Мне тогда было лет девять. Котомку я смастерила сама из старого платья, резинки для волос и палки, точь-в-точь как дети из моей любимой книжки. В ней две сестры и двое братьев скитались с котомкой по Нью-Джерси после того, как мать бросила их на парковке. У них было немного денег, и они старались покупать только самое необходимое. Автор регулярно и очень подробно перечислял все их приобретения: чаще всего большую банку арахисовой пасты, хлеб и четыре яблока. Мне было интересно знать, сколько хлеба у них оставалось каждый день и на сколько им хватало банки арахисовой пасты. Чтобы согреться, они покупали сосиски или равиоли в банке, потому что стоили те недорого и их можно было разогреть над костром. И если ужин не удавался, один спокойно мог сказать об этом другому, не испортив настроения. По крайней мере, они никогда не говорили, что еда не удалась, только ради того, чтобы заработать комплименты.

В тот рождественский вечер, когда я с котомкой оказалась на улице, мир был укрыт одеялом из снега. Тусклый свет уличного фонаря бросал на турник и какательную полянку романтичные тени. Я рассчитала, что на половине буханки, упаковке колбасы и куске сыра смогу продержаться три дня, если буду пропускать обед. А если растопить в ладошках снег, у меня будет вода. В соседском доме маленький мальчик стоял на табуретке у кухонной столешницы, пока его мама готовила рождественский ужин, и колотил кулачками по большому комку теста. Я встала под фонарь и начала ждать, пока он на меня посмотрит, но он не обернулся. Мне пора, догадалась я. И тут на улицу вышел мой отец.

– Пойдем прогуляемся? – предложил он.

После ужина мы три раза сыграли в «Не злись, приятель», и мне разрешили не спать допоздна.

Моя мать совершенно не выносила, когда я называла ее лгуньей. Так у нее как будто выбивали почву из-под ног, говорила она. Поэтому я решила верить в ее ложь. Только в Рождество у меня это не получалось, особенно если у нас были гости.

За несколько дней она начинала нервничать и ворчала на моего отца, если он ковырял в носу или надевал короткие носки. Она все время вздыхала, что у нее куча дел и ей совершенно не до гостей, хотя именно она позвала этих людей к нам. А еще она очень плохо спала. С каждым утром круги под глазами было все труднее замазывать, мать стонала, стоя перед зеркалом, и говорила, что она к тому же слишком толстая. Если бы я принимала все ее слова за правду, получилось бы, что все в моей маме было не так.

Ей очень хотелось, чтобы я была особенной, вундеркиндом вроде Моцарта или даже Иисуса. И она прилагала все усилия, чтобы убедить в этом окружающих. Но если ты сама не очень-то удалась, то и твой ребенок родится не совсем удачным. Тут ничего не поделаешь.

Мой папа был тоже не так чтобы сильно удавшимся. Мама говорила, что могла бы заполучить огромное количество мужчин гораздо лучше него, в том числе одного симпатичного коренного американца из Висконсина, который владел шикарными отелями на разных континентах. Но она все равно выбрала моего отца, долговязого нидерландского студента-медика в очках в толстой оправе. Они познакомились в кафе, куда она часто ходила девчонкой. Он подрабатывал там за барной стойкой. Он не был барменом-красавчиком, он не был даже обаятельным. Это она подчеркивала особенно часто. Он был неприметным барменом, который тщательно наводил порядок у себя за стойкой и успевал вовремя наполнить ее стакан, пока за ней ухаживали другие мужчины. Коренной американец позвал ее жить с ним в Нью-Йорке. Он планировал приобрести отель «Челси». А еще он был лично знаком с Бобом Диланом, даже говорил с ним несколько раз.

– И ты не решилась? – спросила я маму несколько лет спустя.

– Конечно, решилась! – сказала она.

Мой папа часто включал в кафе Боба Дилана и тихонько подпевал ему в тот вечер, когда коренной американец исчез навсегда. Мой папа знал наизусть все тексты и, чтобы произвести впечатление на мою маму, пропевал каждую фразу чуть раньше самого Дилана, как будто суфлировал ему. Это сработало. Именно в тот вечер моя мама посмотрела на моего отца и увидела его. Спустя два года она поселилась с ним в кирпичном доме на задворках, у какательной полянки с турником. Ради того, чтобы родить ребенка. Потому что я была уже в пути.

Когда на Рождество к нам приходили гости, вранье моей матери приобретало феноменальный размах. Она смеялась по любому поводу, хотя явно скверно себя чувствовала, особенно из-за того, что цесарка в очередной раз не удалась.

– Обычно она вкуснее, – всегда говорила она.

– Но она ведь каждый раз не получается! – всегда удивлялась я.

Тогда она снова смеялась и щипала меня под столом за руку так сильно, что у меня выступали слезы.

Приняв все комплименты в адрес своего блистательного блюда, она обычно переводила разговор на меня и мой новый невероятно прекрасный рассказ, который я только что написала. Она обожала рассказы.

– Ну давай же, почитай нам, – говорила она.

На самом деле она повторяла это как минимум раз в месяц, когда у нас были гости. Если я отказывалась, она начинала настаивать.

– Ну пожалуйста, – повторяла она снова и снова, – сделай это ради меня.

Гости, которые до этого сидели вальяжно откинувшись на спинки стульев, начинали нервно ерзать, и, чтобы не уронить лицо моей матери, я соглашалась, вставала и, сжав за спиной кулак, читала рассказ о кончине золотой рыбки, или о бедной сиротке с четырьмя с половиной гульденами в кармане, или о нацистах и холокосте. Но в тот рождественский вечер, когда мы сидели за столом с серебряными приборами, разноцветными свечами и бумажными ангелочками, я не выдержала.

– Сама и читай! – закричала я. – Возьми и сама напиши свой дурацкий рассказ!

После этого моя мать убежала в гараж махать перед лицом руками.

Пару лет спустя я выяснила, что моя мать вовсе не была неудавшейся. Я увидела на старых фотографиях, что она не была толстой. А в платяном шкафу под стопками ее белья я нашла исписанную тетрадку в клеточку. Она писала потрясающие рассказы. «Лгунья!» – закричала я, но она меня не услышала. Она лежала в постели внизу, в гостиной, и была уже тяжело больна. Мой отец отправил меня наверх принести ей чистые трусы, потому что ее пора было подмыть.

В одном из рассказов она описывала, как нарочно давала своей матери, моей бабушке, читать некрологи молодых людей, только чтобы посмотреть, как та начнет плакать. Потому что бабушка легко плакала, даже над некрологами детей сатаны, которые не верили в Истину. Моя мать и ее родители в нее верили. Они втроем ходили по домам, чтобы нести людям учение Иеговы. «Пошли вон», – говорили им люди, и моя мама считала это совершенно нормальным. Позже она вела за столом со своими родителями жаркие дискуссии о вере, которую считала лицемерной и нелепой. Однажды она так разошлась, что швырнула в стену селедкой. На обоях потом надолго осталось жирное пятно.

Только самых старательных свидетелей Иеговы ожидала вечная жизнь в раю.

– Чушь, конечно, – сказала как-то раз моя мама, – но я не удивлюсь, если это и в самом деле окажется так. Конечно, если этот рай где-то есть.

Когда она случайно забеременела, вход в рай для нее окончательно закрылся. Она стала ребенком сатаны, согрешившим, предавшись разврату. И хотя ее родителям воспрещалось теперь с ней контактировать, в первые несколько лет они все-таки продолжали впускать ее в дом. Если вдруг в это время в дверь к ним звонил кто-то из сестер или братьев по Вере, моя мать вместе со мной быстро убегала через заднюю дверь. Я всего этого уже не помню. Единственное, что я могу припомнить, это фокусы дедушки с исчезающей монеткой и то, как он говорил мне: «Дерни меня за палец». Когда мне было лет пять, бабушка с дедушкой еще строже ударились в Учение и прервали с нами любые контакты. За пару дней до маминой смерти они снова появились у нас на пороге.

– Это все еще возможно, – сказала бабушка, всхлипывая.

Если бы моя мама произнесла фразу «Прости меня, Иегова», ее могли бы все-таки впустить в рай. Мама отвернулась от них. Папа пшикнул на нее брызгалкой для цветов.

– Она не может попросить прощения, – сказала я. – Потому что тогда ей придется соврать.

Я увидела, что мамины руки беспокойно забегали, и укрыла ее до самых плеч. Я подумала, ей холодно, но руки тут же вылезли из-под одеяла. Они что-то искали. И перестали искать, как только я к ним прикоснулась.