Текст книги "Люди без внутреннего сияния (СИ)"

Автор книги: Йенте Постюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)

День

Мы перенесли ее в гостиную, чтобы она могла смотреть в окно на сад. Сегодня лежал снег. «Не забудь шарф», – сказала она, когда я собралась на улицу. Она сама лежала в шапке под теплым одеялом.

На снегу было много разных следов. Я пошла за знакомыми отпечатками. Большинство отцов в такую погоду носили резиновые сапоги или надевали калоши, но мой отец ходил в классических сапогах из коричневой кожи, которые моя мама купила ему в одной итальянской деревне в горах, когда мы ездили на каникулы. За пару дней до этого родители помирились после жуткой ссоры, и у нас у всех слегка кружилась голова от радости и перепада давления.

В конце подъездной дорожки папины следы были затоптаны другими следами. Какая-то машина медленно подъехала и остановилась возле меня. Сосед открыл окно.

– Ты больше не ходишь в школу? – спросил он.

– Сегодня уже ходила, но у меня перерыв.

– Твой отец дома?

– Нет, он пошел в супермаркет. Дома сейчас сиделка.

Он сказал, что его жена зайдет к нам попрощаться около шести, когда он вернется с работы. Он работал в муниципалитете и каждый день приезжал домой обедать, потому что, как считала моя мама, его жена плохо переносила одиночество. Она была довольно нервной женщиной. А такой худой она была, потому что ее постоянно мучила диарея, сказала моя мама.

У заднего крыльца школы моя подружка болтала с девочкой постарше, которая жила в социальной квартире для подростков. У нее была бритая голова, черные тени на веках и платок-арафатка. Моя мама симпатизировала палестинской борьбе за освобождение и поэтому считала, что нельзя носить такие платки просто так, но мне все равно его хотелось. Я видела очень красивый фиолетовый и собиралась купить его, как только мама умрет. Моя подружка спросила, где я была. На носу у нее висела капля.

В половине шестого к нам зашли соседи. У соседки в руках был букетик тюльпанов, которым она прикрыла причинное место, когда наша собака захотела ее поприветствовать.

– Да-да, – сказала она. – Понюхай лучше вот это.

Моей маме она сказала, что сад зимой выглядит голым и безутешным. Потом быстро переключилась на наш лавандовый куст и пообещала подстричь его, когда наступит весна. Мой отец извинился и сказал, что ему надо сходить за супом к одной подруге. Кроме него моя мама ничего больше не ела. С завтрашнего дня она решила вообще перестать есть. Соседка выговорилась на тему сада и посмотрела на меня.

– Если тебе что-нибудь понадобится, – сказала она, – всегда можешь постучаться к нам.

Сосед посмотрел очень серьезно, а мама добавила:

– Если тебе захочется чего-нибудь другого, кроме омлета.

Я оторвала от свитера пушинку. Может, мама забыла, что именно она всегда говорила о полуфабрикатах, которыми питались наши соседи. Когда мой отец вернулся, они одновременно поднялись.

– Да, – сказала соседка.

– Пока, – сказала моя мама.

– Пока, – сказал сосед.

И они пожали друг другу руки.

Я не услышала будильник.

– Почему ты меня не разбудил? – спросила я моего отца.

– А зачем?

Моя мама лежала с закрытыми глазами. Я не знала, прилично ли есть рядом с ней. Мой отец сидел в кресле с книжкой головоломок в левой руке, а правой зачерпывал кашу из тарелки у себя на коленках.

– Забрать твою тарелку? – спросила я, когда встала, чтобы пойти на кухню.

– Можешь не шептать, – сказал он бодрым голосом.

Я посмотрела на маму. Она лежала все так же.

Через заднюю дверь в дом зашла сиделка. От мамы я слышала, что она живет с подругой. Подругу я тоже однажды видела, когда она проезжала мимо на машине.

Ее звали Сис, нашу сиделку. У нее с собой была маленькая брызгалка для растений, чтобы увлажнять маме губы. Мой отец забрал у нее брызгалку и пошел к маме, но Сис его остановила. «Не слишком часто», – сказала она.

Сис называла брызгалку ручным распылителем. Она попросила нас купить себе собственную, потому что эту в конце дня заберет. «Ладненько», – сказал мой отец.

На улице еще лежал снег, так что в торговый центр я пошла пешком. Дорога проходила мимо моей начальной школы. В прошлом году я еще играла на этом дворе. У турников я увидела учителя с группой учеников, он стоял выгнув спину и положив на поясницу руки. Я вспомнила, что как-то раз пожаловалась ему на мальчика, который отобрал у меня стеклянные шарики. «Какой мальчик?» – спросил он тогда. «Вон тот турок», – показала я, но учитель сказал, что его нужно называть турецким мальчиком. Хотя мой отец позже заверил меня, что турков можно называть просто турками. «Это просто национальность», – сказал он. «Вполне себе неплохая национальность», – сказала моя мама, которая свято верила в то, что нельзя судить человека по его происхождению – только по поступкам. Тот турок – который, вероятно был и турком, и голландцем, о чем мама тоже сказала, но я ее не особо слушала, – тогда отобрал у меня шарики, но потом вернул их мне обратно.

Школа находилась на другой стороне широкой дороги. Примерно половина моих одноклассников жила в многоэтажных домах поблизости, а другая половина – на нашей стороне дороги, где стояли виллы врачей, ученых и чиновников. За нами начинался лес.

В галантерейном магазине было полно самых разных брызгалок для растений.

– Тебе для большого или для маленького цветка? – спросила продавщица.

– Мне для мамы, – сказала я.

Женщина похлопала глазами и вежливо улыбнулась. Мы с мамой дома всегда ее передразнивали.

– Может, тогда выберем побольше? – спросила она и протянула мне коричневую брызгалку размером с половину моей руки.

– Давайте вот эту, – сказала я и взяла самую маленькую.

– Пока-пока, – сказала продавщица, когда я расплатилась.

– Пока-пока, – сказала я.

Я спросила у мамы, хочет ли она есть. «Нет, дорогая», – тихо сказала она. Может, чувствовала удовлетворение от того, что ее организм больше не получал ни единой калории. Она всю жизнь их считала, и у нее никогда не получалось съесть меньше тысячи, кроме тех дней, когда у нее был грипп, или во время разгрузочных соковых диет. Она расстроилась из-за того, что не похудела во время химиотерапии.

«Хочешь, я тебе почитаю?» – спросила я и взяла последнюю книгу, которую она начала. Она остановилась на двенадцатой главе. Главный герой как раз выпил все вино в доме и стал искать еще. В отчаянии он проверил все свои тайники и стоял перед кухонным шкафчиком, когда его вдруг накрыло жуткой волной жалости к себе. Его мать умерла, и никто на свете его не любил. Кроме его девушки, это, конечно, было утешением. Но вполне могло оказаться, что у нее был тайный любовник, с которым она встречалась, когда говорила, что идет на лекции. Ему хотелось посмотреть на этого парня. Ему хватило бы даже измятой паспортной фотографии. «Эти мысли преисполнили Трегера жадным, в своей невоздержанности почти вопиющим сумасшествием», – было написано в книге. Его звали Трегер. А его подругу звали Белкой. Моей маме нравились такие имена. Трегер подумал, что этому любовнику, возможно, когда-нибудь надоест его девушка. «Он принесет Белке много печали, просто так, из спортивного интереса, – думал Трегер. – Этой грязной шлюхе, которая дает во все дырки». Я быстро глянула на мою маму, но она еще слушала. В кухонном шкафчике за бутылкой салатного масла Трегер обнаружил бутылку красного вина. Вероятно, Белка купила ее и спрятала от него там. Он задумался, хватится ли она ее. «Да ладно, мне ведь тоже иногда что-нибудь можно? – задумался Трегер. – Что у меня, собственно, есть? У меня же ничего нет, совсем ничего. И это факт».

Когда моя мама заснула, я тихо вышла на кухню, где Сис листала журнал. «Займись чем-нибудь, отвлекись, – сказала она. – Я за ней послежу».

Мой отец дремал после бессонной ночи. Я пошла к себе в комнату и позвонила подружке, которая рассказала, что в школьном театральном кружке будут ставить «Ромео и Джульетту» и ей дали роль Джульетты. Она спросила, сможет ли моя мама что-то ей посоветовать. «Самое главное – спокойно дышать животом, – сказала я. – Так она всегда говорила мне. И чувствовать свою величину. Как будто у тебя не просто большое тело, но и очень много энергии». Моя подружка старалась не смеяться. Она спросила, играла ли моя мама когда-нибудь Джульетту. Я не знала. «Она играла главную роль в сериале про полицейских, – сказала я. – Но я тогда еще не родилась».

Когда моя мама проснулась, я рассказала ей про «Ромео и Джульетту» и мою подругу. Джульетту она никогда не играла, сказала мама, но зато играла в полицейском сериале. «Главную роль, между прочим», – сказала она.

Мой отец сидел в ногах на моей кровати и плакал. Я погладила его по спине и подумала о том, как мы в прошлый раз сидели вот так на моей кровати. Мне тогда было шесть, и мне приснился кошмар про гигантскую змею, которая выползла из центра города и поползла по шоссе в нашу сторону, доползла до нашего дома и улеглась на подъездной дорожке. Мой отец сидел в саду у бассейна и читал газету, когда она его проглотила. Я проснулась в слезах, а папа сел ко мне на кровать и гладил меня по спине, как я сейчас гладила его. Его рубашка на ощупь была влажной. Он вздрогнул и попытался что-то сказать. «Тише-тише, – прошептала я. – Я все понимаю». Когда он успокоился, мы пошли в гостиную и достали из шкафа старые фотоальбомы.

– Посмотри, мам, – сказала я. – Тут у тебя такой смешной купальник! – И показала ей фотографию.

– Она видит все хуже, – сказал мой отец. – Расскажи ей, кто на этой фотографии.

– Дай посмотреть, – сказала моя мать почти так же сердито, как раньше.

Я еще раз показала фотографию, на этот раз поднесла ближе к ее лицу.

– А, да, – прошептала она и закрыла глаза.

Я радовалась, что моя мать теперь говорила не так много. Пару недель назад она ни с того ни с сего начала рассказывать о какой-то своей тайной любви и так же резко вдруг перестала. Мой отец тоже не знал, почему она снова стала вести себя нормально. В своих старых учебниках он ничего не смог найти на эту тему.

Пришла Сис, мой отец пошел поспать, а я повела собаку на улицу. Я была в кроссовках, и мы побежали через какательную полянку за домом в сторону леса. Там я, запыхавшись, остановилась. Посмотрела вокруг, нет ли кого-нибудь рядом, и заорала что было сил. Из горла выдавился только какой-то хрип. Пес чуть поодаль обнюхивал дерево. Почувствуй свои ноги, подумала я, опустись на колени и понюхай свою задницу. Я закричала еще раз, и теперь у меня получилось.

Дома у маминой постели сидели Фредди и Лея. Фредди десять лет назад пришел работать в папино учреждение психотерапевтом. У него были большие усы. Лея носила длинные широкие платья, как у хиппи, для чего, по мнению моей мамы, была уже слишком старой. Летом они часто приезжали к нам во Францию, в кемпинг натуристов на берегу реки. Они были евреями, и их дочка была чуть младше меня. В наше первое лето, когда мы карабкались по камням из реки на берег, я все время старалась пропускать ее вперед, чтобы заглянуть ей между ног. Мне хотелось посмотреть, как там все выглядит после обрезания.

Фредди и Лея принесли большой букет из осенних веток. Сейчас ветки стояли на подоконнике рядом с уже поникшими соседскими тюльпанами. Лея держала маму за руку, Фредди рассказывал что-то об их дочери. После предварительных экзаменов педсовет выдал заключение, что она вряд ли пройдет по баллам в гимназию. Они оба наклонились к моей матери, чтобы расслышать ее слова о том, что я запросто могла бы пойти в гимназию, но не захотела, потому что почти все мои подружки пошли в обычную школу, и это ужасно обидно, особенно после того, как мы узнали, что остальных девочек все равно определили в другой класс. Лея воскликнула, что это на самом деле ужасно обидно, а Фредди сказал, что их дочь, возможно, все-таки поступит в гимназию.

– Может, она сделает выбор, – сказал он.

Когда я в прошлый раз видела их дочь, ее вырвало мне на туфли – мы с ней тогда выпили вина на вечеринке у ее родителей.

После прощания с Фредди и Леей моя мама стала бледно-серой. Кроме носа, который, как розовый клюв, торчал на осунувшемся лице. Я спросила, не холодно ли ей.

– Помнишь, как раньше ты все время это у меня спрашивала? – сказала она. – Ты хотела, чтобы я ответила: «Да, очень холодно», чтобы ты могла прижаться ко мне и согреть.

– Хочешь, я тебя согрею?

– Да, – сказала она. – Принеси мне еще одно одеяло.

Мы с моим отцом только поставили елку, когда раздался дверной звонок.

– Вот и мы, – сказал какой-то старик, когда я открыла дверь. Он был в костюме. Рядом с ним стояла старушка в шляпке. – Как ты выросла, – сказал он. – В последний раз, когда я тебя видел, ты была вот такая. – И он показал рукой примерно метр от земли.

– Мы же видели ее на кремации Иды, – быстро сказала женщина. – Пять лет назад.

И тут я поняла, кто это. Мой отец вышел в коридор.

– Ого, – сказал он. – Что, случилось новое просветление?

Моя бабушка посмотрела на пол, а дедушка почесал в затылке.

– Мы пришли отдать ей последние почести, – сказал он. – Это позволительно. – Он вдруг заговорил очень витиевато.

Моя мать когда-то рассказывала, что свидетели Иеговы регулярно получают просветление Истины напрямую от Иеговы, после чего им не разрешается праздновать День королевы или общаться с неверующими. Через пару лет эти контакты могут разрешить, а потом снова запретить. Но в период скорби моральным долгом у свидетелей Иеговы считается поддерживать своих близких, в том числе и неверующих. Это неизменно.

Мой отец впустил их в дом.

– Подождите пока здесь, – сказал он. – Я спрошу, разрешит ли она.

Моя бабушка сняла шляпку и поправила белые волосы. В коридоре висело зеркало, но она смотрела строго перед собой. Мой дедушка спросил, как у меня дела в школе. Он все время улыбался и теребил галстук. Раньше он плел со мной корзинки, рассказывала мне мама. Я смотрела в пол, пока мой отец не вернулся. Он приоткрыл дверь в гостиную.

Моя бабушка испугалась, когда увидела маму. Она села на кровать и быстро смахнула слезы.

– Ах, деточка, – тихо сказал дедушка.

В последний раз они сидели в этой гостиной, когда пришли сказать, что больше не смогут с нами видеться. Моя мама помнила до деталей, как это было. Они поговорили о скверном дорожном покрытии между их городком и нашим, о росте количества турков в нашем регионе, а также высказали свое восхищение пепельницей, которую я слепила из глины. А потом выдали:

– Мы пришли не просто так.

Оказалось, у них был повод.

Моя мама шевельнула сухими губами вместо приветствия. Мой отец рассказал о последних изменениях в течении ее болезни.

– Вероятно, еще несколько дней, – пожал он плечами. – Потом ее сердце не выдержит.

– Да, – сказал мой дедушка. – Да-да.

Некоторое время все молчали.

– Это все еще возможно, – сказала потом моя бабушка. – Ты еще можешь попасть в рай.

Моя мама смотрела в окно.

– Я думаю, вам не стоит ждать никаких извинений, – сказал мой отец.

Как только моя мама издавала хоть какой-то звук, папа хватал брызгалку для растений. Она стояла на полу рядом с его креслом. Сис считала, что ему нужно нормально поспать хотя бы одну ночь. Я должна была посидеть с мамой.

Сегодня ее сознание было более ясным – может, визит родителей ее взбодрил.

– Когда злишься, организм вырабатывает адреналин, – сказал мой отец.

Большинство друзей уже попрощались с ней. Только мой дядя до сих пор не приезжал. Он занимался импортом раритетных автомобилей из Флориды и сегодня должен был вернуться из Майами.

Я лежала рядом с мамой в папином кресле, откинув спинку. Я смотрела на ее лицо в отблесках рождественской гирлянды.

– Ты боишься? – спросила я.

Она покачала головой.

– Сейчас нет, – сказала она.

Часа через два я проснулась оттого, что гавкнул пес, пробравшийся из коридора. Я плохо прикрыла дверь. Он понюхал мои ноги и улегся на ковре рядом. Мама тихонько застонала.

– Что такое? – спросила я.

Она сказала, что ей неудобно. Левой рукой я переложила подушки у нее под головой, поддерживая ее при этом правой.

– Оп-ля, – сказала я, плюхнув ее обратно в подушки.

Она спросила, как у меня дела в переходном классе, чем я занимаюсь на переменах, какие мальчики мне нравятся.

– Мне никто не нравится, – вздохнула я, а потом рассказала, что многие девочки у нас в классе красятся в блонд и дразнят меня, потому что я говорю по-городскому. А мои сандалии они называют турецкими «найками». И дружить они хотят с моей лучшей подружкой, которая встречается с самым крутым парнем в классе. А он однажды, проходя мимо, схватил меня за грудь, хотя у меня и груди-то нет. То, что моя подружка тоже говорит по-городскому, никого не смущает. Иногда после школы она даже уходит куда-то с этими блондинками, и там у них происходит что-то, над чем они потом еще несколько дней хихикают. Моя мама спросила, мучает ли эту подружку до сих пор астма и по-прежнему ли родители так часто оставляют ее одну. Моя лучшая подружка хотела стать бизнесвумен, как и ее мать, и потом поехать работать в представительство «Шелл» в Китае. Она даже знала, куда пойдет учиться после школы. «Был бы у меня такой уравновешенный ребенок», – сказала однажды моя мать. Всем остальным она говорила: «Моя дочь не может сделать выбор, потому что она хороша во всем».

– Ты ведь будешь продолжать заниматься театром? – спросила она. – На следующий год тебе непременно надо получить роль в школьном спектакле, если, конечно, твой отец не соберется умирать.

Когда я помедлила с ответом, она сказала:

– Дорогая, ну пожалуйста, сделай это ради меня.

Мой отец побрызгал водой мамины губы и посмотрел на часы. Сис до сих пор не пришла, а уже десять. Мою мать нужно было помыть.

– Она придет, – сказала я. – Не нервничай.

– Я сейчас подстригу тебе ногти, – сказал мой отец маме. – Пока не приехал твой брат. – И он снова посмотрел на часы.

Когда Сис наконец появилась, моя мать висела у меня на плече, пока мой отец тер махровой варежкой ей спину.

– Не так сильно, – сказала я.

Моя мать тяжело дышала. Я надеялась, что ее не раздражает, как я пахну. Сегодня утром нам пришлось убрать цветы и переставить елку, потому что она больше не могла выносить их запах. Когда позвонили в дверь, Сис взяла у меня мою маму.

Практически нос к носу с нашей «тойотой» стоял черный «шевроле» моего дяди – специально переоборудованная машина, которой можно управлять одной левой рукой. Правую руку дядя потерял по дороге в школу, когда мост через канал был открыт, а он оперся на механизм шлагбаума и тот неожиданно пришел в движение. Моя мама тогда стояла рядом с ним и с близкого расстояния наблюдала, как выворачивалась его рука. Шлагбаум поднимался довольно долго.

– Привет, гусеничка, – сказал он и сунул мне пакет из дьюти-фри. – Это тебе.

В коробке с бантиком лежал флакончик духов.

– Мне сказали, это запах унисекс, так что, если твой папаня начнет вонять, можешь и его сбрызнуть.

Это прозвучало как-то гадко. Моему отцу он отдал пакет с бутылкой виски. Потом вернулся к машине, достал оттуда огромный букет красных роз и пошел с ними в гостиную. Моя мать полусидела в кровати.

– Какие красивые, – сказала она.

Мой дядя замялся с букетом возле мамы. Папа забрал у него цветы и поставил их в ведро на кухне.

– Этого она сейчас вообще не выдержит, – тихо сказал он мне.

Когда я вернулась в комнату, мой дядя плакал себе в ладонь. Мама гладила его рукав.

– Ну что ты, – говорила она.

Когда дядя выплакался, мой папа рассказал о визите бабушки и дедушки и о рае, в который моя мама по-прежнему не попадала.

– А представьте, что он все-таки есть, этот рай, – сказала моя мама.

– Тогда, может, тебе на всякий случай стоит попросить прощения? – предложил мой дядя и стал вспоминать, как в детстве он в шутку боролся с отцом, а потом у него на щеке остался отпечаток кокосового придверного коврика.

– Он был странным, милым, смешным, упрямым, ранимым, умным дураком.

– Да, – улыбнулась мама. – Он еще жив.

– А скажи, я был веселым ребенком? – Дядя объяснил, что его психолог просил об этом узнать.

– До четырех лет точно, – сказала мама. – Пока не пошел в школу. Когда ты возвращался из школы, то пинал дверь до тех пор, пока мама тебе не открывала, и тогда ты начинал пинать ее по ногам.

Мой дядя задумался.

Она была похожа на оголодавшего ребенка: маленькая, с тоненькими ручками и ножками, огромным круглым животом и морщинистым лицом. Когда я случайно уронила ее, она разбилась на множество осколков, которые медленно растворились. Осталась только голова. Она смотрела на меня огромными глазами.

Я вылезла из кровати и пошла в гостиную.

– Как же долго это длится, – сказала она шепотом, когда я до подбородка укрывала ее одеялом. Глаза у нее были закрыты.

В трех домах от нас стоял олень. Он забежал в сад архитектора, который как раз туда переехал. Олень стоял в снегу на краю пустого бассейна. Когда он увидел меня, то поскользнулся от испуга и свалился в бассейн. Я побежала к нему. В панике он кидался на стены. Я легла на живот и протянула руку, но он меня не понял. Он все время соскальзывал и носился кругами. Но вдруг резко подскочил так высоко, что его голова оказалась прямо у меня перед лицом, и я почувствовала его дыхание. И тут он снова поскользнулся и стал еще сильнее кидаться на стену, но теперь на другой стороне бассейна. Там была металлическая лесенка, а бассейн был не таким глубоким. Наконец ему удалось выбраться, и он грациозно поскакал от меня в сторону леса.

Я помчалась домой.

– Мам! – закричала я.

Мне вдруг показалось, что она сейчас сидит на диване, как раньше, и болтает по телефону. Мой отец склонился над ее кроватью и недовольно посмотрел на меня. Он прижал к губам палец.

– Ты же знаешь, что нельзя так кричать, – сказал он.

Со вчерашнего дня моя мама больше не открывала глаза. Я рассказала отцу про оленя.

– Разве не странно? – спросила я шепотом.

– Да, – ответил он. – Мне нужно пойти на кухню. Почему бы тебе не рассказать об этом своей матери?

Я лежала на диване, у меня в ногах лежал пес. Папа сидел в кресле у кровати.

– Я думаю, это случилось, – сказал он.

Я села с другой стороны кровати и погладила мамины короткие волосы. Перед началом последнего курса химиотерапии я побрила ей голову. Играла музыка, какой-то госпел-хор. И пока я выбривала у нее на голове дорожки, моя мать подпевала. Ее голос казался высоким и хрупким на фоне глубоких и сильных голосов темнокожих певиц.

– Она умерла? – спросила я.

Мой отец поднес ей ко рту зеркальце, чтобы посмотреть, запотеет ли оно. Оно запотело.

– Скажи что-нибудь, – сказал мой отец. – Может, она еще слышит.

– Привет, – сказала я, прыснула от смеха и расплакалась из-за этого.

Мамина тетя Ида, которая скончалась после очень долгой болезни, в последние дни каждый вечер думала: «Сегодня я уйду» – и каждое утро говорила: «Да вашу ж мать, я еще тут». Я не хотела об этом думать. И вдруг моя мама вздохнула.

– Подожди, – сказала я моему отцу, который схватил брызгалку.

Мы подождали. Мой отец положил ногу на ногу, покачал одной ногой, взял маму за руку и погладил ее синяки от уколов. Я положила руку ей на голову, чтобы ей не было холодно. И так мы сидели еще долгое время.