Текст книги "Люди без внутреннего сияния (СИ)"

Автор книги: Йенте Постюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Почти не травматично

На кухне моей бабушки было маленькое окошко, чтобы передавать через него угощения сразу в гостиную. Еще через него можно было бросать мяч, но при этом существовал риск попасть по деревянным статуэткам на комоде и запросто сломать их изящные тонкие ноги. Это были дорогие резные фигурки из Индонезии.

– Осторожней, ладно? – говорила моя мама, стоило мне на них хотя бы взглянуть.

Бабушка собирала пластиковые коробочки из-под масла. Она ставила их одну в одну в кухонном шкафчике. Мои родители объяснили, что она делала так из-за войны. Мой отец собирал всякие провода и кабели, тоже из-за войны. В гараже у него набралось несколько полных коробок. Мою маму война совершенно не беспокоила. Время от времени она выкидывала пару мотков.

Говорила она немного, моя бабушка, но когда моя мама спрашивала у нее про войну и прошлое, рассказывала так, будто это была детская сказка: как прятались от японцев, и как те наказывали непослушных, как некоторые японцы заставляли пленных смотреть на телесные наказания, и как она стояла на жаре с моим отцом, зажав ему голову, чтобы он не отворачивался, но при этом пыталась отвлекать его веселыми историями. Как только бабушка начинала предаваться подобным воспоминаниям, мой папа, как правило, уходил ставить кофе. Я слушала, но при этом не сводила глаз с дверки на окошке в кухню. Стоило отцу открыть ее, как я подскакивала, чтобы схватить конфеты. Самые вкусные сразу немного сжимала пальцами, чтобы никому не захотелось их взять.

Любимым цветом бабушки был красный. На бабушкину кремацию я надела ее красные серьги. Это были клипсы, так что я могла их надеть, несмотря на непроколотые уши. Через несколько часов уши сильно разболелись, но я решила терпеть боль ради бабушки. Ей приходилось терпеть и не такое.

Когда через пару лет мы кремировали маму, уши у меня уже были проколоты, так что я могла надеть серьги. Но на этот раз боль причиняли мамины туфли: босоножки на высоких каблуках, которые были мне немного великоваты, из-за чего при ходьбе ноги ездили в них туда-сюда, и на каждой пятке образовался огромный волдырь. Когда стали произносить прощальные речи, я сняла босоножки.

Некоторые из выступавших говорили о мамином детстве, но все эти истории я уже слышала. Я косилась в сторону, на моего отца. Он все время смотрел строго перед собой. Живот свешивался над выходными брюками. Бабушка как-то рассказывала, что ребенком его однажды раздуло от голода.

– А как ты пережил войну? – спросила я его в тот вечер.

Он пожал плечами. Единственным, что он помнил, был высокий забор и ворота.

Бабушка сказала, что я должна больше его расспрашивать. К тому времени она уже лет пятнадцать как умерла. Я только что закончила учебу, в тот день я забрала свой диплом и валялась на кровати с пакетом чипсов. Когда пакет опустел, я положила его на диплом, который лежал на тумбочке, и хорошенько разгладила, как делала всегда моя бабушка. Она покупала чипсы, только когда я приходила к ней в гости, и ей было трудно заставить себя выбросить пустые пакеты. Я подумала, что до сих пор очень мало знаю о военных годах моего отца, что все воспоминания сгорели вместе с бабушкой и мамой.

«Задавай ему побольше вопросов, – сказала тогда бабушка. – Ему будет полезно». Эта внезапная мысль пронеслась у меня в голове и явно не была моей собственной.

Я позвонила отцу, но он не ответил. Я знала, что он не верил в говорящих мертвецов. «Люди могут всякого напридумывать, – часто говорил он. – И иногда уж слишком увлекаются».

Через неделю он уходил на пенсию. На празднике в честь этого события он хотел спеть песню «I Did It Му Way» в версии Фрэнка Синатры. Я должна была аккомпанировать на пианино и за несколько дней до мероприятия прийти к нему репетировать, потому что его подруга Маргарет была не очень музыкальной.

Много лет назад Маргарет приехала из Англии в Нидерланды писать диссертацию в Техническом университете. Теперь она там преподавала. Дурдом моего отца находился недалеко от университетского кампуса, их разделяла только спортшкола. Именно там, на тренажерах, имитирующих греблю, они и встретились в первый раз. Вечер за вечером они молча гребли рядом, пока мой отец наконец не собрал все свое мужество, чтобы сделать комплимент ее мускулистым щиколоткам.

С тех пор, когда я звонила, он вел себя странно.

– Пап!

– Да, дорогая!

– Не кричи так. Ты что, не один?

– Я с Маргарет. Мы собрались за сыром и яйцами в фермерский магазинчик. У тебя что-то важное?

У нее было широкое лицо, рыжеватые волосы, светлая кожа в веснушках, добрые синие глаза и короткие ноги с крепкими щиколотками. Мой отец считал ее очень умной. И она никогда на него не ругалась, кроме тех случаев, когда у нее была мигрень, а папа совершал свой обычный обход дома с портативным пылесосом. На выходных они отправлялись на длительные пешие прогулки. Мой отец купил для этого специальные ботинки.

У нее детей не было, и она изо всех сил старалась не притворяться моей матерью, когда я оставалась у них погостить. Только однажды она вступилась за моего отца, когда я рявкнула на него за ужином за то, что он чавкал. «Он не чавкает, – сказала она. – Он использует слюну для проглатывания и переваривания пищи. Ты хоть представляешь, как это звучало бы, если бы он ее не использовал?» Мне было ужасно любопытно это выяснить, но даже она, будучи физиком, не могла знать это с абсолютной точностью. Она была теоретиком, а практику не любила.

В самом начале их отношений меня раздражал ее тихий голос, бледная, почти прозрачная кожа и седеющие волосы. У нее была внешность, которую моя мать с пренебрежением называла природно-естественной. Но чем чаще я ее видела, тем красивее она мне казалась. Вот только ноги оставались по-прежнему короткими.

Маргарет помогала мне дописывать диплом. Это было литературоведческое исследование, тема, в которой она совсем не разбиралась, что ей, впрочем, не мешало. Она смогла свести количество неконтролируемых вариаций к вполне управляемому числу. «Некоторые факты лучше проигнорировать», – сказала она.

Она смеялась, когда ей было смешно, и ни в каких других ситуациях, а когда мне надо было обсудить что-то важное, чаще всего молчала, даже если это напрямую касалось ее самой, например стопки моего отца. У стены между креслом и диваном их возвышалось целых три: газеты за два месяца, рекламные проспекты, которые он еще планировал просмотреть, и рекламные проспекты, которые он хотел сохранить, потому что в них были интересные предложения. На кухне он складировал не только посуду, он составил друг на друга стиральную машину, морозильную камеру и микроволновку. Чтобы воспользоваться ею, Маргарет приходилось вставать на лесенку. Она просила его вовремя отправлять пододеяльник в стирку, а не выворачивать его, чтобы использовать еще раз, но по вечерам никогда не готовила для него одежду на завтра, потому что ей было все равно, в чем он пойдет, даже если мой отец с головы до ног одевался в один и тот же цвет. И в гараж она почти не заходила.

Был вторник, до проводов папы на пенсию оставалось три дня. На вокзале папа встретил меня в зеленом свитере, чуть более темных зеленых брюках, темно-зеленых носках и серо-зеленых ботинках. Он не расстраивался из-за того, что уходит на пенсию, рассказал он мне по дороге, но особо и не радовался. У него пока не было плана действий, и это его немного тревожило.

– Может, наведешь порядок в гараже, – сказала я, когда мы въехали на нашу улицу.

– Но там же и так порядок.

Коробки с кабелями и проводами мой отец тоже аккуратно ставил друг на друга.

Маргарет стояла на кухне у большой кастрюли овощного супа.

– Hi dear, – сказала она. – Обед будет через десять минут.

В бульоне плавали здоровенные куски морковки и порея. В ее супах никогда не было фрикаделек. Моему отцу все было по вкусу, лишь бы еды хватало. Пока она накрывала на стол, он вставил в проигрыватель диск. Проходя мимо, папа шлепнул Маргарет по попе, и она по-британски сдержанно взвизгнула. Я подумала, в курсе ли она, что у нее из-под джинсов видны трусы. Некоторые люди никогда не осматривают собственную задницу в зеркале.

– Ты действительно хочешь петь эту песню Синатры? – спросила я за обедом.

– Да, – сказал мой отец. – Это будет забавно.

Маргарет изучала свои ногти.

На праздник должно было прийти много его друзей, коллеги и даже некоторые пациенты из клиники. Вероятно, и Бетси, женщина, которую он лечил уже лет двадцать. Я часто видела ее, когда ходила с отцом на работу. Иногда она вела себя вполне нормально, но, если ей что-то не нравилось, начинала бесноваться. Тогда она шипела: «Чтоб тебе заболеть!», как будто произносила проклятие. Мой отец посоветовал говорить ей: «Боже мой, ты серьезно, Бетси?», если она уж очень лезла со своим мнением, и сам именно так и поступал. Если он оказывался поблизости, Бетси хихикала. Она говорила, что он посылает ей в голову хорошие мысли.

Когда я была маленькой, думала, что это Бетси наслала на мою маму болезнь в тот день, когда она пришла забрать меня из дурдома. Были каникулы, маме назначили прослушивание, и она отвела меня к отцу, который усадил меня со стопкой комиксов в кафе на территории клиники. За мной приглядывала буфетчица, а папа обещал забегать между приемами. Бетси сидела за барной стойкой и ковырялась толстыми пальцами в плошке с арахисом. Она смотрела телевизор, висевший в углу под потолком. Там показывали документальный фильм про насекомых. Иногда она что-то выкрикивала в сторону экрана. В моих комиксах толстяк с косичками только что столкнул лбами двух тощих парней в юбках. Я представила себе, что могла бы толкнуть Бетси изо всех сил, чтобы она грохнулась с табуретки, и пинать ее жирные телеса до тех пор, пока она с визгом не выбежала бы отсюда. Может, тогда и мой отец вышел бы из своего кабинета.

Когда фильм про насекомых закончился, Бетси сползла с табуретки и подошла ко мне. Я как можно ниже склонилась над комиксом, но ее розовые лодыжки так и остались возле моего стола. По телевизору началась викторина. Бетси уселась рядом со мной. Участникам нужно было составить из разных букв слова как можно длиннее. Сначала они по очереди выбирали гласные или согласные.

– Еще одну гласную, – сказала Бетси, но участник попросил согласную. – Гласную! – заорала она.

– Гласную, – попросил другой участник в телевизоре, пожилой мужчина в костюме.

Бетси сказала, что состоит с ним в телепатической связи. Вместе с участниками мы начали составлять слова.

– Шар, – сказала Бетси.

– Шарфик, – сказала я.

– Ну да, – повернулась ко мне Бетси. – Я так и сказала.

Участник в костюме сказал «напка». Я сказала, что такого слова нет, но Бетси считала иначе. Она начала не на шутку сердиться, и тут в кафе вошла моя мама.

– Твой папа приходил? – спросила она у меня.

Нет, его не было. Мама вздохнула.

– А вот я его видела сегодня утром, – сказала Бетси. – В коридоре. – Она выпрямила спину и посмотрела на мою маму: – Вот и сиди теперь вся такая со своей красной помадой.

– Хорошо, – сказала мама. – Посижу.

Мы стали обсуждать, что купить к ужину.

– Может, заткнешь свою говорилку? – вдруг закричала Бетси. – Ничего не слышно, – и показала на телевизор.

– Так возьми и сядь поближе, – сказала ей моя мама.

Это стало для Бетси последней каплей. Она покраснела и стала орать, желать моей маме заболеть, а потом отвернулась к телевизору. Когда я позже вспоминала тот день, мне явно слышалось слово «рак», которое она произнесла несколько раз.

Через пару лет моя мать заболела, мне тогда только исполнилось одиннадцать. Лишь после операции и первой химиотерапии, когда мой отец рявкнул: «Да чтоб тебе! Вот холера!», когда разбил мамину антикварную стеклянную вазочку, я вдруг вспомнила Бетси – какой одержимой она иногда казалась, как Кэрри у Стивена Кинга, только намного толще. Я задумалась, как нейтрализовать ее проклятие. Моя мама пыталась делать это, уверяя свое отражение в зеркале, что она не умирает, а по ночам представляя себе крошечных солдатиков, которые убивали у нее в организме раковые клетки. Но ведь все это не понадобилось бы, если бы я в тот день не заговорила с Бетси. Я надеялась отменить ее проклятие, став лучше: старалась чаще выгуливать собаку, меньше есть, а самое главное, старалась не допускать плохих мыслей. И сначала это действительно неплохо помогало, потому что мама по-прежнему болела, но не умирала. А потом ничего уже не помогло. Бетси победила. И после этого мысли у меня в голове долгое время были очень злыми.

В последние дни жизни бабушка говорила только о ногтях своего старшего сына, которые японцы сложили для нее в конверт. Честно говоря, теперь я уже почти ничего не помнила про тот конверт, а мой отец толком ничего не мог рассказать. Он помнил старшего брата только по фотографиям на комоде, так он мне ответил. Мы отрепетировали его прощальную песню и сидели на диване.

– Подожди, – сказал он, сходил на кухню и вернулся с мисочкой арахиса и двумя стаканами для лимонада, в которых до половины был налит йеневер. Папа где-то прочитал, что горстка арахиса в день способна предотвратить деменцию.

– Ты до сих пор его ешь? – спросила я.

– Конечно, – кивнул он. – Хуже не будет. У бабушки деменция началась где-то в шестьдесят.

Когда я спрашивала бабушку, как дела, она всегда отвечала: «Потихоньку». Но при этом совершенно не помнила, что в этот день ездила на автобусную экскурсию по цветущим луковичным полям и я сидела рядом с ней. Всю дорогу она восхищалась белыми линиями на шоссе, до чего же ровно их нарисовали, и какие молодцы водители, что едут точно между ними. Мой папа подключил ей телефон, телевизор и радиобудильник. После этого она повыдергивала все провода, аккуратно их смотала и перевязала клейкой лентой. В ночь, когда она умерла, мой папа сидел у ее кровати. Он провел рукой по ее лицу, чтобы закрыть глаза, но она опять их открыла, и ему пришлось проделать это еще раз.

– О чем ты боишься забыть? – спросила я папу.

– Я не боюсь, – сказал он. – Но мне бы не хотелось забыть, что ты приезжала ко мне в гости, или о том, что мы с Маргарет были на чудесной прогулке, или кто такая Маргарет – этого мне тоже не хотелось бы забыть.

– Или кем была мама?

– Этого я не забуду. Далекое прошлое не забывают.

– Ты можешь, – сказала я.

Он засмеялся.

Все, что он помнил о своем детстве, – летучие рыбы в Красном море по пути из Сингапура в Нидерланды и британские военные, которые подвезли их на джипе. Чтобы порадовать моего папу, они поехали быстро-быстро. Ветер трепал его волосы, и все смеялись.

– Но ведь это все было уже после войны, – сказала я.

– Да, – кивнул он. – Я могу забрать стакан? – Он хотел отнести на кухню мой стакан, в котором еще оставалось на четверть йеневера.

– Пока нет, – сказала я.

Он откинулся на спинку дивана и уставился перед собой.

– Так-так, – кивнул он и рассказал мне о групповой терапии, которую проходил, пока учился на психиатра. На одном из занятий ему показалось, что он приблизился к чему-то похожему на травмирующее воспоминание. Из-за этого почти травмирующего воспоминания он тогда расплакался. Но не от жалости к себе, пояснил он. Ему вспомнилась поверхность воды. Из глубины поднимался какой-то шар, но он таял, не успев появиться над водной гладью.

– Этот шар оставался под водой, – сказал он. – И я до сих пор не знаю, переживать мне сейчас из-за этого или нет.

– А что было бы, если бы он всплыл? – спросила я.

– Возможно, он бы взорвался, – ответил мой отец. – Я не знаю. – Он забрал мой стакан и понес на кухню.

Я пошла за ним.

– Значит, военное время тебя мало интересует? – спросила я.

Мой стакан стоял на столешнице, я допила йеневер и поставила стакан обратно.

– Это не так, – сказал папа. – Когда ты была маленькой, бабушка предложила мне съездить в Индонезию, но я предпочел поехать с тобой и твоей матерью во Францию. Нет, я, конечно, хотел увидеть Индонезию, но я хотел увидеть и Австралию или Перу. – Он взял полотенце и вытер с холодильника жирные отпечатки пальцев. – Я хочу, чтобы прошлое было бесцветным.

На празднике в честь выхода на пенсию он нарядился во все оттенки синего. Маргарет надела лиловую блузку и строгие черные брюки. Каблуки она не носила. Ей пошли бы каблуки. Из-за рояля в актовом зале я наблюдала, как она разговаривает с коллегой моего отца. Бетси с тарелкой в руках стояла в очереди к шведскому столу. Она хмуро разглядывала салаты и выпечку с мясом. Она оказалась более щуплой и ниже ростом, чем в моих воспоминаниях, но щеки по-прежнему были пунцовые. В растрепанных волосах красовался яркий ободок.

Я начала играть, и мой отец запел. Как настоящий артист, он расхаживал с микрофоном туда-сюда. Все старательно улыбались, но он оставался непоколебимо серьезным. Он продуманно выстроил свое выступление и не сразу начал петь в полный голос, так, как мы с ним репетировали.

– When I bit off more than I could chew, – спел он во время первой кульминации в песне. К счастью, петь он умел.

– А-а-а-а-а-а, – подпела я.

Перед самой последней кульминацией, высшей точкой песни, он склонился над микрофоном и рванул по полной:

– For what is a man, what has he got? If not himself then he has naught. To say the things he truly feels. And not the words of one who knees. – Он резко выпрямился и пригладил волосы назад, отчего сразу стал похож на автомеханика.

Я вдруг испугалась. А если у него сорвется голос?

– The record shows I took the blows. And did it my way!

Все захлопали, кто-то даже кричал и свистел, Маргарет широко улыбалась, Бетси сияла, мой отец стучал микрофоном, пытаясь запихнуть его в зажим на стойке, я подошла, вставила микрофон, отец разжал ладонь, я взяла его за руку, и мы вдвоем низко поклонились.

Не умирай

Я сидела в стеклянной кабинке музейной кассы. У двери выстроилась длинная очередь туристов, которым не терпелось войти и начать фотографировать битком набитые вагоны и сложенные штабелями скелеты. Дверь открылась, и очередь медленно пришла в движение.

Большинство посетителей молча опускали деньги в предназначенное для этого металлическое блюдце. Они смотрели на деньги и ждали. «Посмотрите на меня», – думала я. Из своей клетки я наблюдала их пустые глаза, дожидаясь появления в них паники. Она всегда появлялась. Кто-то настойчиво пихал деньги в окошко, стуча пальцами. Кто-то поворачивался и пытался найти поддержку у людей, которые стояли за ним. И все через некоторое время растерянно смотрели на меня. Именно в этот момент я нажимала кнопку микрофона. «Доброе утро, – говорила я. – Слушаю вас».

Музей был маленький, и иногда приходилось закрывать дверь, чтобы внутри не скапливалось слишком много народа. Тогда я наклеивала на стекло кассы записку и доставала из сумки книгу. Сегодня это был сборник рассказов Лидии Дэвис. Я открыла его на первой попавшейся странице и начала читать. Рассказ назывался «Двойное отрицание». «В определенный момент жизни она понимает, что не столько хочет иметь ребенка, как не хочет не иметь ребенка или не хочет не хотеть ребенка». Рассказ оказался очень коротким, я перечитала его еще раз. «Подожди заводить детей, пока не добьешься чего-то в жизни», – часто говорила моя мать. Мне тогда было десять, и я решила пождать до двадцати шести. Сейчас мне было тридцать три, и ко мне в стекло постучалась туристка. «Долго еще?» – спросила она.

Когда мне было двадцать шесть, я встречалась с мужчиной, которому было тридцать восемь. Вместе мы снисходительно смотрели на его ровесниц, которые могли думать только о том, как бы завести детей. Это были люди низшего сорта. «Как будто у них вдруг отказали мозги», – сказал он и погладил мою подтянутую задницу.

Его бывшая была как раз из таких женщин. Я точно знала, что никогда не стану такой.

Примерно к тридцати трем я тоже стала такой женщиной и решила быть честной. Некоторые женщины моего возраста подавляли в себе желание стать матерью и старались прыгнуть через голову в попытках произвести впечатление на мужчин своим умом и страстью к независимости. Но я заметила, что хотеть ребенка можно и сохраняя при этом умственные способности.

«Тебе непременно надо обо всем говорить, – слышала я от мужчин, в которых была влюблена. – Все должно происходить само собой». У одного из них не было телефона. Другой не отвечал на звонки. Они сами собой исчезали из моей жизни. Когда я опять оставалась одна, я замыкалась в себе и смотрела телевизор.

«Нужно оставаться на виду», – сказала одна бывшая телеведущая, которую вместе с девятью другими знаменитыми нидерландцами закрыли в доме, где день и ночь снимали камеры. «Надо об этом помнить, – подумала я, – о том, что нужно быть заметной». Та ведущая собрала всех своих соседей, объявила, что после душа всегда достает из слива волосы, и призвала остальных поступать точно так же.

У меня за спиной был довольно длительный период просмотра телевизора, когда я встретила Филипа. После второй совместно проведенной ночи он оставил у меня в ванной жидкость для контактных линз. «Чтобы не таскать ее каждый раз с собой», – объяснил он.

Он называл меня своей девушкой даже в присутствии друзей. Мы вместе ходили на вечеринки и барбекю. После них он часто жаловался, что кто-то сказал что-то, что попало ему не в то горло. Люди постоянно говорили что-то, что попадало ему не в то горло. Все наши разговоры были о его работе, его холодной матери или проблемных ногах. У него было какое-то заболевание, из-за которого ноги у него жутко потели. Он считал, что я недостаточно его поддерживаю.

Он дал мне ключи от своей квартиры и вскоре уже перестал даже отрываться от компьютера, когда я заходила в комнату. Иногда он говорил, что уже не знает, влюблен в меня или нет.

Однажды мы отправились в отпуск на остров в Средиземном море с его друзьями. Это была парочка с ребенком лет шести, который каждое утро носился голышом с игрушечным световым мечом из «Звездных войн» по саду нашего домика. Я научила его мухлевать в карточных играх и прыгала с ним на кроватях, пока не выблевывала весь выпитый за день «Бейлис». Он спал со своими родителями в соседней комнате, из-за чего нам с Филипом приходилось ругаться по ночам шепотом. Через неделю мы шепотом закончили наши отношения.

Через два дня после этого у меня был день рождения. Мы с Филипом сидели с коктейлями под зонтиком на пляже, уставшие от нервного напряжения, но при этом довольные. Я призналась, что боюсь не жить, а ждать на запасном пути. «С недавнего времени я поняла, – сказала я, – что не столько хочу иметь ребенка, как не хочу не иметь ребенка или не хочу не хотеть ребенка». Он сказал, что я однажды наорала на сынишку его друзей и он с тех пор сомневается, смогу ли я быть хорошей матерью.

Когда мы вернулись из отпуска, у меня появились усы. Я полезла гуглить и выяснила, что у беременных над верхней губой могут появиться пигментные пятна. Но еще такие усы бывают от стресса.

Два года спустя я ехала на велосипеде против движения и чуть не врезалась в женщину.

– Сука! – заорала она.

– Не обязательно сразу оскорблять, – сказала я.

– Обязательно, – рявкнула она, – когда у тебя на багажнике ребенок!

У нее за спиной на пластиковом троне восседала маленькая белокурая девочка и злобно смотрела в мою сторону.

Люди с детьми считают, что им все позволительно, думала я по дороге в кафе. Начался дождь. Я вспомнила, как мамин плащ раздувался прямо перед моим лицом, когда она везла меня на багажнике. Больше я никогда об этом не думала. Я часто старалась вспомнить хоть какие-то детали. Самым ужасным было то, что я забыла ее голос.

Было людно. В глубине кафе я увидела Томаса. Пока он жил у меня за углом, мы часто смотрели вместе телевизор, но потом у него начались серьезные отношения с ревнивой женщиной, и мы потеряли друг друга из вида.

Я пробралась к нему сквозь запах пота мимо мокрых курток, он был удивлен, когда меня увидел. У них с ревнивой женой было уже две дочки, и на работе тоже все шло хорошо, сказал он. Он готовился к большому международному прорыву.

– Как здорово, – сказала я. – Две дочки.

Он спросил, работаю ли я по-прежнему в музее. Он видел меня там пару лет назад.

– Я жутко торопился, иначе непременно остановился бы, – сказал он.

Я вспомнила, что тоже как-то раз видела, как он проезжает мимо с детьми на велосипеде, и быстро сделала вид, будто что-то подбираю с пола.

– Нет, я теперь пишу для газеты, – сказала я. – Интервью.

Он кивнул. Я тоже кивнула. Мы оба посмотрели в свои стаканы с пивом. Потом я рассказала, что тоже хочу ребенка, но все мои отношения заканчивались слишком быстро.

– А мне скоро тридцать шесть, – сказала я, и в глазах у меня защипало.

– Господи, – сказал он. – У тебя по-прежнему все серое?

Дома я посмотрела шоу, где врач рассказывал о женщинах, которые так и остались бездетными. «Это можно сравнить с хроническим заболеванием, – сказал он, – которое очень сильно влияет на вашу жизнь и никогда не излечивается».

Я позвонила одной подруге, которая была старше меня, и у нее тоже не было детей. «Мне уже поздно, – сказала она. – Но если тебе хочется завести ребенка, все возможно. Только ты должна сфокусироваться». У нее самой был СДВГ, и она не могла как следует фокусироваться. Если мне требовалось что-то ей рассказать, я должна была говорить очень быстро, чтобы она не успела отвлечься.

Первое, на что я обратила внимание, когда встретила Артура, была глубокая морщина у него на лбу и копна волос.

– Я Артур, – сказал он.

Голос у него оказался выше, чем я ожидала. Когда он улыбался, морщина исчезала.

Он был создателем кровавой компьютерной игры, ставшей хитом во всем мире. Я брала у него интервью для газеты. Редактор сказал, что оно должно быть о смерти и том, каково это – каждый день придумывать новые способы убийства людей.

– Мне просто нравится, – сказал Артур. – Искусство в том, чтобы сделать это как можно красивее и реалистичнее.

Ребенком он так боялся монстров, что почти не спал. И чтобы вылечиться от этого страха, смотрел фильмы ужасов. Теперь его не пугали даже самые страшные сцены. Его завораживало мастерство, с которым эти сцены сделаны. Когда я спросила его, верующий ли он человек, он скорчил гримасу.

– Я не боюсь смерти, – сказал он. – Так что мне не нужна религия.

Погребальные ритуалы его тоже не интересовали. Поэтому ему было плевать, пусть бы его после смерти даже подвесили вверх ногами на колокольне. Я сказала, что тоже не боюсь смерти и сожалею об этом. Люди с ярко выраженным страхом смерти считаются наиболее продуктивными. Ими движет желание оставить что-то после себя. Я в основном лежала дома на диване.

– Это уже как будто я почти умерла, – сказала я.

Артур сказал, что он продуктивный, но смерти при этом не боится. Это меня немного успокоило.

Он прислал мейл о том, что в третьем абзаце у меня опечатка, но в остальном это одно из лучших его интервью за последние десять лет. Я задумалась, какие интервью нравились ему одиннадцать лет назад. После этого мы стали переписываться по электронной почте. Однажды утром, спустя три недели после интервью я вышла на улицу и обнаружила его у своей двери. Он как раз собирался бросить в мой почтовый ящик какой-то конверт.

– Не думай, я тебя не преследую, – сказал он и смущенно сунул конверт мне в руки.

В переписке мы обсуждали сериал про итальянскую мафию, который ему очень понравился. Он записал мне на диск все сезоны. В тот же день мы посмотрели первые серии, устроившись рядом у меня на диване.

У Артура дома был огромный плоский экран. На нем я в первый раз сыграла в его игру.

– Почему мой человечек ничего не делает? – спросила я. – Не надо мне никаких сцен с бесконечными объяснениями.

И я стала жать на все кнопки подряд, пока человечек не начал снова мне подчиняться.

– Это не человечки, – сказал Артур. – Это персонажи. И у них есть сценарий.

Игра была про народ, изгнанный давным-давно на планету с ядовитыми газами, из-за чего у людей сформировались носы как у муравьедов и шершавая кожа. У них был страшноватый, но харизматичный вождь, который призывал своих последователей силой отобрать у людей земной рай.

– Правда красиво? – спросил Артур, когда я отстрелила кому-то полголовы и жертва, женщина, медленно повалилась на колени и рухнула прямо мне под ноги, предоставив прекрасный обзор наполовину отстреленной головы.

– Он такой милый мальчик, – сказала мама Артура.

Мы сидели в итальянском ресторане. Артур с отцом вышел на улицу, чтобы помочь ему разобраться с парковочным автоматом. У его отца была такая же буйная шевелюра, как у Артура, но уже слегка поредевшая. У матери были его глаза, но морщина на лбу отсутствовала.

– Он очень заботливый, – сказала она.

Я кивнула и вспомнила японскую фарфоровую пиалу, в которую он после еды выкладывал шоколадные конфеты на десерт. Он всегда покупал несколько конфет из белого шоколада, потому что я любила их больше всего. «И его кофе, – подумала я, – надо не забыть похвалить его кофе». На его крошечной кухне стояла здоровенная кофемашина.

– Он делает отличный кофе, – сказала я и посмотрела на его сестру, которая сидела напротив меня и пялилась в телефон. Потом я стала изучать салфетку.

– Я тебя погуглила, – сказала его мать. – У тебя получаются забавные интервью. – Она наклонилась ко мне ближе: – Артур сказал, что у вас с ним может получиться.

Она говорила все, что думала, совершенно не стесняясь, и мне от этого стало комфортно. Его сестра оторвалась от телефона.

– Не слушай мою мать, – сказала она. – Она чокнутая.

Брови у отца Артура были такие длинные, что нависали над глазами. За ужином он рассказал, что окончил школу гостиничного менеджмента и до самой пенсии работал в пятизвездочном отеле сначала официантом, а потом менеджером. Он сожалел, что его сын не захотел связать себя с гостиничным бизнесом.

– У него к этому чутье, – сказал он и поднял брови.

Он напуган, подумала я, когда увидела его глаза. И задумалась, были ли у него такие же брови, когда он руководил отелем, или он отрастил их уже после того, как вышел на пенсию.

– Только когда мне исполнилось двадцать шесть, – сказала мама Артура, – и я повстречала людей, которые осознанно решили не заводить детей, я поняла, что у меня тоже была такая возможность, но к тому моменту их было уже двое.

Мы сидели в саду их загородного дома, переделанного из старой фермы. Артур помогал отцу чинить насос в пруду. Вначале было тяжело, рассказала она, потому что отец Артура все время пропадал в отеле. Кроме того, ей было сложно справиться с самой собой. Артур как-то говорил, что его мать часто забиралась в шкаф, чтобы поплакать между платьев и разноцветных шарфиков, которые шила сама.