Текст книги "Люди без внутреннего сияния (СИ)"

Автор книги: Йенте Постюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Лучшие годы моей задницы

Мой отец сказал: «Вчера было чудесно». Как будто с удивлением. Вчера мы с ним ужинали в дорогом ресторане. Выбирала я, платил отец.

Сейчас мы ехали по площади Свободы, мимо мчались машины.

– Пока, Париж, – сказала я.

Мой отец просигналил и подрезал кого-то.

– Пока, Париж! – крикнул он.

Возможно, он до сих пор не протрезвел. Вчера он четыре раза повторил, что у меня впереди еще целая жизнь. В первый раз, когда я завела речь о романе, который должна была написать в Париже и к которому даже не притронулась. Во второй раз – и это было немного неловко, – когда я сообщила про писателя, в которого была влюблена в Нидерландах и который выбрал не меня. В третий раз, когда я заказала жирную утку без овощей на гарнир, – тогда он вообще-то сказал: «Ты еще целую жизнь можешь есть здоровую еду». А в четвертый – уже в конце вечера, когда я напилась и опять завела про писателя.

Моему папе нужно было на работу только через неделю. Он захотел вернуться на север медленно, проехав по побережью. Он уже зарезервировал отели и рестораны по дороге.

– Ты же не собирался торопиться? – уточнила я, когда мы понеслись по шоссе.

Мы отправились в путь позже, чем планировали, а он уже заказал ланч в нашем первом отеле.

Движение было оживленное. Папа жал на газ. Каждый раз, когда перед нами появлялась машина, которая ехала чуть медленнее, он судорожно тормозил. Мы не успели выбраться из Парижа, а меня уже укачало.

Как раз к обеду мы прибыли в отель, здание с деревянными балконами напротив гавани Довиля. Мы ели рыбу. Мой отец засунул в рот рыбий хвост почти целиком. В бороде застряли кусочки белого мяса.

В тот вечер мы отправились в казино на набережной. Папа разменял триста франков и отдал мне половину фишками.

– Не проигрывай все сразу, – сказал он.

Я пошла к рулеточному столу, поставила пятнадцать франков на красное и выиграла. Тогда я поставила на красное все и проиграла. Мой отец чуть дальше дергал за ручку игральный автомат. Со спины его живот не был виден, и его запросто можно было принять за любого из парней в кафе, где я работала, правда, там никто не носил вельвет.

Я отправилась в покерный зал. За столами сидели толстые мужчины в слишком обтягивающих свитерах. Я подошла к столу, у которого стояло больше всего зевак. Игроки сосредоточенно смотрели в свои карты. Некоторые ужасно потели. Рядом с мужчиной с самой большой горой фишек сидела ярко накрашенная женщина в платье с декольте до пупка. Она хмуро смотрела перед собой. Ей бы стоило съесть немного своей косметики, подумала я, чтобы изнутри тоже стать красивее. Я слышала эту фразу по телевизору от одной американки с силиконовой грудью в адрес другой американки с силиконовой грудью. Грудь женщины за покерным столом изрядно обвисла. Больше ничего особенно не происходило. Я перешла к столу, у которого не было зрителей. Несколько игроков посмотрели на меня, когда я встала рядом.

– Простите, – пробормотала я.

– Что вы сказали? – громко спросил крупье. – Шептаться тут запрещено.

– Ой, простите, – сказала я на этот раз громче.

Мой отец появился в зале и стал показывать мне что-то жестами. Вид у него был разгоряченный. Когда он начал складывать из пальцев буквы, к нему устремился охранник и вывел его из зала.

– Я выиграл, – сказал отец, когда мы дошли до игральных автоматов. – Три тысячи девятьсот франков, тысячу триста гульденов.

Он бросил туда всего семьсот пятьдесят франков, в точности ту сумму, которую снял в банкомате, чтобы расплатиться за отель. Когда мы вернулись в номер, то решили отпраздновать и выпили каждый по три бутылочки из мини-бара.

На следующий день, когда мы приехали в Дьеп, меня тошнило. Некоторые светофоры висели криво или были наполовину спрятаны за указателями, и каждый раз, когда мой папа их вдруг замечал, я едва не врезалась головой в приборную панель.

– Дьеп знаменит своими гребешками и высадкой войск союзников, которая прошла не слишком удачно, – сказал мой папа, который всегда отлично готовился к отпускам.

Он снова зарезервировал отель в гавани.

– В половине восьмого мы будем ужинать гребешками в ресторане на променаде, – сообщил он, когда отдавал мне ключ от моего номера.

– И как они тебе? – спросил он голосом, полным предвкушения.

– Нормальные, – сказала я.

– Это же лучшие моллюски Франции!

Подобные категоричные заявления мой отец позволял себе исключительно в тех случаях, когда совершенно не разбирался в предмете. Предметы, в которых он прекрасно разбирался, он мог анализировать так долго, что от них не оставалось совсем ничего. Я иногда задумывалась, был ли он таким же занудным со своими пациентами. На кассетах с записями приемов я с трудом могла разобрать его голос, так тихо он говорил. Психотерапевт не должен говорить много, считала я, но и не должен говорить тихо, хотя в этом я была не совсем уверена. Я не могла похвастаться большим опытом в роли пациента. Когда-то давно, когда моя мама все время злилась, а у папы была депрессия, мы втроем ходили на семейную терапию. На альтернативную терапию, потому что мама не хотела, чтобы у папы как у психиатра была перед нами фора.

Мы должны были изображать нашу семью при помощи кукол. Чтобы в результате суметь выплеснуть сдерживаемые эмоции. Поначалу мы с папой с трудом преодолевали волнение, но потом почувствовали себя свободнее. Уже на втором сеансе мне удалось пробить дыру в животе куклы-женщины и расколотить голову куклы-мужчины о стену. Что делал на своем сеансе папа, я не знаю, но психолог сказал, что у нас случился более активный выброс агрессии, чем он ожидал. После нескольких встреч он предложил закончить терапию.

– Дьеп, кстати, был важным городом и для бананов, – сказал мой отец и сунул за щеку целый гребешок. – Их импортировали сюда для всей Франции.

После ужина я собирала на пляже камни и швыряла их в море.

– Отличная задница, – сказал человек с обветренным лицом, который искал пустые бутылки.

Я часто такое слышала. У моей мамы раньше тоже была отличная задница: большая и круглая. Потом она превратилась в блин. Колония чаек взмыла в воздух одним плавным движением, когда я к ним приблизилась. Это ведь лучшие годы моей задницы, подумала я с грустью, а я совершенно этим не пользуюсь.

Следующей остановкой была деревенька Сен-Валери-сюр-Сомм, выбранная моим отцом из-за морских котиков. Они жили в бухте недалеко от этой деревни.

– Завтра мы проедем мимо них на паровозике! – воскликнул он. – Правда ведь здорово?

Сен-Валери-сюр-Сомм оказалась деревенькой, битком набитой пожилыми туристами. Все они были в ветровках и с палками для ходьбы. В ресторане нашего отеля они перемалывали искусственными челюстями белое рыбье филе. Папе захотелось стейка. Жирные краешки застряли у него в зубах, и когда ему не удалось вытащить их оттуда при помощи языка, он засунул в рот руку почти целиком. Он ухватился за кончик жирной жилки и начал лихорадочно ее тащить.

Он слишком много времени бывает один, подумала я. Ему нужна новая жена, может какая-нибудь милая соцработница из их дурдома. Там работали, как правило, позитивные практичные женщины, которые ни за что не стали бы ругать его последними словами за разбитую чашку, даже если это была уникальная чашка из старинного шкафа в гостиной.

– Пап, пожалуйста, – сказала я. – Ты прямо как сумасшедший из вашего заведения.

На следующий день паровозик был наполовину заполнен седыми головами. Мы с папой сидели в первом вагоне у окна. У отца под мышками были огромные мокрые пятна. Мы не сразу нашли, откуда отправляется экскурсионный паровозик, но в конце концов даже первыми зашли в вагон, потому что мой папа втиснулся мимо пожилой пары с палками. Я наорала на него, и теперь мне было стыдно.

– Смотри, у них тут меню. – Я пыталась напустить на себя веселый вид, показывая ему заламинированную бумагу у нас на столике.

– Угу, – ответил мой отец с усталым видом. Когда он чувствовал себя несчастным, у него был усталый вид.

На улице пожилой мужчина подсаживал свою пожилую жену на ступеньку поезда. Я представила, как он взбирался на супругу в постели. Потом я снова вспомнила писателя. А потом подумала про семидесятилетнего дедулю, которого видела по телевизору: он мог мастурбировать часами, если жены не было дома, больше всего ему нравилось заниматься этим в саду. В интервью он сказал, что всегда старался задерживать оргазмы, иногда на целую неделю, это делало их особенно яркими. Тут я быстро подумала про моего отца, дома без мамы, и тут же быстро стала думать о морских котиках, которых нам предстояло увидеть.

Тем временем поезд тронулся. Мой папа показал на белых птиц в бухте.

– Колпицы, – сказал он.

Я кивнула и тоже посмотрела в окно.

– Лошадь, – сказал он чуть позже, и я посмотрела на лошадь.

Так мы ехали некоторое время, встретили по пути овцу и еще одну лошадь, пока не добрались до морских котиков. Там все пенсионеры встали, чтобы сделать фотографии. Мой папа тоже. Он вышел в проход, чтобы я уместилась на снимке.

– Ну улыбнись же, – сказал он.

На шоссе в сторону Дюнкерка мотор начал издавать странные звуки. Папа свернул на выделенную полосу. Там он простоял некоторое время, согнувшись над открытым капотом. Когда он снова сел за руль, машина не завелась.

– Нам нужно в сервис, – сказал он устало.

Нас забрал эвакуатор. Водитель, вялый мужик с холодными буравящими глазами, погрузил нашу машину и велел нам тоже забираться в нее. Рядом с ним в эвакуаторе места не было. Пассажирское кресло сняли.

– Зачем? – спросила я.

Оказалось, надо было сменить обивку. Когда он произносил это, то долго смотрел на меня не отрываясь. Если убрать нос и лоб, он будет похож на Джона Уэйна Гейси, американского предпринимателя, который в свободное время устраивал представления, переодевшись в клоуна. Я только что дочитала книгу про то, как в семидесятых он изнасиловал, пытал и убил тридцать три человека. Обычно он начинал с фокуса с наручниками – рассказывал мальчикам, что может открыть наручники без ключа, а заканчивать очень любил фокусом с веревкой, который заключался в том, что он завязывал веревку на шее своей жертвы и затягивал узел до тех пор, пока несчастный не задыхался.

– Зачем могло понадобиться менять обивку на сиденье? – спросила я папу, когда мы сидели в машине высоко на эвакуаторе. Я протянула ему мятные конфетки.

– Может, он пролил на него кофе, – сказал папа. Он перекатывал конфетку за щеками языком туда-сюда.

– Таких типов кофейные пятна не волнуют, – сказала я. – Ты видел его глаза? Он же чистый психопат.

Мой отец вздохнул.

– Тут все не так просто, – начал он. – В психопатии различают несколько форм. Внутри каждого подтипа существует большая вариативность, и даже при этом разовьются ли у человека психопатические черты или нет, зависит от внешних факторов, например от окружения.

– Почему ты просто не разжуешь конфету и не проглотишь ее? – крикнула я.

Он вытащил конфету изо рта и выбросил в окошко.

– Ты всегда так остро реагируешь.

– Знаешь, кто на самом деле остро реагировал? – сказала я. – Мама.

– Твоя мать была экспрессивной.

– Нет, она вечно злилась, а ты этого даже не замечал. А еще она завидовала. Если кто-то делал тебе комплимент, она начинала унижать тебя в присутствии других. Ты что, забыл?

– Ну… – сказал он. – Ничего страшного в этом не было. А кроме того, я сейчас говорил о тебе.

– Нет, – сказала я. – Мы говорим о тебе. Ты ничего не видишь дальше собственного носа и водишь как ненормальный. Поэтому мотор и сломался.

Эвакуатор съехал с шоссе и круто развернулся. Я вцепилась в сиденье, чтобы не завалиться на отца, и смотрела в другую сторону. Он с потерянным видом прижался щекой к стеклу, пальцы судорожно сжимали ручку дверцы.

Два дня нам пришлось ждать, пока починят машину, в деревне без гавани, пляжа и кулинарных изысков. Водитель эвакуатора, который оказался владельцем местного автосервиса, привез нас в отель на городской площади, развалину с баром и игровым автоматом на первом этаже. За автоматом сидел парень в застиранной футболке с надписью «Металлика». Бармен, он же хозяин отеля, выдал нам ключи. Он был такой же заторможенный, как и владелец автосервиса, но только глаза у него были сонные. Он вяло махнул нам на дверь, за которой находился проход к террасе и лестница к нашим номерам.

– Мерси вам! – крикнул мой отец. Когда он говорил по-французски, его голос всегда звучал весело.

В номере не было мини-бара. Я открыла окно, легла на кровать, от которой пахло чем-то затхлым, и закрыла глаза. Писатель как-то рассказывал мне, что любит лежать в гостиничных номерах с открытыми окнами. Больше ему ничего не надо, чтобы узнать другую страну. На улице завизжала сигнализация на чьем-то мопеде. В соседнем номере за стеной мой отец говорил по телефону с хозяином автосервиса. Я задумалась, есть ли у того жена и семья и беспокоится ли его жена по поводу психопатских глаз мужа или закрывает на них свои собственные. «В определенном возрасте женщинам больше всего на свете хочется завести семью, – сказал однажды писатель. – Тогда они перестают смотреть на все так уж критично». Ему самому семья была не очень-то нужна, поэтому всю неделю он жил в отдельной квартире на верхнем этаже совершенно один, с открытыми окнами и книжкой на коленях.

Мой отец хотел семью, но когда я появилась, у него случился нервный срыв от перенапряжения. Как-то вечером он выпил бутылку йеневера, доплелся до гаража, вывел машину и уехал. Моя мама считала, что он хотел умереть, но сам он до сих пор это отрицает. Он просто хотел уехать, сбежать от этого мира. Еде-то сразу за городом он на повороте вылетел с дороги и въехал на луг, протаранив колючую проволоку. Тск-тск. Звук проволоки по крыше он помнит до сих пор. «Если бы его еще раз так накрыло, – сказала моя мама, – я бы села на землю перед дверью гаража, чтобы он не смог выехать». Она просидела там несколько вечеров подряд, но он больше не хотел никуда уезжать.

– Пойдем поужинаем? – позвал мой отец.

Меня разбудил стук обручального кольца по двери. В отельном ресторане была терраса прямо во дворе: четыре пластиковых стола с садовыми складными стульями под навесом. Кроме нас, посетителей не было. Лампа от насекомых на стене светилась голубым. Мы ели колбаски с жареной картошкой, мой отец пил много вина и все время подливал мне тоже. На завтра у нас не было планов.

– Из-за этой машины мы отстанем от схемы на два дня, – сказал он. – Так что послезавтра придется ехать прямо домой.

Он подробно рассказал, по какому маршруту мы должны были ехать, а потом про прокладку блока цилиндров в автомобильном двигателе и о том, что будет, если она сгорит. Лампа трещала каждый раз, как в нее попадала муха. Еще две ночи, подумала я.

После десерта вялый бармен принес нам бутылку о-де-ви.

– Послушай, – сказал отец, пару раз приложившись к рюмке. – Я считаю, ты отлично справляешься.

– С чем я справляюсь?

– Со всем.

Мне показалось, что глаза у него стали водянистыми, но, может, я просто плохо видела из-за голубой лампы.

– А эта интрижка с женатым…

– Он не был женат, – быстро выпалила я. – Они даже не жили вместе. И не расписывались. И это была не интрижка, а настоящая любовь, вот так.

– Ну хорошо, но у него была сожительница и ребенок, – сказал мой отец. – То есть он был связан.

И пока он пытался объяснить мне, что я ни в чем не виновата, что он сам на несколько лет после смерти мамы совершенно замкнулся в себе, да и до этого, вообще-то, тоже, зато теперь он будет лучше за мной приглядывать, слово «связан» висело у меня в голове. Писатель не был свободен, он был связан. Он не выбирал, он просто напрочь застрял. «Ты меня волнуешь», – сказал он однажды. На самом деле я знала его только пьяным, обкуренным или обдолбанным кокаином. Я вспомнила его старый велосипед и представила, с каким удовольствием проколола бы ему шины.

– А ты тоже почувствовал, что застрял, когда в тот раз вылетел с дороги через колючую проволоку?

– Ах, – сказал мой отец. – На самом деле нет ничего страшного в том, чтобы быть привязанным к кому-то. Но при этом нужно функционировать.

– Да, – кивнула я. – Ты не функционировал.

Он снова подлил мне в стакан.

– Знаешь, в свободе нет ничего прекрасного. В конце концов все заканчивается тем, что ты сидишь дома совершенно один.

В соседнем номере храпел мой папа. На улице лаяла собака. Я оделась в темноте и спустилась по лестнице в бар. Там еще выпивали постоянные клиенты. Парень в футболке с «Металликой» стоял у игрового автомата. Я заказала бокал вина и села за столик у окна. Парень не обернулся, не поднял головы. У него были растрепанные кудрявые волосы и большой нос, как у Боба Дилана, но симпатичнее. Если у тебя большой нос, лучше выбирать максимально открытую прическу, считала моя парикмахерша. Я, например, камуфлировала свой нос при помощи выщипанных полумесяцем бровей, потому что парикмахерша сказала, что они удерживают мое лицо в балансе. Брови этого парня были скрыты под копной густых волос. Он дергал рычаг автомата так же, как мой отец – рычаг коробки передач: яростно, на грани отчаяния. Интересно, он проторчал тут целый день, подумала я, или уходил домой поужинать?

Он уходил домой поужинать, сказал он, когда я стояла у бара, а он подошел разменять деньги. Его мама приготовила рагу с картошкой. Он неловко посмотрел мне через плечо на игровой автомат. Нет, сегодня он еще ничего не выиграл, но на прошлой неделе вытряс из этого шкафа триста пятьдесят франков, так что ему было на что играть. В глазах под кудрявой челкой проблескивали искры интеллекта.

Его звали Жан-Мари. Он дергал ручку автомата и коротко отвечал на мои вопросы. Он любит «Металлику», но никогда не видел их живьем. В Париже он был только один раз, со своим дядей.

– For business, – сказал он.

Ему пришлось повторить несколько раз, потому что я никак не могла разобрать, что он говорит. Он не поднимался на Эйфелеву башню, но попросил дядю проехать мимо нее по дороге на автомобильное кладбище. В Париже самое большое кладбище автомобилей в стране, недалеко от Венсенского леса. Я знала, что там много проституток, в том числе и мужского пола, они стоят вдоль дороги, вывалив причиндалы из штанов.

Он на минуту поднял взгляд.

– Я такого не знал, – сказал он.

– Ну, будешь знать в следующий раз, – сказала я.

Жан-Мари хотел стать инженером, но пока работал у своего дяди в автосервисе.

– Так это твой дядя! – воскликнула я.

Я спросила его о пассажирском сиденье в эвакуаторе, но Жан-Мари не знал, что с ним произошло.

– Странно, – сказала я.

У его дяди была жена и двое детей, и, насколько было известно Жану-Мари, он не был патологическим лжецом, но вообще-то они с ним говорили в основном про машины. И нет, в нехватке эмпатии его тоже нельзя было упрекнуть, потому что он совсем недавно сказал, что ему жалко бедолагу бармена, потому что у того такая страшная баба. Жан-Мари засмеялся. Он был довольно милый. Я назвала еще несколько признаков психопатии, но Жан-Мари выругался и пнул автомат. Тот сожрал его последние франки, а джек-пот так и не выпал.

– Пойдем, – сказала я.

На лавочке на деревенской площади Жан-Мари засунул мне в рот язык и потрогал меня за грудь. Я провела рукой по эрекции у него в штанах.

– Пойдем, – сказал Жан-Мари через некоторое время.

В кустах на клумбе он кончил мне на живот, а потом вытер меня своей футболкой с «Металликой».

– Ты окей, – сказал он.

Я кивнула. Точно, подумала я. Теперь я избавилась от писателя.

– Сегодня у нас по плану ничего нет, – сказал мой отец на следующее утро, после чего оторвал зубами половину круассана. – Я сегодня схожу в автосервис, а до этого мы могли бы осмотреть церквушку.

Церквушка на площади оказалась закрыта. Мы осмотрели ее снаружи, а потом прошли по единственной магазинной улице до края деревни, где за высокой изгородью обнаружилась заброшенная теннисная площадка. В изгороди зияли здоровенные дыры, на бетонной площадке валялись ветки и пустые пивные банки. Отец пролез туда, собрал банки и выбросил их в мусорный контейнер. На контейнере было металлическое кольцо, за которое его подцепляли мусорщики, чтобы вытряхнуть содержимое в мусоровоз. Он сунул в него руку.

– Ну-ка, примерим, – сказал он.

Это была фраза одного пациента из его закрытого учреждения, который постоянно совал руки во все возможные дыры, например в открытые форточки или в унитазы, или в рот кому-нибудь, кто зевал с ним рядом. Размер металлического кольца подошел идеально. Мы с папой уставились на его запястье. Потом он посмотрел на часы.

– Нам нужно возвращаться, – сказал он. – Я должен зайти в сервис. – Он дернул руку, но она застряла. Он попробовал еще раз и еще, сильнее и сильнее.

– Сядь на корточки, – посоветовала я. – Тогда рука будет выше головы, и от нее отольет кровь.

Мой папа сел на корточки. Он на минуту напомнил мне нашего пса, который под конец настолько ослаб, что, когда какал, падал в собственные кучки. Когда пес умер, папа плакал. Это был второй раз, когда я видела его плачущим. В первый раз это было, когда умерла моя мама. И у собаки, и у мамы был рак, и в конце концов они мирно заснули. Мы с папой вместе поехали к ветеринару, он держал собаку на коленях. Ему непременно надо было его держать. Пес лежал на груди у моего отца, замотанный в одеяло, положив голову ему на плечо. По дороге нам встретились три светофора и один медленный водитель. Каждый раз, когда мой отец давил на тормоз, пес жалобно скулил, а папа шептал ему на ухо, чтобы успокоить: «Тихо, тихо, дорогой», как когда-то моей маме.

На обратном пути без собаки мы на каждом светофоре с размаху валились вперед.

Тем временем мой отец уже яростно дергал металлическое кольцо во все стороны. Говорят, некоторые попадали в такие ловушки, что им приходилось ломать руки или ноги, чтобы выбраться. О таких людях снимают фильмы. Я задумалась, как сломать папе кость большого пальца. Например, очень сильно потянуть. Я почувствовала, что сейчас заплачу. Только бы мне хватило храбрости.

– Отправляйся в отель, – велел папа. – И пусть позвонят пожарным. Им придется меня выпиливать.

Сонный владелец отеля пожал плечами.

– Пожарные у нас в двадцати километрах отсюда.

– Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы помочь? – спросила я.

– А зачем вообще было совать туда руку? – спросил он, но все равно повернулся к телефону. – Хозяин автосервиса сейчас туда съездит.

Хозяин автосервиса оказался местным мастером на все руки. На его эвакуаторе стояли две машины, а пассажирское сиденье вернулось на место. Рядом с ним сидел Жан-Мари, на этот раз в серой футболке с черными разводами. На огромном носу под растрепанными волосами сиял ярко-алый юношеский прыщ.

Хозяин автосервиса посмотрел сначала на меня, потом на моего отца, который пытался беззаботно облокотиться на мусорный бак другой рукой.

– Кольцо-то я запросто перережу, – сказал он через некоторое время. – Но рука отрежется вместе с ним.

– Может, у нас получится сломать ему палец? – предложила я. – И тогда мы вытащим руку.

Теперь они оба уставились на меня.

– Идея хорошая, – сказал хозяин сервиса и склонился над папиной рукой. – А можем вообще переломать ему все кости и протащить целиком через это гребаное кольцо.

Когда он, рассмеявшись, прищурил глаза, то стал похож на Гитлера, только был толще. Он принес из эвакуатора жестянку со смазочным маслом.

– Должно сработать, – сказал он.

Жан-Мари уселся ждать за рулем эвакуатора. Я села рядом с ним. Мы смотрели сквозь замызганное лобовое стекло, как мой отец крутит рукой, пытаясь высвободиться. Хозяин автосервиса время от времени подливал масла. Это надолго, подумала я и открыла бардачок.

– Что ты делаешь? – спросил Жан-Мари.

– Не обращай на меня внимания, – сказала я.

В бардачке лежали бумаги на машину, открытая упаковка латексных перчаток и смятый бумажный пакет из «Макдоналдса». Я проверила коробку с перчатками на наличие следов крови, но их там не оказалось. Тем временем мой отец уже повис на кольце, а хозяин гаража что-то делал с его пальцами. А потом раздался крик. Мой отец завалился на спину и держал одной рукой другую.

– Да вашу ж мать! – проорал он. – Мой палец!

– Господи! – закричала я, помчалась к нему и плюхнулась на колени. – Папа!

Хозяин автосервиса уже забирался в свой эвакуатор.

– Давайте-ка, – показал он на одну из машин. – Садитесь.

Мой отец попытался подняться. Лицо у него перекосилось от боли, и я заметила на переднем зубе крошку от утреннего круассана.

– Все нормально, милая, – стойко сказал он.

Но ничего не было нормально. Уже очень долгое время все было совсем ненормально, и я понятия не имела, как все будет дальше.