Текст книги "Люди без внутреннего сияния (СИ)"

Автор книги: Йенте Постюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

Я не знала людей

Мой вечер вручения аттестатов мало что собой представлял. Мой отец надел новые ботинки, люди пили кофе из пластиковых стаканчиков, а завуч называл в микрофон фамилии выпускников. Когда прозвучала моя фамилия, я пожала руки директору и завучу и получила диплом. Мой папа сделал фотографию, на которой я изобразила вычурную позу из-за того, что слишком стеснялась.

После церемонии вручения меня поздравил преподаватель французского. Он спросил о моих планах на будущее, не переставая энергично помешивать палочкой кофе в пластиковом стаканчике. В старших классах несколько моих одноклассниц жаловались на него завучу, потому что им казалось, что он слишком близко наклоняется к ним, когда исправляет слова в тетрадке. «Он просто неловкий», – хотелось мне объяснить этим девочкам.

Я сообщила, что уезжаю в Париж писать книгу. Я знала, что ему это понравится. Когда он перестал размешивать кофе, чтобы рассказать мне о своих любимых французских писателях, я перестала его слушать, но запомнила, что говорил он с большим воодушевлением.

Я была знакома с настоящим писателем. Он носил свитера из овечьей шерсти и использовал слова вроде «церебральный» и «поступь». Каждую среду днем он приходил в кофейню, где я работала.

– Могу ли я получить здесь чашечку хорошенечко провернутого «Ямайка голд»? – спрашивал он хозяина.

– Ну, получи, – говорил тот.

– Когда я захожу к вам, ты смотришь мне прямо в глаза, – сказал писатель, когда мы с ним впервые оказались в постели. – Это вершина моей среды.

Со временем вершина его среды переместилась с полудня на вечер, когда мы занимались сексом у него на диване или на кровати. Мы пили вино и разговаривали до тех пор, пока у меня не начинали слипаться глаза.

Он очень много знал о философии. Иногда я даже за ним записывала.

«Душа происходит от „моего“, – было написано у меня в записной книжке кривым пьяным почерком. – Когда говорят „моя жизнь“, „моя любовь“, „моя депрессия“, это значит, что говорит душа. Желание происходит от „я“. Это разум. Можно сказать „я хочу быть счастливым“, но не быть им. Душа определяет. Желанием ты только решаешь, для чего открыть душу, а от чего закрыть».

О тех вечерах по средам я помню только обрывки: как он смотрел на меня, если я рассказывала что-то смешное; как он целовался; как он старался не сиять от гордости после того, как исполнял свой любимый фокус. Он умел трясти одной рукой с таким звуком, будто хлопает в ладоши. Этому его научил знакомый сантехник.

Писатель жил на последнем этаже самого высокого здания в городе, за торговым центром. Ему никогда не нужно было закрывать шторы. Между двумя книжными шкафами у него в комнате стоял странный шкаф с маленькими полочками и дверками. Однажды он достал из одного ящичка анальную пробку. «Не волнуйся, я ее вымыл», – сказал он. В другой раз он сунул руку за одну из дверок и вытащил конверт с кокаином. В тот вечер он сказал, что любит меня, а я от этого покрылась мурашками, и у меня защипало в глазах, потому что я знала, что он не врет.

Его гражданская жена с их дочерью жила на другом конце города. Он отправлялся туда каждые выходные. Писатель сказал, что не хочет выбирать между ней и мной. Он привел мнения древних и современных философов о том, что означает свобода индивидуума, личная независимость и искусство жить, а еще сказал, что никто не должен позволять поработить себя возлюбленному, члену семьи или начальнику.

Все, что он рассказывал о своей жене, я воспринимала как зацепку и надежно откладывала в памяти, чтобы потом собрать все зацепки и попытаться реконструировать их совместную жизнь. Они ездили на старой светло-зеленой «симке». Жена всегда сидела за рулем, он рядом. Она была младшим ребенком в большой крестьянской семье с девятью детьми, где двое старших были от другого отца. Она любила сухую колбасу и белое вино. И терпеть не могла стоять в очереди, она уходила, даже если это была очередь на красную дорожку Бала литераторов. У нее была большая грудь и смешливый характер.

Над столом писателя висела фотография жены и дочки. У жены были маленькие ярко-синие глаза, настолько глубоко посаженные, что казалось, у нее косоглазие. У дочери глаза были такие же.

После занятий я иногда проезжала мимо дома его жены в надежде, что мы с ней увидимся. Но я никогда ее не встречала. Однажды я видела их «симку». Заднее сиденье было засыпано фантиками от конфет, а на пассажирском месте валялся вчерашний выпуск литературного приложения с пометками его почерком. «Ну вот, – подумала я, – видишь, они встречаются и среди недели». Потом он объяснил мне, что они просто ездили в «Икею» за новой детской кроватью.

– Прости, у меня ребенок, – сказал он.

Когда я закончила учебу, решила тоже стать свободной и независимой.

– Я уезжаю в Париж, – сказала я. – Писать книгу.

Где-то в глубине души я надеялась, что он станет уговаривать меня остаться. Он помолчал. На крыше торгового центра два голубя по очереди клевали обертку от шоколадки.

– Очень хорошо, – сказал он. – Поезжай в Париж писать книгу.

Моя новая квартира когда-то была комнатой прислуги на верхнем этаже шикарного дома в Седьмом округе. Я снимала ее у старушки, которая жила на втором этаже. Комната была маленькой и скучной, но зато там была довольно большая терраса на крыше с видом на внутренний дворик. С террасы была видна Эйфелева башня, которая находилась в ста метрах отсюда и днем отбрасывала на дом тень.

Был август, и стояла жара. Целыми днями я бесцельно шаталась по городу, пока ноги не начинали гудеть, а спину не заливал пот. Мой отец постоянно звонил. Вначале мы обсуждали в основном практические вопросы, например, повесила ли я уже крючки для полотенец, которые он дал мне с собой.

– Если ты сама не можешь этого сделать, наверняка знаешь людей, которые смогут тебе помочь? – спросил он.

Я ответила, что не знаю вообще никаких людей. Когда я начинала что-то ему рассказывать, он всегда перебивал, и после каждой повисшей паузы мы вздыхали: «Ну ладно».

Пока моя мама была еще жива, папа предпочитал вообще ни во что не вмешиваться. Только если у меня возникали настоящие проблемы, он говорил со мной примерно так же, как со своими пациентами в закрытой клинике: терпеливо и с пониманием. Например, пару лет назад, когда я отказывалась есть. Каждый вечер я незаметно спихивала как можно больше еды со своей тарелки на кусок фольги, которую заранее клала под столом себе на коленки. Потом сворачивала ее и выбрасывала в мусорный контейнер за домом. Мне удалось продержаться пару недель, пока моя мама не спросила, что это я делаю, с таким ужасом в голосе, что я разрыдалась и умчалась к себе в комнату. Чуть позже ко мне пришел папа и мы поговорили о медленно растущих опухолях моей матери и ее лысой голове, которая до сих пор пугала меня, если она вечером в сумерках ложилась отдохнуть на диване. Она напоминала мне Носферату из старого черно-белого фильма, который нам показывали в школе, только без остроконечных ушей.

– Иногда я хочу, чтобы она умерла, – сказала я. – Лишь бы все это закончилось.

Я внимательно посмотрела на отца. Он кивнул. Я снова заплакала. Отец протянул мне пачку бумажных платочков, которые, видимо, предусмотрительно взял с собой.

– Я плачу в основном по ночам, – сказал он.

Мы еще поговорили о еде, спрятанной в алюминиевой фольге, и он посоветовал мне каждый день ставить себе несколько маленьких целей, например вовремя проснуться, заправить постель, сделать домашнее задание за определенное время: каждый раз, достигая цели, я буду чувствовать, что снова могу контролировать свою жизнь.

В месяцы после смерти моей матери мы с отцом обменивались только самыми необходимыми репликами. Я жила в гостевой части дома с собственной ванной и туалетом. По утрам мы здоровались на кухне. По вечерам он оставлял для меня тарелку с едой. Сам он почти всегда сидел в гостиной, смотрел телевизор и раскладывал пасьянс на компьютере, который специально для этого перетащил из своего кабинета.

Перед моей поездкой в Париж он уладил для меня все практические вопросы: комнату с телефоном, карманные деньги, словари и крючки для полотенец с держателем на специальном клее, чтобы они не отвалились, даже если повесить на них большое полотенце. Он настаивал на том, чтобы отвезти меня на машине, но я отказалась. Я хотела быть независимой. Ему нужно было только оплатить мне билет на поезд.

– Это твой папочка, – говорил он мне, когда был в хорошем настроении.

Чаще всего он звонил мне около десяти вечера, пропустив пару рюмок коньяку. Спустя несколько телефонных разговоров он привык и начал обсуждать и личные вопросы, а потом и вовсе разболтался. Даже не спрашивая, удобно ли мне, он начинал рассказывать. Иногда ему было тяжело без мамы, говорил он, особенно по вечерам, когда он возвращался домой и некому было пожаловаться на пациентов. Один из них каждую неделю придумывал новые методы самоубийства. Последним проектом этого пациента стал персонифицированный автомат, который реагировал только на его голос. Когда он произносил кодовое слово, автомат должен был привести в движение специальный рычаг, который сдвигал поддон, запускающий по рельсам игрушечный поезд, а тот в свою очередь должен был разорвать нитку, на которой удерживалось пластиковое ведро, закрепленное над его кроватью, после чего ведро опрокидывалось, а содержимое оказывалось в кровати. В ведро он планировал положить ядовитых скорпионов.

– Что за глупость! – сказал ему мой отец. – Это же абсолютно неэффективно! Потому что этих скорпионов надо кормить, а когда они попадут в кровать, то совершенно непонятно, станут ли они вас жалить и если станут, то когда.

Папа посоветовал ему распределить все его занятия по временным квадратикам, чтобы лучше контролировать свою жизнь и повысить самооценку.

Со скамейки в парке я часто наблюдала за туристами, которые взбирались на Эйфелеву башню. Я задумалась, а легко ли с нее спрыгнуть. Старушка, у которой я снимала комнату, считала, что проще простого. Нужно как следует захотеть, вот и все, добавила она. Она трижды видела подобное. А потом перестала смотреть, сказала она, потому что это ведь и способ привлечения к себе внимания. После отравлений и повешения прыжки с Эйфелевой башни были самым популярным способом самоубийства у французов, сообщила она. Были и такие, что не прыгали с башни, а вешались на ней. Такое тоже возможно. Больше она ничего мне не рассказала, потому что спешила.

Каждую неделю я стучалась к ней, чтобы отдать квартплату, и ей каждый раз нужно было уходить. Только при нашем знакомстве она впустила меня в дом. Она жила в квартире с паркетом «рыбья кость», мебелью в стиле Людовика XVI и бархатными шторами, подхваченными золотистыми шнурами. По телевизору показывали бывшего президента Жискара д’Эстена. Он был ее другом.

– Я хочу посмотреть, – сказала она и показала на диван, чтобы я села рядом с ней.

Бывший президент вышел из черного автомобиля и направился вверх по лестнице ко входу в большое правительственное здание. Старушка была в красных домашних тапочках и телесных колготках, я увидела проткнувший их изнутри темный волосок. Я разгладила на коленках джинсы и подумала о гамбургерах. По дороге от станции метро до дома я видела «Бургер Кинг». Документальный фильм все продолжался, а старушка как будто забыла, что я тоже тут. Я занервничала и стала думать о сексе и о писателе, а потом о моем преподавателе французского.

После нескольких недель прогулок по Парижу я до смерти устала, а от постоянного пребывания в одиночестве у меня начался стресс. Я цеплялась к каждому совершаемому мной движению и строго его оценивала. Мои туфли были недостаточно элегантными, я слишком сильно наступала на пятки, отчего у меня разболелась спина. В кафе я слишком долго не решалась заказать кофе, во всех социальных ситуациях слишком смущалась, так что предпочитала не вступать в разговоры с людьми, кроме мужчин, которые охотились на молоденьких девушек и отставали только после того, как на них наорать, чтобы проваливали. Кроме того, я слишком долго валялась в кровати, моя голова была чересчур маленькой относительно туловища, и я во все подряд добавляла слишком много майонеза. И из-за всего этого мне было совершенно некогда писать.

– To be or not to be? – спросил меня как-то раз писатель. – Что ты выбираешь?

Я засомневалась.

– Ну давай же, – сказал он. – Ты наверняка знаешь.

– To be, – сказала я наконец.

– Нет, дурочка, not to be.

Почему лучше было не быть, я не помнила, и хоть я и решила не звонить писателю из Парижа, все равно позвонила ему, чтобы спросить. Голос у него был удивленным. Когда я спросила, как у него дела, он рассказал, что ездил на неделю в Нормандию, где останавливался в отеле настолько старом и захолустном, что тот даже напомнил ему отель «Сияние», только без крови в лифте.

– Ты был с ней? – спросила я.

– Конечно, я был с ней.

Я вдруг услышала, как спрашиваю, брал ли он с собой анальную пробку и понравилось ли ей. После этого я сказала, что он, конечно же, не делал с ней ничего подобного, потому что она ведь носила его ребенка и для него это было бы чересчур. Я выкрикнула, что он всегда будет выбирать ее, ведь у нее есть еще и водительские права, и что он может сколько угодно рассказывать мне о свободе, независимости и искусстве жить, но при этом он просто тупой мудак.

После этого я позвонила отцу. Тот спросил, почему я чувствую себя такой потерянной, и посоветовал составить план моих дел и занятий.

– Это даст тебе ощущение, что все достижимо, – сказал он.

Слово «достижимо» он использовал достаточно часто. И слово «функционировать» тоже. Люди, которые приходили к нему на прием, больше не функционировали, и он должен был помочь им снова сделать жизнь достижимой. Еще он сказал, что считает очень смелым мой поступок – уехать одной в Париж в восемнадцать лет.

– Не так уж это далеко от дома, – сказала я. – И не такая уж я и храбрая.

Я последовала совету моего отца. По утрам я должна была по три часа писать книгу с десятиминутными перерывами каждый час. В перерывах я могла, например, накрасить ногти или сходить в туалет, на свое усмотрение. Днем я планировала совершать прогулки с записной книжкой в сумке, каждый день по новому округу, в порядке возрастания. По выходным я была свободна.

В первые дни все шло хорошо. И то, что я не так много записывала на бумаге, было не страшно. Я гуляла от Тюильри до старого рынка, бродила по пассажам во Втором округе, обходила импозантное здание Национальной библиотеки, при этом строго следя за тем, как ставлю ноги, чтобы избежать боли в спине. Усаживаясь отдохнуть на скамейку, я делала пометки. Спустя некоторое время ко мне подсаживались мужчины. Один из них напрямую интересовался, случалось ли мне брать в рот французский член, но большинство предлагали выпить кофе и спрашивали, не могла бы я быть повежливей.

По вечерам я с чувством удовлетворения валялась на кровати. Мой отец был прав. Когда он позвонил, я хотела сказать ему об этом, но он как раз установил на свой компьютер новую операционную систему, после чего там все отрубилось и все его пасьянсы исчезли. В панике он перечислял все кнопки, на которые нажимал.

Как-то раз, когда я плохо спала ночью, вследствие чего не смогла вовремя встать утром и взялась за работу позже, чем обычно, что означало более поздний обед и другие отвлекающие факторы, потому что есть мне все равно захотелось, – действие отцовского лекарства закончилось. После обеда я заснула, и мне приснилось, что я опоздала на самолет: у меня было слишком много багажа, и я не могла выбрать, что из одежды оставить дома. Неизвестно ведь, в каких ситуациях можно оказаться за границей. В панике я выбросила из чемодана самое красивое платье, только что купленное. По дороге я сообразила, что натворила, и решила купить в аэропорту Схипхол новое платье. В нарастающей панике я носилась от магазина к магазину. На каждом порожке колеса моего чемодана застревали.

«Если ты в какой-то день вдруг случайно отклонишься от плана, не нужно пытаться наверстать потерянное время, – сказал мне отец, – просто начни следующий день с того, на чем остановилась. Иначе вообще все испортишь». Но я в тот вечер все-таки постаралась хоть что-то написать. Своим последним продуктивным днем я была вполне довольна. С утра я написала целый абзац, а днем купила на рю-да-Ренн платье, после чего посмотрела в «Одеоне» фильм про серийного убийцу с большим количеством сцен особой жестокости: там психопат ел людей, а будучи ребенком, сталкивал других малышей в бассейн и наблюдал, как они тонули. Перед началом фильма я сделала на скамейке несколько заметок. Я открыла записную книжку. «Она утонула в беззвучном созерцании», – было написано под несколькими наспех сделанными портретами женщины с сонным лицом.

Я решила пока отложить написание книги, сначала мне нужно было увидеть мир. Мне нужно было обойти еще несколько округов.

По ночам я думала о писателе в том затрапезном отеле в Нормандии, как он идет со своей женой и дочерью по длинным пустым коридорам в монументальный зал ресторации с хрустальными люстрами и панорамным видом на море. Он смеялся над каждой шуткой своей жены. Я подозревала, что он воспринимал расстояние между ее крошечными глазами не таким уж маленьким. При мысли о смятых простынях на их отельной кровати и ванне, вероятно слишком тесной для двоих, я разозлилась, в том числе и потому, что постоянно думала о таких вещах, а он ведь ни минуты не думал обо мне. Чтобы хоть как-то успокоиться, я попробовала вспомнить имена всех жертв психопата из фильма. Раньше, когда я не могла заснуть, я слушала кассеты моего отца с записями его терапевтических сессий. Он отдал их мне, чтобы я записала на них музыку. Там было какое-то успокаивающее бормотание, но время от времени я вдруг вникала в обрывки фраз. Например, когда мой отец говорил: «Как вы думаете, от чего именно вам так тяжело?» А однажды вечером я задремала и вдруг очнулась, потому что незнакомый мужчина всхлипывал и повторял, что он так ужасно устал от всего. Так устал.

С тех пор, как мой план развалился, я добирала ночной сон по утрам. Иногда и днем или вечером после еды. А в перерывах пыталась увидеть мир.

Свесившись через перила моста в Двенадцатом округе, я бросала кусочки багета на железнодорожные рельсы Лионского вокзала и смотрела, как птицы, которые пытались их схватить, разлетались перед приходящим поездом в самый последний момент. В Шестнадцатом округе у меня треснул ноготь на ноге, когда я зацепилась сланцем за выступающую плитку на широком чисто вымытом тротуаре. Дождливым днем в Восемнадцатом округе какой-то парень швырнул с лестницы Сакре-Кёр транзисторный радиоприемник. Музыка прекратила играть где-то на середине лестницы.

В Двадцатом округе на рынке Бельвиль я купила кобальтово-синий шарф у старика с ржаво-коричневыми зубами. А потом свернула в переулок. На задворках шумного восточного рынка было тихо. По длинным серым улицам ходили в основном молодые арабские мужчины. Некоторые призывно цокали в мою сторону. Я прикрыла голые плечи новым шарфом. Когда я спустя некоторое время увидела тех же самых мужчин, то поняла, что хожу кругами.

– Милая, куда торопишься? Иди к нам! – кричали они мне вслед. И смеялись над моим суровым лицом.

Когда я свернула за очередной угол, мне показалось, что впереди уже станция метро. Я только хотела ускорить шаг (давно перестав обращать внимание на то, как ставлю ноги), как вдруг ко мне бросился мальчишка лет десяти.

– Мадам, – сказал он. – Откуда вы?

С недовольством, возможно вызванным словом «мадам», я остановилась.

– Из Нидерландов, – ответила я.

Мальчишка рассказал про витрину ювелирного магазина своего дяди, на которой они выкладывали ценники на разных языках.

– Для туристов, – пояснил он.

Я обернулась на телефонный магазин у себя за спиной.

– Туристы на рынке, – сказал он. – Тут, за углом.

Он показал в ту сторону, откуда я только что пришла, и спросил, не смогу ли я помочь его дяде написать несколько коротеньких фраз по-нидерландски.

– Ну пожалуйста, – попросил он. – Это рядом.

Я решила пойти за мальчишкой. Через несколько минут снова послышался шум рынка, и я успокоилась. Мальчик свернул в переулок, который вывел нас на бульвар, где торговцы старались перекричать друг друга, пытаясь привлечь внимание покупателей – в основном женщин в платках. Витрина магазина в переулке была украшена рождественскими лампочками. Рядом с выставленными украшениями красовались надписи на английском. «Beautifull necklace, real stones nature!», – было написано возле ожерелья с подвесками из камней. А у одного кольца стояла табличка: «Very old ring from Tunesie».

Внутри за прилавком на табуретке сидел полный мужчина, явно откуда-то из Северной Африки, с седеющими волосами.

– Хэлло! – Он придвинул к себе еще одну табуретку и жестом пригласил меня присесть.

Мальчишка растворился за дверью подсобки. Я улыбнулась и нерешительно остановилась у полки с браслетами.

– Садись, – сказал он, и я села.

Вернулся мальчик с чайником и двумя маленькими стаканами.

– Нет-нет, – сказала я. – Мне нужно идти.

Но мне налили полный стакан.

– Я Мурад, – представился мужчина и спросил, как меня зовут и что я делаю в Париже.

Пока я отвечала, он кивал. Когда я призналась, что пишу роман, он захлопал в ладоши.

– Писательница! А о чем твоя книга?

Я объяснила, что история должна еще созреть и развиться, но она будет об одной девушке, которая уезжает в Париж, чтобы написать роман, но в основном занимается самоедством, спит и страдает от боли в спине.

– Вообще-то там ничего не происходит, – пожала плечами я. – Она не пишет книгу и ни с кем не встречается.

Мы еще поболтали о Париже и болях в спине, и поскольку Мурад так внимательно слушал, я рассказала ему еще и о писателе в Нидерландах, который не хотел выбирать, но на самом деле давно уже выбрал.

– Хотя жена у него косоглазая, – добавила я.

И поскольку он спрашивал дальше, я рассказала о моей матери, которая умерла, и о моем отце, который раскладывал пасьянсы, когда по вечерам возвращался домой из дурдома. Я попыталась объяснить что-то про машину для самоубийств, которую изобрел депрессивный пациент отца, но не смогла подобрать нужные слова.

– Не важно, – сказала я и подумала, не будет ли невежливым встать и уйти.

– Ты одинокая, – сказал Мурад, отчего я вдруг ужасно расплакалась.

У меня тряслись плечи, и я громко всхлипывала, пока пыталась себя успокоить.

– Расслабься, – сказал он, когда я попыталась подняться. – Позволь тебе помочь.

Он рассказал, что умеет чувствовать, насколько сильно люди расстроены. После всхлипываний и рыданий голова у меня стала легкой и закружилась, как будто я только что выкурила косяк. Мурад встал сзади меня и положил руки мне на плечи.

– Ты вся зажатая, – сказал он.

Оказалось, что он к тому же профессиональный массажист. Его диплом висел тут же на стене. Он стал ловко массировать мне плечи, руки и спину, пока не дошел до бедер.

– Окей, спасибо за все, – сказала я. – Но мне нужно идти.

– Я тебе ничего не сделаю, слушай. За кого ты меня держишь? Это моя профессия, я хочу помочь, чтобы спина не болела. Ты помогаешь мне, а я тебе.

Он старался изо всех сил, мял мои бедра и прошелся своими длинными пальцами у меня под футболкой вдоль позвоночника. Потом предложил подняться наверх, чтобы я могла лечь.

– Тогда я буду сделать тебе ноги.

На верхнем этаже в мезонине лежал замызганный матрас. Мурад начал со ступней и стал массировать мне ноги, продвигаясь снизу вверх. У меня разболелась голова. Его большие пальцы добрались до паха, до края белья и время от времени пытались пробраться под него.

– Окей, спасибо, – сказала я и натянула юбку на колени.

Внизу мальчишка уже порезал на кусочки картонную коробку. Я написала на них: «Прекрасное колье с настоящими природными камнями» и «Античное кольцо из Туниса».

По дороге домой я купила в «Бургер Кинге» два воппера и большую картошку фри.

– Я закончила, – сказала я в тот вечер, когда мой папа спросил, как дела. – Я посмотрела все округа.