Текст книги "Люди без внутреннего сияния (СИ)"

Автор книги: Йенте Постюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Артур с отцом подсели к нам. Отец вспотел, капли пота стекали по лбу прямо в брови.

– Насос починили, – сказал он. – Но надо еще отремонтировать крышу и загородку у осликов; даже не знаю, когда до всего дойдут руки. – Голос у него становился все громче и выше.

– Может, лучше избавиться от ослов? – сказал Артур.

– Ты с ума сошел? – сказал его отец. – Онно и Джек останутся! – Он встал и ушел в дом.

– По-моему, он опять переутомился, – сказала мать Артура.

По дороге в кинотеатр, где проходила презентация фильма про зомби, Артур спросил, хочу ли я детей.

– Да, – сказала я. – А ты?

Мы слезли с велосипедов и шли с ними к площади. Мимо на бешеной скорости промчался мопед. Артур что-то крикнул вслед парню, а тот показал ему средний палец. Я уставилась на велосипедный руль.

– Я не хочу, – сказал Артур. – Больше не хочу.

У кинотеатра мы стали искать, где оставить велосипеды.

– Сюда, – позвал Артур. – Поставь свой здесь. А я пристрою мой перед ним.

Он показал на свободный кусок стены. Мне показалось, меня сейчас стошнит. Когда я подняла голову от велосипеда, то увидела, как в кинотеатр заходит парочка зомби. Артур сказал, что раньше хотел детей, но теперь считает себя слишком старым для этого. Кроме того, он был уверен, что дети полностью забирают твою жизнь. Все отцы, которых он знал, выглядели так, будто уже отжили свое. Больше я о том вечере не помню ничего, кроме веселящихся в фойе зомби и их стоптанных кроссовок, волочащихся по ковру.

Артур освободил в своем шкафу полку и купил мне белый банный халат из вафельной ткани.

– Не умирай, ладно? – говорил он мне каждый раз, когда я выходила из дома.

По ночам в постели мы говорили о детях, когда нам не было видно друг друга. Он всегда в такие моменты грустил, а я обычно плакала. Однажды он тоже расплакался, когда рассказывал о своем отце, матери, бывшей девушке и всех остальных, ради кого из кожи лез, чтобы сделать их жизнь лучше.

– Я не смогу заботиться еще о ком-то, – сказал он.

С бывшей девушкой они прожили десять лет. Он говорил о ней короткими предложениями. У нее была сложная юность. Где-то в глубине души она была хорошим человеком. Ребенка не получилось.

Я решила оставить эту тему. Надеялась, что со временем пойму, что делать. А пока решила брать уроки вождения.

Руди, хозяину «Автошколы Руди» было лет пятьдесят, он жил в квартире в пригороде Амстердама, Димене. Его мать жила в нескольких улицах от него. Когда он болел, она приносила ему суп. По выходным он напяливал кожаные брюки и отправлялся по барам. Он сказал, что не смог бы завести со мной отношения, потому что я слишком часто говорила «ах, да». Если ему нужно было пописать, он просил остановить машину, а сам пристраивался у какой-нибудь стены или изгороди. Иногда я просила его забрать меня утром от Артура. Тогда он спрашивал, трахались мы ночью или нет.

Первые уроки вождения прошли как в тумане. Руди все время повторял: «Тормози, тормози, тормози». Он настаивал, чтобы я тренировалась рулить и переключать передачи дома на диване с тарелкой и огурцом. Через пару месяцев мы выехали на шоссе.

– Знание – сила, в том числе и на полосе разгона, – сказал Руди.

Если мимо проходила симпатичная мордашка, он говорил: «Смотри, какая вкусняшка». «Ну ты даешь», – говорила я в таких случаях, а он тогда отвечал: «Уж и посмотреть нельзя!»

Он считал, что самой большой моей проблемой в вождении была невнимательность. «Да как это возможно!» – орал он каждый раз, когда я в очередной раз делала одну и ту же ошибку. Я заверила его, что он тут совсем ни при чем, просто творческие люди – плохой рабочий материал.

Артуру нужно было полететь в Марокко фотографировать места, которые разработчики собирались использовать в качестве декораций новой игры. Я отправилась с ним как ассистент и переводчик. От восхода до заката наш гид таскал нас по стране. Артур сгибался пополам, прыгал на корточках, протискивался в щели и забирался в немыслимые дыры, чтобы как можно тщательнее запечатлеть все детали. Я бродила за ним с чехлом от фотокамеры. Иногда отдыхала где-нибудь на лавочке. Наш гид болтал с прохожими или смотрел в одну точку. Каждый вечер он ужинал вместе с нами. Если я о чем-то у него спрашивала, он не обращал на меня внимания или бормотал что-то на совершенно непонятном французском.

В лобби отеля «Хайят» в Касабланке мы с Артуром в первый раз сели выпить вина вдвоем. Официант принес нам бокалы, и когда он спросил меня, хотим ли мы орешков или оливок, я не смогла решить и жутко покраснела. Артур сказал, что еще никогда не видел меня настолько смущенной. Он обратил внимание, что я всю неделю была странно тихой. Я сказала, что это все из-за нашего гида и из-за всех маленьких людей в этой стране. Маленькие люди заставляли меня чувствовать себя неловко.

– Расслабься, – сказал он. И беспокойно посмотрел по сторонам. Может, ему уже захотелось в постель.

В постели мы поссорились из-за отеля, который я хотела забронировать пару дней назад, когда мы направлялись на север. Это был старинный дворец в медине Феса, который отреставрировала датская семейная пара. Культурное приложение моей газеты посвятило ему целую статью. Наш гид сказал, что ничего про него не знает. Но когда мы остановились у придорожного кафе и я пошла в туалет, он убедил Артура в том, что нам лучше забронировать что-нибудь другое. У его друзей был отель в Фесе.

– Хорошо, забронируй, – сказал ему Артур.

Когда я вернулась из туалета, все уже было готово.

– Я просто устал, – объяснял мне Артур сейчас. – У меня голова была забита. Ты же могла взять и отменить этот его отель.

Я сказала, что мне не хотелось разбирательств, и что я и так всю поездку лезу из кожи вон, чтобы притвориться невидимой и не нервировать его лишний раз, и что я должна была заниматься отелями, но этот гид пресекал любую мою инициативу, а в ответ Артур заорал, что ему на это насрать и что он как раз был бы рад любой моей инициативе, что ему, например, очень пригодилась бы телефонная карточка, а в ответ я заорала, что мне не нравится его тон. Так мы продолжали до тех пор, пока Артур не повернулся ко мне и не сказал:

– Я не хочу, чтобы ты притворялась невидимой, я гораздо сильнее хочу, чтобы ты тут была. Ты такая классная, когда ты есть.

Когда он заснул, я на цыпочках прошла в ванную, приняла ванну и наконец-то расслабилась. На следующий день я купила три телефонные карточки по цене двух, в общей сложности на восемьсот минут международных разговоров.

Когда мы вернулись из Марокко, у меня воспалились мочки ушей. Руби сказал, что это выглядит отвратительно. Погода была хорошая, и мы поехали к морю, в Зандфоорт. На набережной мы вышли из машины и примерно минуту смотрели на волны.

– Ну что, поехали? – спросил Руби.

На обратном пути я задавила куропатку.

– От тебя ничего не зависело, – сказал Руби. – Тут уж или ты, или она.

Дома Артур готовил баклажаны пармиджано. Я пристроила на столе среди баклажанов и помидоров футляр с контактными линзами. За рулем у меня всегда начинали слезиться глаза. Артур резал на куски баклажан, и я рассказала про куропатку. Тогда он рассказал мне про умирающую собаку, которую он когда-то давно увидел в Таиланде. Она несколько дней мучилась на куче мусора недалеко от пляжа. Он взял кусок полена и шарахнул собаку по голове.

– Я должен был это сделать, – сказал он. – Никто же ничего не предпринимал.

Я подумала, что он был бы хорошим отцом.

Родители Артура уехали в отпуск, а мы приглядывали за осликами. Те разрешали Артуру гладить себе носы и брали яблоки у него с ладони. Если я хотела их покормить, они поворачивались ко мне задницей. Рядом с фермой тянулась полоска леса, по которой в вечерних лучах скакали галопом карликовые пони. По ночам я слушала, как в листве шелестит ветер, и думала о людях с детьми, которые говорили «добро пожаловать в клуб» тем, у кого только что родился ребенок, или родителям, которые жаловались, что иметь детей не так уж здорово. Чаще всего такие родители после первого малыша заводили еще парочку. Эти же люди считали, что детей не заводят, их дает судьба.

Дождливым днем мы сидели рядом на диване в гостиной бывшей фермы с ноутбуками на коленках. Я изучала сайт про отбеливание зубов, а Артур искал на «Авито» слайсер, но вдруг перестал листать объявления и посмотрел на меня.

– Я хочу, – сказал он. – Ребенка. Давай просто попробуем?

Я посмотрела на него.

– Ты серьезно?

Он кивнул.

– Но если у нас не получится, я надеюсь, что ты сможешь быть счастливой и просто со мной.

В тот момент я внезапно поняла, что, безусловно, смогу.

Я попыталась тронуться с третьей передачи и припарковалась совсем не безупречно, но экзамен по вождению все-таки сдала. Инспектора звали Щурд. По дороге он рассказал, что у него четверо детей и после рождения четвертого он «завязал там узелок».

– Поздравляю, – сказал Руди, когда все закончилось. – Пролезла сквозь игольное ушко.

Когда мы въехали на нашу улицу, там как раз появился Артур на велосипеде. Я спросила Руди, рад ли он, что я не испортила ему статистику.

– Чуть-чуть, – сказал он. – Но ты теперь пробьешь дыру в моих доходах.

Он внимательно смотрел, как Артур склонился над велосипедом, чтобы закрыть замок.

Я сказала Руди, что знаю еще много таких же, как я, и всех буду посылать к нему в автошколу.

– Буду рад, – сказал он и вытащил из своих узких брюк визитку.

Дома Артур достал бутылку шампанского и два бумажных праздничных колпачка на резинке. Когда бутылка опустела, он снял свой колпак.

– Пойдем, – сказал он. – А то у нас никогда не будет ребенка.

Кашель Артура

Когда мне было пятнадцать, я пару месяцев ходила на волейбол, и перед началом каждой игры мы кричали: «Здоровый дух, здоровый дух, вперед, вперед, ух-ух-ух!» Об этом я подумала, когда проснулась. Малыш пинался, я положила руку на живот. Совсем еще недавно меня раздражали беременные женщины, которые все время клали руки себе на живот. В беременных женщинах меня раздражало почти все.

«Ты уж очень сурово относишься к своей беременности, – сказала моя подруга с СДВГ. – Как будто тебе не нравится». Я удивилась. А потом вспомнила, что она сказала после того, как я встретила Артура: «Как будто ты боишься улыбнуться».

Вчера мы ходили на УЗИ, обязательное на двадцатой неделе. С тех пор, как забеременела, я представляла себе нашу дочь с темными прямыми волосами и длинной челкой. Я видела, как она стоит на школьной площади, слегка опустив голову и сложив на груди руки, точь-в-точь как я на старой фотографии. Это был мой первый школьный день, за мной стояла моя мама в желтом летнем платье. Она смотрела в сторону на чью-то мамашу, и вид у нее был отсутствующий. А что, если у меня родится ребенок и он умрет, подумала я. Что, если моя дочь утонет в пруду, пока я буду смотреть в другую сторону. Даже если не хочется, нужно всегда контролировать ситуацию.

– Это мальчик, – сказала доктор, которая делала УЗИ.

В субботу утром он родился. Он застрял. Я все время орала, а в перерывах думала об окне в спальне, которое было открыто. Ровно в одиннадцать раздался звонок в дверь, и ребенок наконец вывалился. Кто приходил к нам в то утро, мы так никогда и не узнали.

Сначала я подумала, что на деревянном полу лежит теленок. Ребенок был огромный и слегка синий. Над ним склонилась акушерка.

– Можно мне его подержать? – спросила я.

Она подняла голову.

– Нет, – сказала она, перерезала пуповину и куда-то с ним ушла.

– Иди за ней, – велела я Артуру.

Помощница акушерки как раз засунула плаценту в пластиковый пакет, когда мы услышали детский плач. Он продлился несколько секунд, а потом все снова стихло. Мне разрешили потихоньку дойти до гостиной, где на столе лежал ребенок. Акушерка стояла, прижав к уху телефон. На ней были пластиковые перчатки, перемазанные какашками. Второй рукой она прижимала к лицу младенца кислородную маску. Кожа у него тем временем порозовела. Помощница помогла мне добраться до дивана. Стоило улечься, как между мной и ребенком образовались пятеро фельдшеров скорой помощи. Один из них что-то делал с прозрачным катетером, а потом уложил ребенка на маленькие носилки. Артуру разрешили поехать с ним. Мне нужно было дождаться второй скорой.

– Можешь идти? – спросил медбрат из моей скорой. – А то мы живенько отбуксируем тебя вниз.

Я медленно сползла с третьего этажа в кафтане, который купила в Марокко. Артур называл его платьем для дискотеки «Аль-Каиды». Полоски на кафтане светились в темноте примерно так же, как флуоресцентные полосы на форме медбратьев.

В больнице мы никак не могли найти нужное отделение. Парень из скорой возил меня по разным коридорам, и мы два раза прокатились на лифте, прежде чем нашли младенца. К нему были приделаны разные трубки, а на грудь приклеены пластыри. Медсестра положила его мне в руки, и тут я почувствовала, будто ненадолго проснулась.

В палате со мной была женщина, которая все время шмыгала носом, когда плакала. Ее ребенок тоже лежал в инкубаторе. Он тоже застрял. Каждый день она звонила разным людям, чтобы рассказать, насколько травмирующими были роды и что акушерка не желала слушать, когда она говорила ей, что она балерина, ведь всем же известно, как обстоят дела у балерин с мышцами тазового дна: они слишком сильные, чтобы выпустить наружу ребенка. По ночам во сне она причмокивала. Наши кровати были отгорожены шторками, которые медсестра отдергивала каждое утро, потому что считала, что нам нужен свет. Но мне совершенно не нужен был свет. Несколько раз в день по дороге в отделение новорожденных я проходила мимо доски с указателями, на которой было и название дурдома. Мне казалось, что с момента, когда я в последний раз была в дурдоме, прошло уже сто лет. На самом деле прошло всего шесть недель.

Все стойки и стены в дурдоме были обшиты деревянным шпоном, а я была в новом шерстяном пальто, из-за чего мне казалось, что я прибыла на какой-то горнолыжный курорт. Я зарегистрировалась на стойке патологических страхов и тревожных расстройств. Чуть позже за мной пришел мужчина в белом халате. Он сказал, что он психолог-исследователь в процессе обучения. Я сказала, что я пациент в процессе беременности. Он посмотрел на мой живот и нервно засмеялся. Мы молча отправились по длинному коридору. Мне было сложно за ним угнаться. На нем были стремные кроссовки из гладкой кожи. Боты, так называл Артур приличные мужские кроссовки. Я подумала про Артура, про то, как он по вечерам на диване рядом со мной пытался бесшумно есть печенье.

– Данная терапия еще находится на стадии клинических исследований, – сказал психолог-исследователь, находящийся в процессе обучения, когда мы дошли до его кабинета. – Но для начала нам нужно определить, подходите ли вы для этой терапии. – Он положил передо мной лист с опросником. – Вопрос номер один, – сказал он. – Как часто в течение дня вам досаждают неприятные звуки?

– Ответ «б», – сказала я.

Психолог-исследователь кивнул.

– Вопрос номер два. От каких пяти звуков вы испытываете наибольший дискомфорт?

– От чавканья, – сказала я. – А еще от звуков глотания, покашливания, шмыганья носом и кусания ногтей.

Все эти звуки были у него в опроснике, он аккуратно отметил их галочками.

Когда опросник был заполнен, меня отправили в коридор ждать психиатра. Я испугалась, когда тот вышел из кабинета. Он был похож на кинозвезду.

– Я Джон, – представился он. Заполненный опросник лежал у него на столе. – Вы хорошо спите? – Глаза у него были ужасно синие.

– Не очень, но это из-за беременности. У меня синдром беспокойных ног. – Я быстро спрятала ноги под стул. Лодыжки отекли.

– А до этого? – спросил он.

– До этого я тоже плохо спала, но потому что слишком долгое время была одна, а потом оказалось, что мой молодой человек дышит в другом темпе.

Он записал что-то на полях опросника. Мы с ним еще поговорили о звуках, которые меня мучают, и о том, что занимает мои мысли, когда я не могу заснуть. Потом Джон сказал:

– Я вижу, что у вас слишком повышена тревожность. Так что, думаю, вы вполне подходите для этой терапии.

Я почувствовала, как у меня покраснели щеки.

– Ладно, – сказала я. – Хорошо.

Малыша звали Бобом. Через три дня его разрешили забрать из инкубатора, и мы отправились домой. Наша спальня выглядела как отлично отмытое место преступления, и я положила крошку Боба на идеально заправленную постель.

– Ты тоже ложись поспи, – сказал Артур. – Скоро придет патронажная сестра.

Малыш Бобби зевнул, похныкал и почмокал, а я поцеловала его и вспомнила, как моя мама когда-то оглушительно целовала меня в уши.

Патронажная сестра сообщила, что Бобби самый большой младенец из всех, что она видела, кроме разве что ребенка Алана Кларка.

Артур покашлял.

– Лучше кашляни как следует один раз, чем все время вот так кхекать, – сказала я.

– Но у меня нет кашля, – сказал Артур. – У меня першило в горле, мне нужно было чуть-чуть прокашляться.

Еще он сказал, что у нас закончился кофе, и схватил свою куртку как раз в тот момент, когда зазвонил телефон. Это была сотрудница дурдома.

– Вас записали в декабрьскую группу, – сказала она. – Мы начинаем через две недели. Я отправлю вам расписание по электронной почте.

Это была групповая терапия. Об этом меня не предупредили.

Вечером я погуглила, кто такой Алан Кларк. Потом погуглила всех врачей, которые стояли у нас в расписании. У всех у них нашлись странички в соцсетях. Один из них на фотографии сидел с потным лицом и тарелкой вьетнамских лумпий. Другой стоял в шортах на горе и махал мне белым флагом.

– Если темп нашего дыхания слишком разный, я плохо сплю, – сказала я психотерапевту.

Мы сидели за большим столом в маленькой аудитории дурдома: Брайан, Кейс, Йона, Марлейн и я. Психотерапевт стояла у белой доски и громко дышала носом. Она попросила каждого из нас немного рассказать о себе.

Девушка Брайана производила во время еды щелкающие звуки. У них уже долгое время не было секса. Он повернул голову и посмотрел на меня.

– До чего же невероятно тихо ты умеешь сидеть, – сказал он.

Йона сказала, что испытывает приступы агрессии, если кто-то поблизости чавкает, сморкается, щелкает ручкой, стучит каблуками по твердому напольному покрытию, шуршит пластиковым пакетом, а еще если мужчины слишком громко дышат. Поэтому она почти все время сидела дома со своим котом.

Марлейн еще ребенком считала странным, что людям нужно спать в одной кровати, если они состоят в отношениях. Но такова была реальность. До конца своих дней нужно ложиться с кем-то в одну постель.

– Вам трудно находиться в постели с вашим мужем? – спросила психолог.

– Я могу это выдержать, – сказала Марлейн. – Но он не должен ко мне прижиматься, иначе я сойду с ума.

Брайан рядом со мной энергично закивал:

– Я бы хотел, чтобы у меня не начинались приступы паники, когда моя девушка приближается своим ртом к моему уху. – И он показал на рекламный проспект на столе. Там на фотографии молодая женщина с улыбкой наклонялась к мужчине через его плечо. – Вот так вот мы не можем, – сказал он.

Все замолчали. Потом психолог спросила, надеется ли он, что когда-нибудь с этим справится.

– Надеюсь, да, – сказал Брайан. – Иначе я бы тут не сидел.

– Прекрасно, – улыбнулась психолог. Ей явно хотелось закончить.

У выхода из дурдома я купила слоеный яблочный пирожок у женщины в рождественском колпаке.

Из всех невыносимых звуков самыми невыносимыми были те, в которых не было необходимости. В том, чтобы есть с открытым ртом, нет никакой необходимости. Откусывать огромные куски и быстро жевать тоже ни к чему или, например, тихонько вздыхать после того, как что-то проглотил. Мой отец откусывал огромные куски, заталкивал еду за щеку и после этого начинал разговаривать. Когда я раньше делала замечания по этому поводу, он говорил, что ему вовсе не нужно соблюдать правила приличия в компании жены и дочери. А я считала, что как раз очень нужно. Ведь нелогично показывать свою самую отвратительную сторону самым любимым людям. Моя мать придерживалась того же мнения. Она вела себя крайне прилично, пока могла.

Артур откусывал куски нормального размера, жевал с закрытым ртом и чаще всего говорил что-то только после того, как все проглотит. Но иногда у него в зубах что-то застревало. Тогда он прижимал к зубу язык и высасывал прилипшую крошку. Поэтому во время еды мы включали музыку.

До знакомства с ним я некоторое время встречалась с парнем, который грыз ногти. Откушенные ногти он бросал на пол или выкидывал в мусорное ведро. У него в машине для этого была предназначена пустая банка из-под колы. Я иногда просила его закрывать дверь туалета после того, как он его посетил, или убирать в холодильник сливочное масло, но на самом деле мне ужасно хотелось сказать ему, чтобы он прекратил шмыгать носом, откусывать сразу половину бутерброда и грызть ногти. Когда я все-таки решилась на разговор о ногтях, он заорал, что я слишком громко печатаю на ноутбуке, а он из-за этого целое утро не может сконцентрироваться.

Пару лет спустя я встретила его в хлебном отделе супермаркета. Он рассказал, что счастлив с одной прекрасной женщиной. Я рассказала ему про Артура и про то, что тоже счастлива. Так мы и стояли друг против друга, оба счастливые. Когда я подошла к кассе, он уже расплачивался. Я быстро перебежала в другую очередь. Пока я складывала покупки в пакет, он сделал вид, что не заметил меня, и быстро прошмыгнул к выходу у меня за спиной.

Мы с Артуром жили в маленькой студии. Где бы я ни находилась, он мог меня видеть, за исключением тех моментов, когда я сидела на унитазе или уходила за ширму, за которой сейчас стояла кроватка Боба. Когда Артур менял подгузники или укладывал его спать, я слышала странные клокочущие звуки. Он учил Боба языку зомби.

– Младенцы этого не боятся, – говорил он.

Сам Артур впервые столкнулся с зомби, когда ему было лет шесть, – посмотрел «Ночь живых мертвецов». После этого каждую ночь он прятался под одеялом, а дышать мог только в щель между стеной и кроватью. Теперь он пересмотрел почти все фильмы про зомби.

– Только если достаточно долго заставлять себя делать то, чего не переносишь, получишь иммунитет, – сказал он.

– Со мной это не работает, – сказала я. – Я чокнусь.

По вечерам мы с Артуром сидели на диване с компьютерами. Он часто залезал на сайты, куда люди сливали смешные картинки. Чтобы посмотреть на эти картинки, нужно было перелистать множество гораздо менее смешных картинок: фотографии трупов или лысых мужчин, которые совали голову в вагину. Артур сказал, что это особое направление японского порно. Он сам не был его поклонником, но ему приходилось сталкиваться с подобным, чтобы добраться до нужных картинок. Если он находил действительно смешную картинку, то тихонько хихикал. Тогда я смотрела на него до тех пор, пока он не переставал. Иногда, правда, я смотрела и на картинку, но мне гораздо больше нравилось смотреть на него.

Перед сном мы с ним играли в вопросы из серии «что ты выберешь?»: кто тебе больше нравится, Скарлетт Йохансон или Софи Лорен; что ты выберешь – картошку фри или шаурму; кого ты больше любишь – себя или меня? Он заставлял меня выбирать между Адольфом Гитлером и Джудом Лоу, им самим и нашим младенцем, честностью или юмором. После этого я проводила рукой воображаемую линию посередине нашей кровати. Ее он не должен был пересекать, иначе я не могла заснуть. Когда мы просыпались, он жестом стирал эту линию между нами и прижимался ко мне. От него приятно пахло. Иногда мне казалось, что я задохнусь.

Каждую неделю наш психолог начинала занятие с вопроса, сталкивались ли мы со сложными для нас звуками и как мы с ними справились.

– Замечательно, – говорила она после каждого выступления.

Когда мы заговорили об отпусках, я рассказала о неделе в Барселоне, проведенной с мужчиной, который грыз ногти. Спустя четыре дня, полных нарастающего раздражения, ночью на улице меня огрел по голове местный карманник, отчего я на некоторое время потеряла сознание и, падая, разбила голову.

– И вот тогда я наконец смогла расслабиться, – сказала я.

– Вот как, – сказала психолог и хихикнула. – Забавная история, но к чему вы ее рассказали?

И тут я чуть не расплакалась. Наверное, из-за того, что уже несколько месяцев слишком мало спала. По ночам мне нужно было все время вставать кормить Боба. Как только я прикладывала его к груди, он засыпал. Стоило положить его в кроватку, он начинал плакать.

Чмоканье Боба меня умиляло, но все звуки, производимые Артуром, нервировали. Пыль под столом и крошки на кухонном столе тоже беспокоили. Еще Артур частенько забывал вымыть разделочную доску. На крышке мусорного ведра собиралась грязь, от которой можно было подцепить вредные микробы, а не мыть руки я считала крайне негигиеничным. Артур жаловался, что у меня огрубела кожа оттого, что я все время что-то скребла и драила. Я сказала, что это только кончики пальцев, все остальное у меня осталось таким же нежным, как и тогда, когда мы только что встретились. Тогда он говорил, что ни у кого на свете нет такой нежной кожи, как у меня. Теперь самая нежная кожа была у Боба. Когда нам нечего было делать, мы брали его ножки и гладили их.

Я попросила Артура почавкать в микрофон моего телефона. Психологиня велела нам преобразовать эти звуки при помощи компьютерной программы во что-нибудь успокаивающее, например в журчание ручейка.

– Замечательно, – сказала она, когда я дала ей прослушать запись.

Кейс тоже выбрал журчание воды. Он ходил с телефоном к речушке в лесу за домом, чтобы записать его.

– Только там на заднем плане слышно, как шумит шоссе, – сказал он. – И это меня ужасно раздражает.

Психолог объяснила нам новое домашнее задание: мы должны сделать маленькое видео, в котором нужно наложить невыносимые для нас звуки на позитивную картинку. Она показала пример такого видео с маленькой девочкой, которая в купальнике летела на парашюте над пляжем, держа за руку Микки Мауса из Диснейленда. Кадры сопровождались ритмичным хрустом поедания чипсов.

Артур простудился. Я сдерживалась. Его кашель был то злым, то грустным, отчаянным или разочарованным. Он сказал, что я слишком много интерпретирую.

– Ты превратилась в женщину, которая все время ноет, – сказал он к тому же.

Я как раз достала из микроволновки подогретую подушку с зернышками для Боба, он спал у меня на руках. Я швырнула подушку Артуру в лицо, он стукнул меня в ответ, Боб расплакался.

– Что на тебя нашло? – заорал Артур.

Я видела его таким только один раз, когда была на последнем месяце беременности, а какой-то мужик в автобусе отказался уступать мне место.

– Ты не справляешься с материнством, – сказал он теперь.

Я заорала, чтобы он заткнулся, вцепилась ему в рот и сжала пальцами губы. Он оторвал от себя мою руку, развернулся и вышел на улицу. Через полчаса вернулся.

– Прости, – сказал он.

– Прости, – сказала я тоже.

Он поцеловал мое лицо, шею и тут случайно попал мне прямо в ухо.

– Представь, что ты больше не можешь держать себя в руках, – попросила я Артура. – Во что бы тогда ударился?

– В каком смысле?

– Ну, может, ты тогда стал бы все время смотреть смешные картинки, – сказала я. – Или постоянно скандалил бы с людьми в интернете.

– Ага, – сказал Артур.

Он стоял на коленках, склонившись над модемом. Тот барахлил уже некоторое время, а с медленным интернетом он не мог слушать свои лекции по теории аргументации. Один американский университет выложил их бесплатно онлайн. Еженедельные задания Артур обсуждал на специальном студенческом форуме. И там не всегда все шло гладко. Он не выносил людей, которые не могли мыслить самостоятельно и бездумно цеплялись за квазинаучные теории других. Мысль о том, что все евреи хорошие, а нацисты плохие, была для него камнем преткновения, еще когда он был ребенком. До такой степени, что он в то время даже вступался за нацистов. Но больше всего его бесили люди, которые обожествляли природу. «СПИД – это тоже природа», – говорил он.

Когда мы только познакомились, иногда спорили по поводу моего иглотерапевта. Я ходила к нему раз в месяц, чтобы снять напряжение. «Ни разу и никем до сих пор не было доказано, что подобные методы помогают» – так чаще всего начинал Артур. На что я говорила, что лично знаю людей, которые избавились от своих недугов благодаря акупунктуре. «Это анекдотическое доказательство», – говорил он, в ответ на что я кричала, что не всегда стоит опираться только на факты, иногда можно доверять и собственным ощущениям. «Чувства лгут!» – орал он тогда.

Мы должны были есть закуски, которые принесла наш психотерапевт, и при этом обсуждать письменную домашнюю работу. Кейсу было тяжело писать о своей юности и об отце, который постоянно наказывал его во время еды, ставил в угол лицом к стене. В это время его родители и братья жевали и глотали так громко, будто от этого зависела их жизнь. После того как погиб его младший брат, за столом почти не разговаривали. Мальчик попал под грузовик, когда они с Кейсом шли в школу. Марлейн сказала, что написала о сексуальном насилии, которое случилось с ней, когда она была совсем молодой, но она не хотела сейчас об этом говорить.

Я взяла морковку, откусила и сказала:

– Мне кажется, я неправильно выполнила задание. – Голос у меня задрожал, сердце стучало. Я быстро проглотила морковку. – Оно совсем не показалось мне сложным.

Я подробно описала различные техники поедания пищи, используемые моим отцом, и то, как на него смотрела моя мать, когда он ел, – тогда ее голос становился злым. Она говорила, что вовсе не злится, но ее голос почти всегда был таким. Со временем мы все чаще стали говорить о моем злом голосе, а на ее голос почти не обращали внимания.

Психолог кивнула и спросила Йону, что написала она.

– Пока ничего, – сказала она. – У меня не было времени.

На прошлой неделе она употребила расширяющий сознание наркотик, после чего ее жутко рвало, но она стала гораздо более проницательной.

– Замечательно, – сказала психолог. – Хочешь поговорить об этом подробнее?

Брайан на удивление хорошо справился с семейным ужином, на который категорически не хотел идти, во многом благодаря тому, что сознательно не стал садиться рядом со своей сестрой, которая производила те же щелкающие звуки, что и его жена.

Я рассказала, что стала намного лучше справляться с раздражающими звуками во время еды, но Артур иногда причмокивал, даже когда не ел. Звучало это одинаково. Иногда я пыталась повторить это за ним, чтобы понять, что именно он делает: мне было сложно оценить, насколько необходимо ему издавать эти звуки.

На прощание наш терапевт выписала на белой доске в столбик все техники, которые мы выучили. Мы сделали фотографии на телефоны, чтобы никогда не забыть.