Текст книги "Системный Кузнец XII (СИ)"
Автор книги: Ярослав Мечников
Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
Глава 17
Я поглядел на обоих, перевёл взгляд с одного на другого. Зверёк на верстаке приподнял голову, треснул что-то невнятное и снова уложил мордочку на лапки.
– Послушайте, – сказал я ровно. – Вы просите невозможного. День на одно, день на другое. Ещё неделю назад я в ваших глазах был никто, паренёк, которого собирались отсеять на первом же этапе. А теперь приходите сюда и просите творить чудеса?
Октавио с Вальмонте переглянулись. По лицам было видно, что я их озадачил, но уточнять не стали – не до того.
– Понимаю, – выговорил Октавио сдержанно.
Сдерживал он, судя по поджатым губам, не только смущение. И раздражение там же ходило, под кожей. Мастер, привыкший, что его слово в Совете весит больше иных подписей, сейчас стоял в чужой кузне и упрашивал юнца. Видно, как ему это даётся.
– Мы не просим тебя непременно сковать это оружие, – продолжил он. – Наши лучшие алхимики и мастера рун уже сидят над этим. Сильвия лично сегодня в зале совещаний с тремя старшими. Но срочность такая, что ошибки быть не должно. И поэтому идём ко всем, кто хоть как-то может помочь. Чем больше мастеров вовлечено в проблему, тем выше шанс на то, что её решат. Это, парень, просто разумный подход, не более.
Я помолчал. Подход и в самом деле логичный – на их месте сам так, может, поступил.
– Вот только, – сказал я и посмотрел на Вальмонте, – если я сейчас забью себе голову этой задачей, могу не успеть с тем, что уже знаю, как делать. И тогда Левиафан в лучшем случае достанется тому, кому доставаться не должен. А в худшем… мы ведь не знаем, как эти лорды друг с другом связаны. Он может выйти к причалам Ферро-Акудо. Может атаковать корабли Лиги в открытом море. И тогда война будет проиграна ещё до того, как кто-то поймёт, что она началась. Ресурсов на нового зверя у вас не останется.
Октавио сглотнул. Только сейчас я заметил, как у него на виске бьётся жилка. Мужчина и сам на пределе.
– Да, – сказал тихо. – Ты прав.
– Прав парень, прав, – вмешался Вальмонте увереннее. – Тут спору нет. Левиафан остаётся твоим приоритетом, никто его не снимает. Как мастер Октавио сказал, ковки от тебя не требуют. Просто подумай, прикинь. Может, пару идей дашь, вот и всё, о чём мы просим, понимаешь? А если из этих идей родится что-то конкретное и руки сами потянутся, ну, у тебя есть ночь. Самое большее – завтрашний день. Если родится, хорошо. Не родится, так не родится. Сейчас все на ушах, все думают.
Я снова помолчал. Зверёк на верстаке шевельнул хвостом, и по углу побежала короткая искра.
– Ясно, – выговорил наконец. – Понимаю суть.
Магистр кивнул. Октавио стоял молча, разглядывая горн.
– Кстати, – сказал я. – Что насчёт Торна? Парня, который из лазарета сбежал. Он там, на восточном склоне? Вести от Брока есть? Кто вообще сейчас в штольне? И девушка, претендент, Эйра. Не вернулась туда?
Октавио оглянулся, заметил зверька на верстаке. Тот, в свою очередь, увидел чужой взгляд и осторожно подобрал лапки под себя, готовый соскочить в случае чего. Мастер подошёл к табурету у наковальни, опустился на него тяжело. Ноги его, видно, держали плохо.
– На склоне сейчас наши мастера печатей, – сказал он. – Несколько крепких практиков для охраны и двое алхимиков. Добрались быстро, по короткой тропе. Мастера печатей уже вернулись в Цитадель, оставили практиков на месте. Трудность вот в чём, парень – громыхает там прилично. Находиться в самой каверне больше уже небезопасно. Если Сольфара не усыпить, он проснётся и разнесёт всё, что вокруг. Скоро. Поэтому мы выставили людей по периметру, в том числе в верхней штольне. Если этот твой Торн пойдёт туда, мимо не проскочит, и девушка тоже. Если бы вернулась, её перехватили бы и довели сюда. Больше пока сказать не могу.
– Понял, – отозвался я.
На душе сразу полегчало. Хотя облегчение короткое, потому что «не вернулась» означает либо что ещё в пути, либо что-то по дороге случилось. Но в самое пекло она не сунулась, и хорошо.
Я отвернулся к верстаку, чтобы дать себе пару секунд на размышления, и взгляд снова уткнулся в зверька. Тот зевнул, показал мелкие острые зубки, треснул хвостом и уронил из него короткий веер искр.
И в голове щёлкнуло.
Те самые цилиндры. В каверне Маэстро Ферро. Тёмные литые штуковины вдоль боковых ниш, по двадцати штук в ряд. И в каждом, в густой серной слизи, такая же рыжая мордочка с усиками, застывшая на полуобороте. Я тогда мельком в них заглянул и поспешил дальше, к Торну. А ведь это работа.
– Слушайте, – сказал я.
Вальмонте оживился. Октавио поднял на меня глаза.
– Да? – спросил мастер.
– Там внутри, в Глотке, и дальше, в самой каверне, не только Сольфар и наковальня. Там есть боковые ходы. Подсобки. Не знаю, передали вам мастера печатей или нет, но я там видел что-то вроде консервных банок. Тёмные цилиндры из литого металла. Стоят рядами вдоль стены. В каждом, в густом серном растворе, законсервирован один такой зверёк, как этот мой.
Кивнул на верстак. Зверёк, не подозревая, что речь о его сородичах, потянулся, перевернулся на бок и подставил пузо.
– Это духовный зверь со сверхплотным ядром Огненной Ци. По моей оценке, через ядра у этих зверьков соответствуют уровню Закалки четвёртой-пятой ступени. Не знаю, для чего конкретно Ферро их собирал. Может, питал ими печать, хотя зачем? Может, ядра вытягивал на свои нужды. Может, что-то ещё. Но суть в том, что он нашёл способ держать их в стазисе. Они не мертвы, а спят. Ядра целы.
Октавио подался вперёд, локти упёр в колени.
– Если эту смесь, в которой они там у него плавают, удастся принести сюда, или хотя бы дать алхимикам её состав, я не возьмусь сказать наверняка, поможет ли она против Сольфара. Я в этом не специалист. Но логика подсказывает: если состав способен погружать в стазис духовного зверя с сильным ядром, может, в большой концентрации он сработает и против большего ядра. Не на убийство, а на задержку или сон.
– Хм, – проговорил Октавио. – Нет, мне об этом не докладывали. Мастера печатей в основном осматривали саму печать и обелиски. До подсобок и ниш, надо думать, руки не дошли.
– Тогда стоит послать за пробами раствора. Стеклянных колбочек хватит. Если ваши алхимики разберут состав, дальше уже ваша работа.
Вальмонте кивнул, не сводя с меня глаз.
– Сделаем, да…
– И ещё, – добавил я.
Закрыл глаза, на секунду опять увидел то, что видел в каверне, когда смотрел на Сольфара через Зрение Творца, на внутренности. Жилы Ци, пронизывающие тушу. Сложную сеть меридианов, сходящуюся к ядру где-то под грудью.
– У Сольфара меридианы устроены особо. Сложная сеть, как у человека, но крупнее на порядки, и сходится она к ядру под грудиной. Это первое. А второе вот что: при каждом вдохе он делает огромный забор Ци из глубины острова по каналам снизу. Эти каналы у него не основные, а придаточные, тянутся вниз через породу очень глубоко. Сколько именно, я не понял – метров двести, может, больше. Уходят туда, куда я взглядом не достаю.
Октавио поднял голову.
– И что из этого следует?
– У меня ощущение, что если эти придаточные каналы перекрыть, не дать ему делать забор снизу, пробуждение сильно замедлится. Может, остановится совсем. Он же не сам по себе встаёт, ему энергия нужна для этого. И берёт он её, как я понял, извне. Снизу. Если поставить заслонку на этих придаточных каналах, рунами или ещё чем-то по вашей части, он замрёт на полпути.
Помолчал.
– Понятно, что это ударит по Великим Горнам. Они ведь, как я понимаю, как раз на утечке его дыхания работают. Перекроете каналы снизу, утечка наверху тоже просядет на какое-то время. Зато у ваших мастеров печатей будет время восстановить настоящую печать. Не из бирюлек и заплаток, а как полагается.
Октавио молчал. Глядел на меня внимательно, словно увидел впервые.
– Есть ещё одна мысль, – сказал я, – но это уже не моё совсем. Демоническая Ци. У нас на Севере один алхимик ею владел, Ориан звать. Он использовал её для введения существ в стазис для глубокого сна. Если у вас на острове есть кто-то, кто работает с этой стороной… может, такую Ци наложить поверх Ци Сольфара? Перекрыть его энергию другой энергией, той, что уводит в небытие. Я не алхимик и не практик этой ци, мне тут трудно сказать что-то конкретное. Я ведь просто кузнец. И лучше всего у меня выходит сковать вещь, которая существо убьёт, а не усыпит. С усыплением вам бы алхимиков и мастеров печатей слушать, а не меня.
Вальмонте крякнул в усы.
Я улыбнулся, и сам себе удивился, потому что улыбка пошла сама. На душе вдруг стало легче, как у человека, который положил камень с плеч на землю и пошёл дальше налегке.
– Эти идеи, – добавил, – отдаю бесплатно, во благо дела. Можете за них не платить и в счёт договора по болтам не записывать. У меня и так работы по горло.
Октавио покивал медленно, словно сам себе. Может, ждал от меня большего, может, и нет – не разобрать. А может, мужик просто устал. Поднялся он так же неспешно, отряхнул полу плаща от угольной крошки, налипшей с лавки. Поглядел на Вальмонте, потом на меня.
– Благодарю, Кай. Эти наблюдения и идеи могут оказаться ценными. Алхимикам передам сегодня же, мастерам печатей тоже. – Кивнул сдержанно. – Но если надумаешь к утру ещё что-нибудь, мы заглянем. Иной раз мысль приходит, если ей дать отлежаться.
– Не знаю, мастер Октавио. Не знаю. Сегодня ночью я буду заниматься оружием, за которое мне хорошо заплатят. А насчёт вашей проблемы… тут или с головой в это нырять, или вовсе не нырять, я так считаю.
Наступила тишина. Вальмонте кашлянул в усы. Октавио чуть тронуло краской по скуле. Видно, не того ждали мужики. Думали, я тут начну жилы рвать сразу на два фронта. Понятно, что дело тревожное и если Сольфара не усыпить, остров получит беду такую, какой ещё не нюхал. Только и я не печь, в которую можно сколько хочешь дров подкидывать.
Хотя, по правде, задача меня зацепила глупо было бы это отрицать. Придумать нечто, что вгонит духовного лорда в стазис, что-то вроде глубокого сна, наркоза. Из прошлой памяти всплыло смутное. Наркоз, насколько помнил, бывал общий и местный, и работал он не одним веществом, а связкой: вырубающее средство, обезболивающее, мышечное расслабляющее. Эфир, закись азота, какая-то тиопентал-натриевая дрянь, названия в голове крутились обрывками, я не медик, было это всё для меня из разряда «слышал в курилке у врачей». Суть в том, что мозг отключают, рефлексы глушат, дыхание поддерживают извне. Принцип. Тройной удар по разным системам, чтобы организм не сопротивлялся.
Но как этот принцип натянуть на огромного серного ящера, у которого вместо мозга чёрт знает что, а вместо лёгких лавовая топка – это уже совсем другая задача. Тут своих законов хватает. Перерывать местную литературу, как я делал с Матерью Глубин. Сидеть со старыми трактатами. А ещё у меня Система, которой у этих ребят нет. И она, может, подкинула бы мыслишку, если задать вопрос правильно.
Интересно. Но если сейчас разорваться, нигде не успею.
– Хорошо, – сказал Октавио наконец. – Позиция твоя мне понятна. Невозможное и впрямь редко делается за вечер.
– Бывает и за вечер, но сейчас вряд ли выйдет, – улыбнулся я без злобы.
– Но ты всё ж подумай, парень, подумай, – вмешался Вальмонте по-свойски. Подошёл и хлопнул меня по больному плечу. Я зажмурился, но стерпел. – Ох, рана же, рана у тебя. Прощения прошу, забылся. Давай, парень, делай своё дело. И болты, и подумай, если силы будут.
Магистр направился к двери, Октавио за ним. И в этот же миг в кузню ввалились пацаны со свёртками. Глаза у них горели – ждали, видать, обещанных монеток, и не на шутку были возбуждены тем, что вернулись с добычей.
– Еда! Мастер, еда!
– Принесли всё как просил!
Завидев двоих гостей в плащах, шпана разом запнулась, осеклась, попятилась к двери. Вальмонте оглядел их с высоты, словно стадо овец, забредшее в чужой огород.
– Шпана, – крякнул он себе под нос, и в голосе скользнуло что-то почти доброе.
Октавио ничего не сказал. Молча протиснулся мимо ребят и вышел. Вальмонте следом, кивнув мне на прощание.
– Спасибо, парни, – сказал я и достал ещё горсть меди. Пацаны бросились разбирать заработок, толкаясь локтями. Я забрал свёртки, сложил их на верстак, отодвинув инструменты. Зверёк поднял мордочку, повёл носом, треснул довольно. Запах горячего мяса и лепёшек его взбодрил.
– Дядь, ежели ещё чего надо!
– Мы все готовы! Только скажи!
– Хватит на сегодня, парни. Если что, сам вас найду. Вы где обитаете?
– Возле колодца! Там у нас сходки!
– У колодца с медным жёлобом, ага! Не забудь, дядь!
– Бегите, – махнул я рукой.
Они вылетели за дверь стайкой, только пятки засверкали. Слышно было, как наперебой галдят, удаляясь по улочке.
Я постоял у верстака. Шаги Вальмонте и Октавио уже стихли. Развернул один из свёртков. Горячая лепёшка, кусок жаренной баранины, варёное яйцо. Запах добрый. Зверёк потянулся вперёд, и я отщипнул ему кусочек мяса. Тот схватил, утащил в угол и принялся уплетать, утробно урча.
Вышел на улицу. Сумерки сгустились окончательно, по склону зажигались редкие окна.
А Ульфа не было.
В груди дёрнулось. Великан должен был вернуться от Гуннара ещё с полчаса назад. Кузню оставлять не хотелось – ресурсы внутри стоили того, чтобы за них держаться зубами. Я подошёл к двери жилого дома, постучал, открыл, дверь не была заперта.
Сунул голову внутрь, и в эту же секунду из глубины комнаты вырос Ульф. Глаза у него были широкие, перепуганные, рот приоткрыт.
– Кай! Кай!
– Что, Ульф? – спросил быстро.
– Гуннар… лежал, всё хорошо было. А потом, потом…
– Да что, говори!
Отодвинул его плечом в сторону, шагнул внутрь.
Мастер лежал на тюфяке у печи, как я его и оставил. Только теперь глаза у него были открыты, и хрипел он громко, на всю комнату. Грудь поднималась и опадала рывками. Взгляд чёрный, в потолок, не моргает, будто видит что-то там, наверху, чего я не вижу. И в то же время сам он будто и не здесь вовсе.
– Мастер! – крикнул я. – Ульф, иди на улицу, кузню сторожи. Никого не пускай, пока я не выйду.
Гигант закивал, попятился, развернулся и выбежал, втянув голову в плечи.
Я был у лежанки в два шага. Опустился на колени рядом, наклонился над стариком. Хрип шёл из глубины груди, тяжёлый, со свистом на выдохе. На шее тёмные жилы пульсировали чаще, чем час назад, и расходились теперь выше, к скулам тонкими ниточками. Лоб холодный, в липком поту.
– Мастер. Гуннар. Слышишь меня?
Хрип продолжался ещё пять, может, шесть секунд.
Потом стихло.
Грудь опала. Опустилась медленно, не до конца. Поднялась опять, тоже не до конца. Дыхание вернулось, но стало другим – редким и глубоким, с длинными паузами между вдохами. Глаза остались открытыми. Зрачки расширены, смотрят в одну точку над моей головой. Тело не двигалось вовсе, ни пальцы, ни мышцы лица.
Я положил ладонь ему на грудь. Под ребром толкнулось сердце, толкнулось и замерло, толкнулось снова. Старик будто впал в кому.
Глава 18
По улочкам Ферро-Акудо я летел так, что воздух за спиной дрожал жаром. Запертые ставни, вёдра у колодца, какая-то поздняя баба с корзиной шарахнулась к стене и выронила кувшин. Облезлый пёс сунулся под ноги – затормозить я уже не успевал, и краем Ци ему всё-таки досталось по боку. Пёс взвыл, отлетел в канаву и долго ещё скрёб лапами по камню – этот звук я слышал уже на бегу.
Силуэты у поворота на главную улочку различил шагов за двадцать. Двое в плащах шли вниз, в сторону Цитадели.
Вальмонте развернулся первым. Под его правой рукой воздух подёрнулся тем дрожащим маревом, какое стоит над раскалённой жаровней, – магистр явно был готов встретить что угодно. Октавио шагнул ему за плечо и положил ладонь на пояс.
Я затормозил за десять шагов. Воздух вокруг меня ещё подрагивал, по кистям разливался огонь.
– Какого беса ты творишь, парень? – рявкнул Вальмонте.
Голос магистра прокатился по улочке, и наверху тут же приоткрылась пара ставен. Кто-то выглянул и быстро втянул голову обратно.
Октавио молчал. Смотрел внимательно, с лицом, какое бывает у людей, когда их выдёргивают из одной мысли и швыряют в другую. Только что у них в головах стоял Сольфар, перекрытие каналов, война, флот, Левиафан, а тут какой-то мальчишка из кузни полыхает огнем на всей скорости.
Я выдохнул, гася в себе остатки полыхания, и заговорил быстро. Мастер, в чьём доме мне разрешили работать, мне не чужой. Гуннар. Тот самый, что в Оплоте брал меня малолеткой в подмастерья. Сегодня я нашёл его тут после двух лет тюрьмы в Чёрном Замке и теперь он в Ферро-Акудо, в собственной обветшалой кузне. На нём – чёрная хворь, та зараза, что пошла по Северу от трупа Матери Глубин. У него она вернулась, и сейчас, пока мы стоим, мужик впал в небытие. Зрачки расширены, дыхание медленное, в паузах между вдохами можно рассказать целую историю.
Слушали оба молча.
– Возьмите его к целителям духа, – сказал я. – Иначе к утру помрёт. Это видно невооружённым глазом.
Октавио поджал губы. По его лицу прочёл всё, что он хотел сказать вслух, и всё, что не скажет.
– Послушай, Кай. Иль-Примо проявил к твоему мастеру благосклонность. Долг с него списан, кузня в твоём распоряжении. Это уже сделано в обход правил. Все наши старшие целители сегодня заняты вопросом, по сравнению с которым жизнь одного северного кузнеца… – он подбирал слово помягче, – … не на первом месте. Сам понимаешь.
– Понимаю, мастер Октавио. И не прошу никого из ваших старших. Чёрная хворь – это не лихорадка и не простуда. Ваши обычные травники её ни разу не видели, и в книгах у них её нет. А у меня в группе есть Алекс – парень, что сегодня в подмастерьях у ваших же целителей бегал. Я его сам к Гуннару привёл, он осмотрел и сказал, что без вашего слова шага не ступит. Слова я и прошу.
Октавио смотрел в землю. Под скулой у него подёргивалась жилка.
Вальмонте кашлянул, оглянулся по сторонам. Зевак в улочке прибавилось, наверху заплакал ребёнок, ниже у поворота загудели мужские голоса. Магистр шагнул ко мне, придержал за плечо и заговорил вполголоса.
– Не дёргайся, парень. Спокойно. – Повернулся к Октавио: – Магистр, возьмите старика в лазарет. Этого рыжего вашего к нему и приставьте. Он сейчас в зале с алхимиками никому не нужен, его туда и не подпустят по молодости. Пусть займётся делом. А я в долгу не останусь, считайте это моей личной просьбой. Если северная зараза у нас и в самом деле какая-то новая, лучше распознать её на одном случае, чем потом на десяти. Это и вам в записи польза, и нам всем спокойнее.
Октавио кивнул сухо.
– Хорошо. Дойду до Цитадели, пошлю людей. Старика заберут в лазарет, к нему приставлю ученика. Если случай покажется ему сложным сверх его разумения, отрядим кого постарше. Большего не обещаю, Кай. Хворь незнакомая, и ни за выживание, ни за способ лечения никто не поручится.
– Этого довольно, мастер Октавио. Благодарю. И вам, магистр.
Вальмонте кивнул.
– Топай, парень. Работа не ждёт.
Я кивнул обоим и пошёл обратно.
По пути голову занимало одно – сколько ни строй из себя независимого, всё равно в нужный час идёшь и просишь у тех, кто выше. Кланяешься, подбираешь слова, ищешь те, что упадут в правильное место. На секунду пожалел, что не лекарь, что в моих руках с виду много, а в этом конкретном вопросе ровно ничего: молот лежит, наковальня готова, угли горячие, а с тюфяком в комнате я бессилен, как любой мужик, который смотрит на больного и не знает, в какую сторону шевельнуться.
Ладно. За спрос денег не берут. Главное, чтоб Алекса прислали – этот парень с того конца ниточки потянет, я в нём уверен. В Алекса я и правда верил больше, чем в любого здешнего лекаря, потому что знал, как он работает: возьмётся – будет рыться, как крот в земле, пока не нащупает корень. Спать перестанет, есть забудет. Из этого крота когда-нибудь выйдет великий целитель.
У двери я постоял секунду, отдышался и вошёл.
Гуннар лежал в той же позе, в какой я его оставил – на боку, ноги поджаты, голова откинута. Глаза открыты, смотрят в одну точку над балкой. Грудь поднималась раз в десять-двенадцать секунд, и почти сразу опадала. Пот на лбу подсох тонкой соляной дорожкой. Тёмные жилы на шее не пульсировали, а стояли ровными шнурами, и это казалось страшнее, чем когда они ходили.
Я опустился на табурет рядом и положил пальцы старику на запястье. Сердце под кожей толкнулось, замолчало, толкнулось снова. Ритм неровный.
– Мастер Гуннар?
Сказал тихо, сам не понимая, зачем: ни ресница, ни уголок рта не дрогнули.
Просидел минут пять. Один раз показалось, что пауза между вдохами затянулась, и в горле встал ком, но потом грудь снова поднялась.
Поднялся. Тяжело, оказывается, когда сделать ничего не можешь, а сидеть надо.
В кузне Ульф стоял у наковальни, лицом к двери, чуть боком, как я ему и велел – охранял в буквальном смысле.
– Кай! Гуннар как, живой?
– Живой, старина. Лежит без памяти. Сейчас придут люди из Цитадели, заберут его в лазарет. Алекса к нему приставят.
– Алекс хороший. Алекс умеет.
– Слушай. Пока не пришли – посиди с ним. Смотри, чтоб дышал. Если перестанет или захрипит совсем нехорошо, зови меня сразу.
Великан подумал, потёр щёку огромной ладонью.
– А ты?
– Начну работу. Времени нет, у постели сидеть не могу. Ты мне нужен будешь, но позже.
– Ладно, – кивнул он твёрдо. – Ульф посидит. Кай работай.
Я хлопнул его по лопатке. Великан пригнулся под притолокой и ушёл в дом.
Минуту я простоял один. Перевёл дух.
В голове сидел старик с открытыми глазами и не отпускал, но и держаться за это сейчас права у меня не было. Двадцать болтов, ночь работы, ещё одна, ещё одна. Левиафан в бухте, Сольфар под горой, Эйра неизвестно где. Если провалюсь в жалость к одному человеку – провалю всё остальное, и Гуннару от этого тоже легче не станет.
Перебрал болванки. Десять штук дикого каменного железа, десять обычного, высшей пробы. Взвесил в ладони сначала одну, потом другую. Дикое тяжелее, плотнее, отдавало в руку глухим, а обычное звенело чище, но было послушнее.
Решение пришло само. Первый болт – из дикого, второй – из обычного. Положу рядом, сравню, как примут кварц и амальгаму. По двум пробам станет ясно, что годится в основу партии, а что в запас.
Выбрал дикую болванку почище, без видимых жилок и трещин по поверхности, и положил на чистый край верстака. Взял из мешка пригоршню звенящего дуба, уложил по дну горна ровным слоем, утоптал ладонью. Добавил ещё.
Поднял правую руку. В Нижнем Котле шевельнулась тёплая тяжесть. Вдохнул из неё, направил поток вверх по руке в кисть. Ладонь налилась жаром, по коже выступила тонкая красная сетка, какая проступает при чистом Ян.
Поднёс ладонь к углям. Открыл.
Огненная Ци хлынула из ладони раскалённым воздухом такой плотности, что угли подо мной зашипели. Через секунду пошёл красный, потом оранжевый, потом по сердцевине кладки перевалил в белый. Жар ударил в лицо. Закрыл подачу и опустил руку. Угли горели глубоким ровным цветом, дуб взялся быстро, без сосновых рывков и стрельбы.
Дёрнул рычаг мехов. Кожа хрустнула, втянула воздух и выдохнула в подовое отверстие. По углям прокатилась волна, на мгновение жар поднялся, потом снова сел. Ещё раз, ещё. Кузня наполнилась сухим теплом.
На верстаке проснулся зверёк. Поднял мордочку, потянулся, треснул довольно. Огоньки на шерсти запульсировали в такт жару.
Я снял с крюка фартук Гуннара, пропахший углем и старым потом, накинул через голову, завязал ремни. Подцепил болванку клещами, занёс над углями и положил на ту полосу жара, где металл прогревается ровно со всех сторон.
Тёмно-вишнёвый. Светлее. Светлее. Когда болванка взяла тот ровный оранжевый с золотистым отливом по рёбрам, который я искал, перенёс на наковальню.
Зверек соскочил с верстака на пол и засеменил вокруг – близко к раскалённому железу не подошёл, но и не отступил, как сделал бы любой нормальный зверь. Уселся напротив наковальни, обвил себя хвостом и уставился на меня круглыми глазёнками. Ждал зрелища как будто.
Молот я выбрал средний – тяжёлый одному не размахать, как ни крути, даже с закалкой. Перед глазами поплыла геометрия болта по чертежу – длина в три локтя, гранёное тело, четырёхгранный наконечник с плавным переходом, хвостовик под крепление в ложе баллисты.
Размахнулся. Ударил.
Молот лёг куда нужно, и железо отозвалось так, как и должно отзываться дикое каменное железо Иль-Ферро – глухо, будто я бил по сырой глине.
[Анализ заготовки: Каменное железо (дикое). Внутренняя плотность неоднородная. Вязкость избыточная. Рекомендовано: применение флюса.]
Знал и без подсказки. Отложил молот, потянулся за баночкой Арно. Сорвал восковую пробку, ковырнул уплотнение. Тёмно-серая пыль внутри отдавала жжёным деревом и серой. Зачерпнул кончиком зубила, посыпал на горячий бок болванки.
Пыль зашипела, растеклась тонкой плёнкой, ушла в поры. Поверхность железа потемнела, потом снова налилась оранжевым, но теперь свет шёл изнутри без тех тёмных пятен, что были до этого. Капризная порода Иль-Ферро присмирела.
Ударил снова. На этот раз молот вошёл в железо, а не отскочил от него. Звук изменился – стал чище, ближе к тому, к какому я привык.
Мышь пискнула одобрительно.
Дальше работа пошла своим чередом. Я вытягивал тело будущего болта. Без молотобойца дело шло вязко: когда у тебя за спиной Ульф с кувалдой, ты задаёшь малым молотом точку, а он добивает с нужной силой, и на двоих укладываешь форму вдвое быстрее, и металл не успевает падать в температуре. Сейчас же я бил сам, и за каждые два удара болванка теряла полтона цвета – приходилось то и дело поддерживать температуру Ци.
Так же пускал Ци в молот через хват, а через ладонь и рукоять в головку. На каждом ударе из стали в железо шёл импульс, какой обычным молотом не выдашь, и это до некоторой степени компенсировало отсутствие второй пары рук.
К пятому разогреву тело болта легло близко к чертежу: гранёное, с ровными скосами, с лёгким сужением к рабочему концу. Хвостовик вытянул в последнюю очередь, тут уже было проще.
Положил заготовку на край наковальни и отдохнул секунд десять.
И тогда в голове щёлкнуло.
По чертежу наконечник шёл с углом в восемьдесят градусов между гранями. Стандартная пирамидка – такие бьют по броне хорошо, но плохо концентрируют усилие в точке контакта. А если сузить угол до пятидесяти пяти, площадь контакта в момент удара упадёт в полтора-два раза. Давление на квадратную долю чешуи Левиафана вырастет соответственно. Кварцевая начинка сработает не на широкой плоскости, а в узкой точке, где её прорвёт в первое же мгновение после того, как она пройдет внутрь.
[Внесение поправки в чертёж: Угол схождения граней – 55°. Прирост пробивной способности: +27%. Риск разрушения наконечника при ударе о броню класса «Левиафан»: +6%.]
Шесть процентов риска против двадцати семи процентов пробоя. Соглашусь.
Подцепил заготовку, вернул в горн, дождался светло-красного на конце под наконечник. Сыпанул чуть флюса. Взял зубило и стал высекать грани под новым углом – тоньше и острее. Железо пошло легче, флюс делал своё. Но без кувалды каждая грань требовала по семь-восемь ударов вместо обычных трёх-четырёх. Где-то на пятой грани я понял, что вспотел.
Дверь скрипнула.
– Кай.
Я не оглянулся.
– Что, Ульф?
– Там дядьки пришли, не лекари. Гуннара взяли под руки, в телегу понесли. Алекса не было. Лица у них… злые, не как у лекарей.
Голос великана звенел тревогой.
Я отложил клещи, положил молот на верстак, заготовку сунул обратно в горн, чтобы не остыла. Вытер руки о подол фартука и вышел во двор.
На улочке стояла густая ночь. Телега уже скрипела колёсами вниз по склону, удаляясь к среднему ярусу. Видно было только спины двух мужиков в плотных плащах, третий шёл сбоку, держа лошадь под уздцы. Гуннара видно не было – лежал в телеге.
Ульф вышел следом, встал плечом к моему плечу. Огромное тело его подрагивало.
– Не переживай, старина. Это не целители, а возчики. Лекари в кузню ночью сами не побегут, телегу гонять – не их работа. Этих прислала Гильдия. В лазарете его Алекс уже встретит.
– Точно?
– Точно. Мастер Октавио сказал.
Великан помолчал, провёл ладонью по щетине на щеке.
– Ульф переживает. Гуннар хороший, правда, не как раньше. Будто другой Гуннар совсем.
– Знаю, старина.
Я сжал ему плечо.
– Я тоже переживаю. Только нам с тобой сейчас остаётся одно – ждать и работать. Если он вытянет – вытянет. От нас сейчас зависит другое.
– Кай прав.
Я хлопнул его по лопатке.
– Пошли в кузню. Без тебя один маюсь, железо больно дикое. Твоя кувалда нужна.
Лицо у Ульфа разгладилось, и он расплылся в той детской улыбке, какая бывает у него, когда он чует, что нужен.
– Ульф поможет. Ульф давно не помогал.
Зашли обратно. Заготовка в горне светилась ровно. Но к серьёзной работе тело уже требовало передышки: спина гудела, в правом плече стояла лёгкая тяжесть от сотен ударов средним молотом.
– Жрать, – сказал я. – Сперва жрать, потом дальше.
Развернул один из свёртков, что принесли пацаны. Лепёшка, баранина, варёное яйцо. Второй свёрток подвинул Ульфу. Тот сел на лавку у стены, развернул тряпицу аккуратно, словно подарок. Зверька ссадил на верстак, отщипнул ему мяса.
Ели молча. В кузне было слышно только потрескивание углей, тихое урчание зверька над куском баранины и наше жевание. В углу негромко пел сверчок, как-то умудрившийся прижиться в этом каменном пекле.
– Кай, – сказал Ульф, не отрываясь от лепёшки. – Как его звать?
– Кого?
– Его. – Великан мотнул подбородком на зверька. – Имя ему надо.
– Думаешь?
– А как же. Без имени нельзя. Он умный. И сам хочет, чтоб его звали как-то.
Я откусил мяса, прожевал.
– Мышь да мышь. Чем не прозвище?
Ульф поморщился, вытер ладони о штанину, поднялся с лавки и шагнул к верстаку. Наклонился к зверьку так, что тот мог достать его носом. Постоял в раздумье. Сдвинул брови.
– Пых, – сказал он наконец.
– Чего?
– Пых. – Великан обернулся ко мне, и лицо у него снова расплылось в улыбке. Повернулся к зверю. – Я буду звать тебя Пых. Ты пыхаешь. Тёплый ты. Пыхаешь огнём.
– Пых, – повторил я, пробуя слово на язык.
Зверёк дёрнул усами, прислушался. Потом в один прыжок махнул на руку Ульфа, пробежал вверх и уселся ему на плече, у шеи. Потёрся мордочкой о щёку великана.
– Хорошее имя, Кай, правда?
Я посмотрел на эту парочку. Громадный детина с рыжей искрой на плече. Лучше и не выдумаешь.
– Отличное имя, старина. Пусть будет Пых.
– Пыыых, – нараспев протянул великан и осторожно потёрся об зверька щекой. – Горячий. Не жгись, Пых.
Зверёк пискнул в ответ. Огоньки на шерсти у него подобрались, ушли вглубь, и шкурка стала тусклее – ближе к простой рыжей мыши, чем к комку пламени.
Я хмыкнул. Не в первый раз замечал за ним такое: скажешь – понимает. Не как зверь, который натаскан на команды, а как кто-то, кто разбирает смысл. Тот же фокус был и в штольне, когда я говорил ему «сиди» или «не лезь», и он сидел и не лез. Компаньон, какого не на каждом рынке найдёшь.
